Закавказский сейм, разъедаемый внутренними противоречиями, прекратил существование. Но свое дело он сделал — объявил об отделении Закавказья от Советской России. Дашнаки, меньшевики и мусаватисты бросились на поиски иностранных покровителей.

Из шифрованных сообщений Джапаридзе знал, что обстановка в Елизаветполе и Тифлисе приобретает определенность. Тифлисские меньшевики, решившись на открытое предательство, впустили в Грузию немцев и турок. Турецкие войска двинулись дальше, в Азербайджан, оставляя кровавый след от Карса и Александрополя до Дилижана, Казаха, Акстафы…

«Освободители» шли из Персии на Шушу и Евлах. Эривань занял Шукри-паша, которого сопровождал Наджафбек Гусейн-заде. Став вице-губернатором, он организовал погромы в армянской части города. Весть об этом дошла до предгорий Арарата, где сосредоточил свои силы генерал-майор Озонян, которого называли Андроником. Бывший генерал баратовского корпуса, ставший союзником Денстервиля, он разбил турецкие войска и занялся уничтожением мусульманских сел.

В Елизаветполе беззастенчиво и ловко «работал» Нури-паша. В Евлах прибыл крупный турецкий отряд — более семи тысяч солдат. Среди офицеров — не только турки, но немцы и белые. За всем этим угадывались далеко идущие намерения. Барон сообщал, что турки стремятся превратить Елизаветпольский уезд в свой вилайет с собственным административным аппаратом. Первым шагом в этом направлении было создание Гянджинской губернии.

Дальнейшие шаги задерживались — мешал мусульманский национальный совет, находившийся под влиянием Мамед Эмина. Нури-паша требовал ликвидации совета, его горячо поддерживал Ризабек Селимбеков. Барон считал этого короля цветов, выращивающего орхидеи и с пренебрежением говорящего о политике, одним из самых доверенных людей Энвер-паши, резидентом по Азербайджану…

Мамед Эмин отлично понимал, что идет против течения. Однако, выступая перед внушительным меджлисом, спешно созванным Нури-пашой, он постарался внушить залу тревогу за судьбы азербайджанского народа. Его слушали. Слушали все эти беки, ханы, полковники и генералы, целое полчище принцев — отпрысков Каджара. Но от этой тишины в зале веяло холодом и снисходительностью — вежливая дань авторитету главы мусаватской партии, его уму и прошлым заслугам. А иттихадисты — правое крыло панисламистов — вообще не желали его слушать.

Мамед Эмин, обладавший редкой интуицией, держался с достоинством. Когда он шел по проходу, поглаживая седую прядь над багровым от волнения лбом, многие в зале переглянулись. Положим, здесь, в Гяндже, с ним можно не очень считаться, но разве он не остается лидером партии? Настораживало и то, что Мамед Эмин вежливо, но решительно отклонил приглашение самого Нури-паши «осчастливить своим присутствием» званый вечер, сообщив, что в тот же день отбывает в Баку. Попробовали в перерыве хоть что-то выудить у секретаря партии Аббас Кули. Секретарь, не разжимая тонких губ, лишь пожал плечами.

Да, можно было лишить Мамед Эмина поста председателя, но даже противникам приходилось считаться с авторитетом признанного лидера партии. Все ждали, что в речи он непременно коснется недобрым словом новоявленного председателя. Они не прочь были раздуть неминуемую ссору Мамед Эмина с ханом Хойским. Однако Расул-заде снова обманул ожидания. Он с сочувствием отозвался о тяжелой ответственности, возложенной на Фатали-хана и призвал к единству.

В зале волновались. Нури-паша покинул собрание, чем-то явно озабоченный. Мамед Эмин, прощаясь, публично пожал руку Фатали-хану Хойскому…

Над разогревшимися крышами Гянджи повеяло, наконец, вечерней прохладой, ароматами остывшей степи, горячего чурека, раскаленных самоварных угольков.

Вестибюль губернаторского дворца заполнялся гостями. Отражаясь в сверкающей глади паркета, медленно плыла по кругу людская карусель. Можно было подумать, что все заняты лишь одним — предвкушением праздничного ужина.

Ужин и в самом деле был хорош. Но Ферик Нури-паша упорно хмурился, с подчеркнутой вежливостью отвечая на любезности Фатали-хана. Только неугомонный Ризабек Селимбеков, живо жестикулируя, говорил и говорил, будто не замечая молчания Нури-паши.

На него посматривали. Смуглое под красной феской лицо с резкими, жесткой лепки, чертами, как и непостижимо стремительная карьера, привлекали многих. Взлет генерала объясняли влиянием младшего брата, некоронованного султана Турции Энвер-паши, которому, дескать, выгодно было двигать старшего и заодно держать подальше от Стамбула.

Но говорили и другое. Нури-паша обладает несравненными талантами в сфере интриг и шпионажа, что он, совершенно не выносящий крови и ран, блестяще владеет искусством организации погромов. Именно поэтому ему придан целый корпус пантюркистских эмиссаров, разведчиков и диверсантов, которые все глубже проникают в Азербайджан и Дагестан.

Отсвет загадочной личности Нури-паши лежал и на его собеседниках. Впрочем, знающие люди и без того с интересом поглядывали на Селимбекова, повторяя его знаменитые слова: «Ах, не говорите мне о политике! Мое дело — цветы». Мамед Эмина он ненавидел и лишь ждал случая. Но и сегодня, когда случай как будто представился, он промолчал. Цветы приучили его к терпению и осторожности…

О Фатали-хане Хойском говорили, что в Гянджу он попал из персидской провинции Хой, что ханское происхождение его весьма сомнительно, что при царе он был просто присяжным поверенным. Любопытно, однако, что Мамед Эмин, не очень-то благоволивший Фатали-хану, не однажды пытался использовать эту фигуру в сложных политических ходах. Как-то Мамед Эмин бросил в запальчивости, что единственное достоинство хана Хойского — твердолобость.

— Не понимаю, господа, — продолжал оправдываться Ризабек, — в чем мы виноваты? Аллах свидетель, я всей душой почитаю уважаемого Мамед Эмина. Но его сегодняшняя речь! Уму непостижимо. Позволить себе такое! — Он покосился на Фатали-хана. — Назвать Азербайджан малым ребенком, которому грозит гибель. К примеру, вы, дорогой Фатали-хан… Вы поняли, что он сказал о вас?

Фатали-хан чуть заметно кивнул.

— Да, Ризабек, понял.

Ризабек не почувствовал, что Хойский насторожился и упорно пытался разговорить собеседников.

— Я понимаю, он раздражен, устал от неудач. Но кому, собственно, сейчас легко? Большевики оторвали нас от родных гнезд, натравили армян на мусульман… Ужас! — Он истерически вскинул руки. — Я плохо разбираюсь в политике и не член партии. Что нам, беспартийным, нужно? Покой. Порядок. Уважение к законам предков. А тут упреки, угрозы… Да кто нам может угрожать, когда за нами великая Турция! Непоколебимая Германия! Не так ли, эфенди Ферик?

Генерал, заложив руки за спину, отошел от окна. Его твердо сжатые губы тронула едва заметная улыбка.

— Мы, турки, лишь исполняем свой долг. Свой долг единоверцев, Ризабек. Думаю, не следует так переживать из-за не совсем обдуманного заявления Расул-заде.

— Чего вы хотите, господин Ризабек? — вмешался хан Хойский. — Вы так откровенно радуетесь роспуску национального совета. Неужели только потому, что его возглавлял Расул-заде?

Ризабек изобразил удивление.

— О, вы меня неправильно поняли. Мудрость Мамед Эмина…

Фатали-хан замедлил шаг, и оказавшись за спиной генерала, спросил в упор:

— Вы хотели бы вернуться в Баку?

— Разумеется. И не сомневаюсь…

— В таком случае, — холодно, свистящим шепотом оборвал Фатали-хан, — я не советовал бы вам так (это «так» прозвучало почти угрожающе) склонять имя лидера партии, в которой я имею честь состоять, гос-по-дин Селимбеков.

Генерал сделал вид, что не слышал этого напряженного диалога.

— Господа, эфендиляр. Мне кажется, перерыв затянулся. Не угодно ли вам, господин Хойский, продолжить заседание. Огласить имена членов нового правительства?

Хойский побледнел. Он всегда бледнел в минуты напряжения или растерянности.

— Мне? Но я… Я не имею полномочий премьера.

Нури-паша чуть склонил голову, увенчанную феской.

— Да, но скоро вы их получите. Надеюсь, вы не возражаете против наших рекомендаций?

— Понятно, генерал.

Фатали-хан щелкнул каблуками. Деловито зазвонил колокольчик, возвещая конец перерыва.

Провожали Мамед Эмина лишь несколько близких друзей. Но и те ушли, не дожидаясь отхода поезда. Чтоб не видеть эту быстро таявшую группу, Мамед Эмин задернул занавеску, выбрал место в затененном углу. Даже для них он не представляет интереса. Что-то ироде мертвого льва, который все-таки лучше живой собаки… Сегодня вечером они будут голосовать за новое правительство Хойского.

Что ж, он не обманывался насчет коллег по партии. Ограниченные, косные, они нередко острили за спиной по поводу его, Мамед Эмина, интеллигентности: «Наш просвещенный председатель…» Неужели им ближе чванливый Исмаилхан Зиатханов — мастер убийств и насилий, в промежутках между кровавыми расправами ревностно творивший намаз?

Если бы большевик Ленин не был блестящим философом и экономистом, вряд ли ему удалось бы повести за собой интеллигентных соратников, многомиллионный народ России. Распустить национальный совет, не посоветовавшись с Мамед Эмином, его создателем! Стадо, оставшееся без пастуха. Безмозглые авантюристы, ослепленные алой феской Нури-паши. И все во имя «народа». Несчастный, сбитый с толку, продаваемый и предаваемый народ… Ох, как прав Нариманбек. Как он прав. Но обратной дороги нет.

Мамед Эмин вздохнул. Аббас Кули осторожно дотронулся до его руки.

— Может быть, лучше лечь? Вам нехорошо?

Расул-заде ничего не ответил. Светлые глаза упорно смотрели на спутника. От этого напряженного, немигающего взгляда Аббас Кули стало не по себе. Он с усилием отвел взгляд, повернулся к окну.

Больше часа в одном купе, а он молчит. Будто случайные попутчики, с обидой думал он, с завистью прислушиваясь к оживленному говору за стенкой. Всегда так. Не поймешь, слышит он тебя или думает о своем. А ведь сколько лет вместе! Все думают, что он, секретарь партии, знает своего председателя вдоль и поперек. «Да, конечно», — подтверждал он. Но это неправда. За годы работы Аббас Кули убедился, что председатель доверяет ему, даже по-своему дорожит. Насколько он, вообще, может кем-либо дорожить… Однако он ничего не может предугадать, проникнуть сквозь неизменную маску сдержанной деловитости.

Почему он молчит второй час? Вспоминает свое выступление? Думает о том, что ждет их в Баку? Жалеет, что затеял этот никому не нужный отчет в провале, последствия которого и так очевидны? Чего собственно добивался он этой встречей в Гяндже? Скорее всего опасался, что его сочтут трусом, ушедшим от ответственности. А они — все эти Хойские, Рафибековы, Хасмамедовы — с нетерпением ждали, когда он кончит, речь его была для них, как затянувшаяся молитва над покойником. Кажется, заснул…

— Вы не помните, милейший, — негромко спросил Мамед Эмин, — кто из русских писателей сказал, что воровство — это честолюбие, призвание, фантазия, изобретательность? И вдохновение?

Кязим-заде качнулся вперед, с усилием стряхивая дремотное бездумье. «Не спит. Слава аллаху, заговорил. Вопрос, как всегда, неожиданный. Причем тут воровство?»

— Нет. Не помню.

Мамед Эмин продолжал, не поднимая темных, чуть подрагивающих век.

— Ничего подобного я в них не обнаружил. В тех, кто остался в Гяндже. Мелочь. Все на поверхности. Своя шкура. Свой живот. Свой карман. А я всегда считал, что партия сильна идеями, идеалами, высокой целью…

Зачем он говорит эти красивые слова? Идеи — это хорошо. Но к идеям и к высокой цели нужны миллионы, которых у него нет и никогда не было. Маленький одноэтажный домишко в Баку. Ничего, кроме светлой головы не унаследовал от предков…

— Да-да… У вас хорошо прозвучало, — сказал он вслух, — что Азербайджан — новорожденное политическое дитя, что его еще нужно довести до совершеннолетия. Точно и образно.

Бронзовое лицо Мамед Эмина оживилось.

— Им этого не понять. Но я всегда верен себе, Аббас Кули. Да, у меня нет счета в банке. И розовых плантаций нет. Но ни за какие миллионы я не пойду на народ со штыками. Это мой народ.

«Не хватало, чтобы он читал мысли», — Аббас Кули отвел взгляд в сторону.

— Никогда не пойду. Когда-нибудь, когда нас не будет и сегодняшний день станет историей, нас будут судить совсем другие люди. Так вот Мамеда Эмина Расул-заде в этом никто не обвинит. В ошибках — да. А в этом…

И вдруг Аббас Кули почувствовал жалость. Да, жалость к этому седому, страдающему бессонницей человеку. Только сейчас он понял, какая боль скрыта за внешней невозмутимостью, как пристрастно и жестко судит он каждый свой шаг по пути к поражению…

Вам худо, почтенный. Очень худо, думал Аббас Кули, дрожа от обиды за этого умного, гордого, дальновидного человека. Ему хотелось говорить, спорить, доказывать, что все не так. — Зачем вы позволили себе (он даже мысленно не смел обратиться к Мамед Эмину на «ты») этот поклон хану Хойскому? У меня в портфеле запись вашей последней речи. Запись, которую я должен сохранить для истории. Вы сказали: «Под тяжестью возложенной на него ответственности выступает сейчас перед вами Фатали-хан Хойский. Вы видели его лицо? Никто и никогда не видел его таким. Ему необходимо ваше доверие в этот грозный момент битвы…» И дальше, «Уход со сцены учреждения, бывшего отчасти народным представительством во временной столице Азербайджана Гяндже, — это отступление демократии и успех реакционных сил…» Хан Хойский побледнел, услышав замечание Нури-паши. Тот велел быстрее «кончать болтовню». Это о вашей речи, дорогой Мамед Эмин. А Хойский побледнел не столько от ответственности, сколько от страха перед новым повелителем. Но вам, дорогой Мамед Эмин, я этого никогда не скажу. Я искренне ценю ваш ум, ваши высокие идеалы…

— Не согласны? — Мамед Эмин снова в упор посмотрел на секретаря.

Аббас Кули встал.

— Хочу закрыть окно. Дует.

Он снял пиджак, лег и решительно повернулся к стене.