Партнер Сомова сыграл свою роль не хуже профессионального актера. Выйдя из комендатуры, он быстро зашагал к стоянке экипажей у кинематографа «Форум».

— В комитет фронтовиков, на улицу… — крикнул он извозчику. — И побыстрее.

У знакомого подъезда стояли красноармейцы. Пассажир закусил губу, тронул извозчика за плечо и назвал другой адрес.

Лишь утром Авакян узнал, что отпущенный им пьяница — бывший подпоручик Дмитрий Афанасьевич Голубицкий. В Баку он попал неведомо откуда, быстро стал своим человеком в союзе безработных офицеров. В дни мартовского мятежа командовал ротой Дикой дивизии, затем перешел на нелегальное положение. Озлобленный неудачами, он был готов на все. У меня, говорил он, свои счеты с красными. В семнадцатом году крестьяне сожгли его имение, расправившись с отцом, известным своей жестокостью.

В тот вечер подпоручик Дмитрий Голубицкий выпил лишь пару стопок водки. Зато долго и старательно спаивал Сомова. Сомов нужен был как прикрытие, приказ об аресте Шаумяна он привел бы в исполнение сам. Помешала случайность…

Голубицкий понимал, что Сомов его выдаст. Нужно было уходить, прятаться, снова выжидать, обдумывая план мести. Не дозвонившись, он направился прямо в Теремок — явочную квартиру Дегтяревских.

Джунковский, еще заспанный, хмельной, долго не мог сообразить о какой опасности говорит Голубицкий.

— Кто задержан? Кем задержан?

— Сомов. В комендатуре. Вместе с приказом.

Последние слова отрезвили Евгения Петровича мгновенно. Человек быстрых реакций, он сразу вспомнил, что в бумажнике спрятаны два пропуска на выезд из города, заранее добытые в Военно-революционном комитете Кавказской армии.

— Минутку подождите, Голубицкий. Я сейчас.

Он вернулся умытый, благоухающий одеколоном, деловой.

— Повторите, пожалуйста, Дмитрий Афанасьевич. Меня интересует Сомов. Задержали? Ясно. Благодарю вас. Вы настоящий друг, — он энергично пожал вялую руку Голубицкого. — Сейчас я распоряжусь, вам принесут кофе.

Он скрылся за портьерой, где сидела у машинки Светлана. По ее напряженному лицу Джунковский догадался — подслушивала, встревожена. Терпеть он этого не мог, но именно сейчас обострять отношения не следовало.

— Вы чем-то взволнованы, Светлана Тихоновна? — он поцеловал ее в морщинку на лбу. — Ничего особенного. Просто одного из наших коллег задержали. К счастью, он не посвящен в планы. Прошу вас не говорить супругу, не стоит его волновать. Все в порядке. Вас проводит господин Голубицкий. — И сладким шепотом в самое ухо: — Не могу придти в себя от изумительного сна.

Светлана машинально кивнула на дверь. Мысли ее целиком были поглощены невеселыми известиями. Не девочка, она сознательно шла на отношения с Джунковским. О нем столько говорили! Кружила голову возможность попасть в высший свет, в это общество избранных. Пусть он немолод и так пошловато сюсюкает… Что ж, он, пожалуй, не хуже других. Жизнь так пресна и монотонна… Однако Джунковский взволнован. Это пахнет Чека. Ужасно!

Через час Голубицкий подъехал на фаэтоне к воротам Теремка. Супруги Ермаковы уже ждали.

Джунковский почувствовал облегчение. Пусть Голубицкий их проводит и вернется. Если с Ермаковыми все будет в порядке, значит происшествие в Мулен Руж не имело последствий и Сомов не признался. Возможно, еще удастся использовать замешательство властей и склонить делегатов на свою сторону. Пусть арестовать Шаумяна сразу не удалось. Остается митинг. Решение об аресте примут делегаты.

Беспокойство Джунковского передалось хозяевам. Роняя посуду, они поспешно убирали все со стола, бегали к окнам. Светлело. По Станиславской началось движение. Шли войска. Ехали грузовики и фаэтоны. Зазвонил телефон. Джунковский вздрогнул. В комнату вбежали Дегтяревские, застыли в ожидании. Евгений Петрович взял трубку:

— Да-да, Дмитрий Афанасьевич. Это я. Ну… Ясно, ясно. Действуйте, голубчик. — Он повесил трубку, улыбнулся хозяйке. — Господа, все хорошо. Сейчас подъедет подпоручик Голубицкий. Передайте, чтобы он ждал меня здесь. Я заеду в гостиницу и скоро вернусь. «Ундервуд», пожалуйста, в подвал. Машинка нам еще понадобится.

— Не извольте беспокоиться, Евгений Петрович. Все будет сделано, — заверила хозяйка.

Но хозяин дома не был таким легковерным. Он видел, как напряжен Джунковский, как он торопится уйти.

Джунковский огляделся, свернул за угол. Долго шел пешком, пока не показался извозчик. Не торгуясь, сунул крупную купюру, прыгнул на подножку.

— В Кишлы. Очень спешу. Гони, голубчик, гони.

Супруги Ермаковы сошли с фаэтона раньше, за два угла от дома.

— Господа, — попросил Голубицкий, — как только войдете в квартиру и убедитесь, что все в порядке, откройте окно. Пусть Светлана Тихоновна махнет платком. Я буду медленно ехать по той стороне улицы.

— А в чем дело? — Ермаков насторожился.

Голубицкий пожал плечами.

— Осторожность, сударь. Элементарная осторожность. Велел Евгений Петрович.

Светлана презрительно фыркнула.

— Все как в романе с сыщиками! Столько предосторожностей из-за того, что арестован один пьяный дурак. Глупо!

Ермаков изумился.

— Светлана, милая, что это значит? Почему ты так раздраженно разговариваешь с господином Голубицким?

— Ах, Саша. Все ваши бесконечные совещания — воздушные замки, не больше. Умоляю, идем скорее домой. Я устала, устала от всего. — Она тяжело оперлась на руку мужа и, проводив взглядом Голубицкого, добавила негромко: — Знаешь, когда Евгений Петрович услышал, что арестован Сомов, на нем лица не было. Вот не думала, что человек, рассуждающий с апломбом, может так праздновать труса. Куда ни шло, когда боится женщина…

— Светлана, ты многого не знаешь. Речь идет не только о Джунковском, о всей организации.

— Возможно. Я все думаю о вчерашней истории. Если бы красные догадались, что их агента усыпили мы, это могло плохо кончиться.

— Не спеши с выводами, цыплят по осени считают. Дотянуть бы до митинга, там все изменится…

— Перестань! Ты же военный человек, Саша. Неужто ты веришь в затею Евгения Петровича?

— А разве не ты пела ему дифирамбы?

— Мне простительно. И потом я не пела, а только подпевала всем вам, — сердито ответила она.

— Поздно, милая, отступать. Надо идти до конца.

— Что ж…

Они пошли к двери. Светлана Тихоновна вытащила из сумочки ключ, вставила в замочную скважину.

— Ну вот, милая, мы и дома. Если бы ты знала, как я устал…

Они вошли в прихожую. Ермаков закрыл дверь, нащупал выключатель. Вспыхнул свет.

— Ой, мама! — Бисерная сумочка Светланы мягко шлепнулась об пол.

В просторной прихожей стояли люди в кожанках с красными повязками на рукавах.

— Спокойно, господа Ермаковы, — Исламбек поднял маузер. — Давно ждем вас. Долго, долго гуляете.

Ермаков внушительно выпятил грудь.

— Извольте объяснить, что это значит, товарищи? Как вы сюда попали?

— Прошу поднять руки и не двигаться. Аслан, обыщи. Обрати особое внимание на сумочку дамы. Может, у нее там хранится еще доза снотворного. — Светлана вздрогнула. — Я кому сказал: руки вверх?

Калантаров сделал шаг вперед. Муж и жена подняли руки. Обыск, однако, ничего не дал. Нашли лишь эсеровские партийные билеты и около трехсот рублей.

— Теперь прошу в комнату, господа, — уже спокойнее сказал Карабаглы.

Ермаков держался спокойно, Светлана же еле двигалась. Их проводили в комнату, вежливо попросили сесть. Исламбек положил перед Ермаковыми два ордера.

— Я уполномоченный Чека. Это ордера на ваш арест.

Ермаков запротестовал:

— Не имеете права. Я капитан второго ранга, офицер.

— Знаю, господин капитан второго ранга. Знаю, что вы член партии социал-революционеров.

— Наконец, я депутат Бакинского Совдепа.

— И это знаю. Ордера на арест подписаны председателем Совдепа и наркомом по внутренним делам.

— За что вы нас арестовываете? — пролепетала Светлана, стараясь поймать взгляд Исламбека.

— На этот вопрос я отвечу вам в Чека.

Светлана поднялась, сказала мягко:

— Я подчиняюсь. Встань, Саша. Думаю, они во всем разберутся. Ничего дурного мы не сделали.

* * *

Голубицкий долго следил за окном, оно не открывалось. Прошло пять минут, четверть часа. Когда у подъезда остановился автомобиль с красногвардейцами, он все понял. Уже сворачивая за угол, обернулся: Ермаковых усаживали в автомобиль.

Голубицкий сел в фаэтон и поехал в «Европу», не подозревая, что шеф уже покинул город.

* * *

Перед вторым допросом Ермаков потребовал бритву, мыло и чистое полотенце. Удивился, когда в камеру принесли не только все, что он просил, но и зеркало в серебряной оправе.

Гладко выбритый, подтянутый он сидел напротив Джапаридзе, не отрывая глаз от его лица. Народный комиссар внимательно просматривал жалобы, написанные им в камере.

То неожиданное обстоятельство, что допрашивать его будет теперь сам Джапаридзе, нарком внутренних дел, кажется, прибавило Ермакову значительности. Он был почти спокоен.

Еще в камере, тщательно продумав ход допроса, он прокрутил в памяти все детали последних событий. И пришел к выводу, что любые обвинения могут быть основаны лишь на догадках и предположениях. Особенно после того, как обыск в квартире ничего не дал. Ужин в Теремке? Но соседи подтвердят, что были именины с музыкой и пирогами. Светлана лишнего не скажет, в ней он уверен. Следовательно, держаться надо твердо — все отрицать. За его плечами безупречная служба на «Ардагане» и в Центрокаспии. К тому же он депутат Баксовдепа.

— Вы не представляете, Ермаков, как мне легко разбить вашу позицию, — вдруг сказал Джапаридзе, будто он внимательно выслушал весь его внутренний монолог. — Кто еще готовил этот… великий переворот?

Не дождавшись ответа, он встал, одернул гимнастерку.

— Ай-яй-яй! Чем же вас купили, Александр Андреевич? — он с интересом рассматривал арестованного.

Ермаков почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Так бывало с ним в минуты крайнего напряжения.

— Позвольте… Не понимаю. Не могу, к сожалению, ответить на этот нелепый вопрос.

— Гм, к сожалению… К сожалению, вы почти правы. К вашему сожалению! — Он уперся в Ермакова презрительным взглядом. — Как бы вы ни старались сыграть крупного политического деятеля, вы всего лишь авантюрист. И мелковатый. Ну? Вы мне, или я вам расскажу о тех, кто бывал у вас, и о тех, кого обрабатывали вы? И о тех, наконец, кого развлекала ваша супруга.

— Вы не смеете, — дернулся Ермаков.

— Нет, я смею, Александр Андреевич. Потому что, в отличие от вас, я — революционер, и защита пролетарской революций для меня дело святое. — Он обернулся к Карабаглы. — Материалы на Джунковского.

— Готовы, товарищ нарком.

Алеша открыл папку, полистал бумаги.

— Итак, Ермаков, слушайте. Ваш покровитель Джунковский Евгений Петрович, с которым вы заранее праздновали победу…

Ермаков вздрогнул, опустил глаза.

— Так вот, Джунковский — действительный статский советник. Монархист. Двоюродный брат бывшего помощника бывшего его императорского высочества великого князя Николая Николаевича, сенатора, егермейстера Николая Федоровича Джунковского. Далее — он агент Денстервиля. Достаточно или еще рассказать о последней встрече? А может, напомнить вам, как и через кого вы собирались осуществить арест Шаумяна?

Ермаков обмяк. Вся выстроенная им схема поведения, тщательно обдуманные ответы показались ему наивными. И еще он подумал, что рискованная игра, в которую он ввязался, вряд ли принесла бы что-то лично ему. Выиграл бы не он, а этот мерзавец Джунковский, который, конечно, успел удрать. Похоже, Теремок раскрыт. Остается? Остается одно: держаться с достоинством.

— Вы не должны так, — хрипло, превозмогая тошноту, сказал Ермаков. — Я готов к допросу, а не… не к оскорблениям. Я депутат Баксовдепа, капитан второго ранга. Это произвол.

— Ну-ну, — Джапаридзе подался вперед. — Достоинство? А ведь было, Ермаков, достоинство. Было. Я помню вашу речь перед матросами. Вы говорили о верности революции. Клеймили предателей. Пре-да-телей! И если бы сейчас вы так же прямо отстаивали свои идеи, свое право на борьбу с нами, я бы стал честно спорить. Я мог бы уважать вас.

— Вы обязаны выслушать. Моя биография, моя служба на «Ардагане»… Преданность… У меня прочное алиби.

Джапаридзе с силой опустил руки на стол.

— Алиби не будет. Ни теперь, ни через десять, ни через пятьдесят лет, Ермаков. К тому времени у советского государства будет своя история. Героическая история. За нее сегодня мы платим кровью, и она будет, Ермаков. Я в это верю, слышите? В этой истории останутся и следы вашего… алиби, как отпечатки пальцев фальшивомонетчика. Когда вы там, на своей конспиративной квартире в Теремке, подсчитывали свои силы, оружие, патроны, вы не учли главного — этой нашей веры. Шаумяна, Азизбекова, Фиолетова, моей. Алиби не будет, Ермаков. Ни у вас, ни у ваших сообщников — таких, как монархист Дегтяревский. Да, он тоже арестован.

Александр Андреевич опустил голову и пролепетал невнятно:

— Я готов ответить. Если вас интересует…

Алеша посмотрел на часы, небрежно толкнул к Ермакову стопку его жалоб.

— Не интересует. — Кинул Карабаглы: — Допросите еще раз Светлану Ермакову-Докучаеву. Если понадобится — организуйте очную ставку. Мне с господином Ермаковым говорить не о чем.

Услышав за спиной шаги конвоира, Ермаков тяжело поднялся и, ловя ртом воздух, протянулся к графину с водой. Исламбек молча подвинул ему хрустальный стакан с отбитым краем. И Ермаков увидел вдруг холеную руку Джунковского, такой же вот стакан с шампанским, поднесенный к губам жены, ясно увидел ее вскинутое дразнящее лицо… Боже, какая низость!

Как только арестованного увели, Исламбек поспешил за Джапаридзе. Нашел его у подъезда. Джапаридзе ждал машину, рассматривая свою мокрую от дождя ладонь.

— Извините, — сказал Исламбек торопливо.

— Что еще случилось? — Джапаридзе с видимым сожалением отряхнул руку.

— Понимаете… Я, конечно, не имею права отказываться. Но лучше, если второй допрос Ермаковой проведет Бехбуд Шахтахтинский. Я не могу видеть слез. Он ведь профессиональный следователь, товарищ Джапаридзе. Опыта у меня нет. И опять начнутся женские штучки. Я час бился, пока она назвала Теремок, а дальше…

Джапаридзе сочувственно покивал головой.

— Рад бы, Исламбек, но у Бехбуда дел по горло. Еще мартовская история. Что касается твоих способностей, то, пожалуйста, не скромничай. Думаешь, Теремок мало значит? Ты еще сам не знаешь, что можешь. Надо учиться, ты — чекист. Раскручивай клубок до конца, а насчет женских штучек… Что ж, держи ухо востро. Дама она весьма приятная. И отличная актриса.

— Понятно, товарищ нарком.

— Давай, Ислам. Защищай революцию.

Джапаридзе уехал. Когда Исламбек вернулся, в кабинете уже ждала Ермакова. В этой поблекшей, с блуждающими глазами женщине трудно было узнать Светлану. Не ожидая приглашения, она села на стул и упрямо смотрела мимо Исламбека.

— Может быть, вы, наконец, объясните, — она трагически вскинула брови, — чем я так прогневала Советскую власть? Неужели дошло до того, что начали арестовывать женщин? И зачем тут конвоир с оружием? Это угроза?

Карабаглы взглянул на Аслана. Аслан поклонился и вышел. Исламбек долго молчал.

— Я должен еще раз допросить вас, — сказал он просто. — Но из уважения к вам, женщине, я нарушу правила. Если угодно, задайте вопросы вы. Я постараюсь на них ответить.

Такого оборота Светлана не ожидала. Она приготовилась к крикам, оскорблениям, унизительным намекам. Что это: ловушка?

— Я жду, Светлана Тихоновна, — спокойно произнес он. — Не будем терять времени.

— У меня нет вопросов. Пожалуйста, делайте свое дело. Ведь за муки, которые вы причиняете мне, вас ждет награда.

Исламбек нахмурился. Начинаются штучки.

— Зря вы играете в слова. Ваши муки никому не нужны. Наше дело — оградить республику от ножей, нацеленных ей в спину.

— Но при чем здесь я? Я женщина и совсем не политик. И уж тем более не «контра», как у вас выражаются. За что же меня арестовали, за что?

Исламбек долго искал короткий и точный ответ на этот прямой вопрос, но так и не нашел.

— За контрреволюционную деятельность.

— Я? — Она вскочила со стула.

— Не надо сцен, Ермакова. На меня это не действует. Я знал вашего отца, капитана первого ранга. Он часто бывал у нас дома и восторженно рассказывал о веселой и шаловливой девочке. — Светлана закрыла лицо руками. — Это было совсем недавно. Он вас очень любил, ваш отец. Называл умницей. И очень переживал, что вы в восемнадцать лет вышли замуж за капитана третьего ранга Ермакова. Если я не ошибаюсь, капитану тогда уже было лет сорок.

— Вы… вы… — забормотала она. — Это вас не касается.

— Пожалуй. Но мне было по-человечески интересно, кем стала умная и счастливая девочка? Наверно, вам были неприятны встречи со мной. Вы всегда старались уйти. Почему? Я видел, как смотрят на вас мужчины. В общем, не совсем деликатно. А вам это, видимо, нравилось, и скрываться от них вы не торопились.

Я думал… Неужто я внушаю вам страх только потому, что я «красный», как называют нас. Но ведь и ваш муж депутат Баксовдепа? — Исламбек почувствовал, что уходит в сторону от чего-то важного. — В общем, боялись вы меня потому, что совесть была у вас не чиста, Светлана Тихоновна. Мне, правда, было обидно, что вы путаетесь с авантюристами типа Джунковского… А сейчас пытаетесь играть слабую, беззащитную женщину.

— У вас нет оснований так думать обо мне. Вы не имеете права. Я… — она не договорила.

Исламбек следил, как ее тонкие нервные пальцы мнут кружевной платок.

— Знаете, Светлана Тихоновна, мне очень не хотелось бы ошибиться с вами. Я честно стараюсь понять, кто вы, к чему стремитесь. Дело совсем не в том, что вы — дворянка. Я тоже сын бека. Ради чего вы играете с огнем? Мы разрушили вашу семью?

— Нет.

— Вас выселили из квартиры?

— Н-нет.

— Вас лишили возможности работать, отняли кольца, конфисковали эти дорогие ваши меха?

— Нет. К чему вы это…

— Чем же вас обидела Советская власть? Посягнула на ваше достоинство? Преследовала мужа?

— Н-нет. — Ермакова встала.

— Сидите. Мне, собственно, все и так известно. Известно, с кем вы встречались в Мулен Руж, почему подсунули снотворное нашему сотруднику, как очутились в Теремке и о чем беседовали с господином Джунковским… Все это теперь неважно. Но неужто вы и вправду думали, что так легко арестовать товарища Шаумяна и совершить переворот? Ладно…

Он снял трубку.

— Пришлите конвой.

Ермакова вскинула брови.

— Это что? Вы не хотите меня допрашивать?

— Не хочу. Я вам не верю.

— Вы не имеете права! Я скажу, все скажу. Вы слышите? — Она всхлипнула.

— Отставить конвой, — сказал он в трубку и подал Ермаковой стакан. — Успокойтесь, пожалуйста.

Она сделала несколько глотков, платочком вытерла углы губ.

— Мне действительно двадцать лет, господин Карабаглы. Вы точны. Поверьте, я ьсе понимаю. Но я запуталась. Если вы готовы мне поверить… Завтра, на десять утра назначен митинг. Это на бульваре, против дома Исабека Гаджинского.

Светлана рассказывала коротко и точно. Исламбек слушал, поражаясь ее осведомленности, глубине характеристик и уму — трезвому, с изрядной долей цинизма.

— Вот и все. — Она вздохнула. — Я ничего не хочу, господин Карабаглы. Устала.

— Только один вопрос. Где может быть господин Джунковский?

— Полагаю, этот Бонапарт сбежал.

* * *

Исламбек сразу же отправился в гостиницу «Европа». Его интересовал десятый номер на втором этаже. Как и следовало ожидать, Джунковского там не было.

Под утро он вывел свой отряд из казарм и занял Губернаторский сад. Часть отряда во главе с Асланом он оставил в саду, другой приказал занять позиции в Крепости, сразу за гостиницей «Лион». Сам же, отобрав лучших бойцов, поскакал к пристани «Кавказ и Меркурий».

Глухо и тревожно кричали гудки. Начал завод братьев Нобель. К нему присоединили свои голоса заводы Хатисова, Шибаева, Ротшильда, Бенкендорфа. К бульвару потянулись какие-то люди. Они собирали вокруг себя публику и громко читали составленную кем-то резолюцию.

«Общее собрание Каспийской флотилии просит товарищей рабочих и фронтовиков делегировать по одному человеку от каждых двух сотен рабочих и по одному красноармейцу от каждой роты или батареи на общий митинг, созываемый для обсуждения и обмена мыслями по вопросу о текущем моменте и охране города от неприятеля. Местом митинга назначается Морской бульвар. Время — среда, тридцатого мая по старому стилю, в десять часов утра.

На некоторых заводах эсерам и кадетам удалось провести выборы делегатов. Многие, однако, недоумевали: почему вдруг выборы? Кто их назначил? В Совнаркоме и Бакинском Совдепе звонили телефоны. Всем отвечали, что никаких выборов не будет и что назначенный якобы митинг — провокация.

Исламбек расставил пикеты в районе пристани, приказав останавливать приходящих и, если они окажутся делегатами, объяснять, что митинг не состоится. Так удалось вернуть на заводы около ста делегатов.

* * *

На канонерскую лодку «Ардаган» поехали Ширвани и комиссар портового участка. Они очень быстро выяснили, что никакого собрания на корабле не было. Как же в город попали бланки «Ардагана»? В кают-компанию пригласили капитана, комиссара корабля и председателя матросского комитета. Ширвани показал им несколько бланков, попросил прочесть.

— Народный комиссар по внутренним делай Джапаридзе спрашивает, почему «Ардаган» выступает от имени всей флотилии и чья это инициатива?

Капитан и комиссар переглянулись. Председатель матросского комитета — широкоскулый, большерукий боцман повертел бланк в руках.

— Братцы, не ломайте голову. Есть у нас на корабле один, это самое, механик Кириченко Степан Федотыч. Вчера принес ко мне в каюту четыре ведра водки. Говорит, что он, самое, именинник. Угостить хочет. Ну, собрались ребята, выпили, это самое… немного. А Степан Федотыч и говорит значит мне… В порту, дескать, ходят слухи, что объявились немецкие шпионы и хотят взорвать «Ардаган». Мы его на смех. А он свое гнет. Надо де сняться с якоря и стать против бульвара. Там, говорит, это самое, безопасней будет. Ну, мы на него навалились — кто, говорю, панику разводит? Давай, говорю, выкладывай. Молчит. Тогда братва его схватила и в карцер. Думаю, пущай, это самое, до утра отдохнет. Может, вспомнит. Вам виднее, только чую, про бланки эти он знает. Сейчас мы его в аккурат сюда, это самое, доставим.

— Тащи сукина сына, — распорядился комиссар портового участка. — Почему мне не доложено?

В десять утра на бульваре появилась группа людей. Впереди шел человек с желтым портфелем под мышкой. Рядом держался некто в военной форме, но без погон. И сразу же подкатил грузовик. С него сгрузили столы, поставили их посреди аллеи, накрыли красным полотнищем. Человек с желтым портфелем, беспокойно озираясь, пересчитал потянувшихся к столу людей. Голубицкий подошел вплотную, зашептал на ухо:

— Уже одиннадцать, а почти никого нет.

— Ничего, не беспокойтесь. Все будет в порядке. Не понимаю, почему до сих пор нет «Ардагана».

— Вы только этого не понимаете? А то, что господин Джунковский испарился, Дегтяревских нет дома — все это вас не волнует?

— В гостинице были?

— И не думал. Бурбон визиток не оставил. С меня довольно военной комендатуры, беседы с известным вам Авакяном. Сомов сидит, Ермаковы арестованы, фронтовиков нет. Зато Шаумян в полном здравии.

— Подпоручик Голубицкий, успокойтесь. Скоро подойдут делегаты, подтянется «Ардаган». Подготовка проведена независимо от Джунковского. Во всяком случае наркомом являюсь я!

— Что ж, посмотрим… господин нарком.

Прошел час. Жалкая кучка людей, в основном зевак, начала откровенно скучать. Тот, что называл себя наркомом, теперь сам подозвал Голубицкого.

— Взгляните, — он весело показал на группу рабочих, подходивших к бульвару. — Что я вам говорил? С полсотни делегатов. Бегите скорее в «Кавказ и Меркурий», узнайте, от них идут? И распорядитесь, пожалуйста, от имени комиссара по внутренним делам, чтоб дали тревожный гудок.

— Слушаюсь.

Вскоре запыхавшийся Голубицкий вернулся.

— На «Кавказе и Меркурии» сказали, что такого комиссара, вас значит, не знают и знать не хотят.

— Ничего, скоро узнают.

Подбежал связной, шепнул Голубицкому:

— Механик с «Ардагана» арестован, корабль с якоря не снимается. Провал.

— Похоже, что так. Дуй-ка, братец, отсюда. И я следом. А то нас прихлопнут здесь вместе с этим болваном.

Пробираясь к выходу из аллеи, Голубицкий с горькой усмешкой следил, как беспомощно суетится Иванов, перекладывая желтый портфель. Когда к аллее подъехали всадники. Голубицкий уже был на Набережной и шагал в сторону Ольгинской.

Исламбек спрыгнул с коня, подошел к столу.

— Вы будете эсер Иванов, работник ВРК?

— Что надо, товарищ? — Тот встал из-за стола, прижал портфель к груди. — Допустим. А кто вы?

— Уполномоченный Чека Исламбек Карабаглы. Сдайте бойцу портфель. Именем революции вы арестованы.

— Я протестую. Мы проводим митинг по поручению Каспийской флотилии. И комитета фронтовиков.

— Не устраивайте цирк, Иванов. Собирайтесь.

Делегаты с интересом прислушивались к беседе. Исламбек поднял руку.

— Товарищи, кто у нас председатель Баксовнаркома?

— Степан Шаумя-я-ян! Товарищ Степан.

— А кто народный комиссар по военным делам, председатель ВРК армии?

— Корганов. Григорий.

— А вот этот товарищ объявил себя народным комиссаром вместо Шаумяна и Корганова.

Иванов, поблескивая стеклами очков, закричал:

— Вы не имеете права. Это представление.

— Молчать, — сказал Исламбек спокойно. — Взять этого мерзавца.

— Так его!

— Правильно!

— Долой контру!

Не успев открыться, митинг закрылся. Нескольких подозрительных людей отправили в Чрезвычайную комиссию. Через час из здания вышли Исламбек и Светлана Ермакова. Исламбек помог ей сесть в фаэтон, осторожно пожал протянутую руку.

— Надеюсь, Светлана Тихоновна… ничто не проходит бесследно. Будьте благоразумны.

— Спасибо вам, комиссар.