Город давно окунулся в ночную темень, а двадцатилетний юноша бесцельно бродил по пустынным, будто вымершим улицам. Еще совсем недавно, когда он сошел с поезда, город казался ему родным. Теперь все вокруг было чужое.

На рассвете, бездумно шагая по шпалам, он очутился за городом. Над озерцами, подернутыми вязкой радужной пленкой клубился туман. Откуда-то со стороны Баладжар донесся крик паровоза. Через несколько минут поезд догнал его. Ритмичный стук колес завораживал, тянул к себе. Исламбек подался вперед. «Один шаг, и не будет этой тупой боли, этой дикой ненависти ко всему…»

— Эй, сумасшедший! Пьяница несчастный! — заорал проводник. — Без головы остаться хочешь?

Исламбек отшатнулся, налег на больную ногу и скатился вниз. Хорошо, что песок под насыпью смягчил падение.

Он лежал на спине. Влажная, пропахшая нефтью земля успокаивала. Наливаясь золотым теплом первых солнечных лучей бежали над головой облака. Что-то мокрое ткнулось в ухо. Он с трудом поднял руку, нащупал холодный щенячий нос. Пес взвизгнул от неожиданной ласки, доверчиво лизнул руку и побежал дальше, смешно переваливаясь на толстых коротких лапах.

* * *

Поезд шел вдоль карадагского прибрежья. Глухо гудело море. Из окна вагона были отчетливо видны волны, разбивающиеся о скалы. Грозная эта лавина странным образом возвращала покой бывшему прапорщику. Да, он теперь бывший. Сам себя «демобилизовал» и ехал не в Энзели, как предписывалось, а в Елизаветполь, подальше от города, где оставил могильный холм, заваленный камнями, и свою поруганную любовь.

На горных склонах, верстах в тридцати от Елизаветполя, раскинулось маленькое селение Дагбаши, где жила бабушка Исламбека — Назлы-ханум. Старушка удивилась и обрадовалась внуку. Заметив седые нити на висках, испуганно всплеснула руками и бросилась к тендиру замешивать тесто.

Первые дни Исламбек ел и спал, убаюканный журчащим голосом бабушки. Кормила она его как маленького, угощая парным молоком, медом и яйцами.

Исламбек отдохнул, отоспался. Но стал еще мрачнее. С утра он уходил в горы, блуждал по лесным склонам, пьянея от настоянного на первых заморозках воздуха. Так проходила зима.

Однажды, шагая по тропинке вдоль проселочной дороги, он вдруг заметил зеленую полоску на склоне горы. Там, в глубине, огоньками вспыхивали головки маков, из-под мшистых валунов робко выглядывали фиалки.

Выйдя на проселок, он увидел под старым платаном человека. Привязав осла к дереву и сняв тощий хурджин, человек этот блаженно жевал пендир с лавашом. Исламбек знал здесь всех, но лицо этого старика было ему незнакомо.

Заметив парня, старик улыбнулся и жестом предложил разделить завтрак. Исламбек, вежливо поблагодарив, присел рядом; в этой глуши каждый новый человек был ему интересен.

— Откуда держите путь, отец?

Аккуратно завернув кусок белого сыра в лаваш, старик замотал головой, повязанной темным платком.

— Если начну перечислять, сколько сел проехал на своем осле за эти две недели, устанешь слушать. Видишь, все мое со мной: осел, хурджин и сыр. Я странник. Хочу добраться до святых мест и покаяться. — Он сказал это с какой-то непонятной веселостью. — Люди не верят. Говорят, что в Мекку на осле не доехать. Над Моллой Насреддином тоже смеялись, хотя он был большой мудрец… Мне уже за восемьдесят, я одинок. А история моя ой как не проста. Не знаю кто ты, сынок, но похоже, человек добрый. Хочешь расскажу, как молла освободил луну из неволи?

Исламбек чуть улыбнулся.

— Расскажите…

— Однажды в лунную ночь почтенный молла подошел к колодцу и вытащил ведро воды. Заглянул в колодец, смотрит — луна! Никак молла не мог уразуметь, как это луна сорвалась с неба и упала в колодец. Думал, думал молла, потом хлопнул себя по лбу: «Ой и старый же я болван! Вместо того, чтобы спасать беднягу, стою и размышляю. Надо же ее вытащить скорей». Он побежал домой, принес крюк и, опустив в колодец, стал шарить по дну. Долго шарил и вдруг зацепил камень. Обрадовался молла. Ну, думает, все! Теперь дай бог силы. Дернул, да так сильно, что крюк сорвался с камня и молла повалился на землю. От испуга и боли он закрыл глаза. А когда открыл, смотрит: небо, а на нем — луна! Душа моллы снова наполнилась радостью и он сказал: «Потрудился я немало, но зато освободил луну из неволи». Вот так, сын мой. Мудрый человек был молла.

Исламбеку стало почему-то грустно от этой смешной сказки.

— Что ж ты, сынок, погрустнел? — спросил странник.

— Ничего, отец. Так просто.

— А что же ты не спросишь меня, старого плута, отчего я поведал тебе эту смешную историю?

Исламбек пристально всмотрелся в хитрое, морщинистое лицо странника.

— Не спрашиваешь? А я вот возьму и скажу. Живешь ты в этой богом забытой деревушке, весь зарос и ничего не знаешь. В России-то царя прогнали, а что делать дальше, не знают. Я из Елизаветполя. Там есть такие хитрецы как Хойские, беки Хасмамедовы и другие. Послушаешь — соловьями разливаются. Говорят, что они жизни своей не пожалеют для освобождения мусульман из неволи. И еще говорят, теперь мусульмане сами себе хозяева.

Исламбек помолчал, соображая. Потом вскочил и уставился на старика.

— Отец, вы понимаете, какую весть принесли?

— Пока не знаю, сынок, но чувствую, что нужную. Уж очень ты не похож на сельского человека. И одежда на тебе не крестьянская…

— Значит это Хойские освобождают мусульман из неволи?

— Да, сынок! Вытащили из одного колодца, чтобы утопить в другом, — усмехнулся старик.

— Идемте, отец, к нам в дом. Дорогим гостем будете!

— Э, сынок. С тех пор, как два моих сына легли под Ваном, а старая жена ослепла от слез и умерла, домом для меня стала дорога. Нет, не пойду. У меня нога нелегкая.

— Что вы говорите, отец! Идемте, идемте! Моя бабка Назлы обрадуется! Станет на вас молиться. Вы вдохнули жизнь в сердце ее внука.

С трудом уговорил Исламбек зайти к ним веселого старика с печальными, страдающими глазами. Звали его Сейид Мирза.