Никто толком не знал, как появился в Сураханах этот верзила с тупым рябоватым лицом и заметно косившими глазами. Шла война. Люди появлялись и исчезали. Рябой пришел к нефтепромышленнику Карахану Мухтарову с письмом от Селимбекова. Мухтаров, напуганный недавней стычкой с рабочими, взял его в личную охрану. Вскоре одно имя «кочи Гафара» приводило сельчан в трепет. Некоторые утверждали, что он незаконнорожденный сын бека, другие, что это просто бродячий лезгин из Дербента…

Кочи ничего не стоило пристрелить человека просто потому, что ему не понравилось его лицо. Кличка «Чопур»[18] пристала к нему прочно. Как-то, напившись до одурения, Гафар пристал в караван-сарае к какому-то крестьянину, требуя объяснений. Крестьянин, не имевший понятия об этом прозвище, сдержанно посоветовал Гафару проспаться. Озверевший бандит рукояткой пистолета разбил ему череп, тяжело ранил двух рабочих.

Прибежавший на крики городовой с трудом обезоружил Чопура, и тогда толпа избила его до потери сознания. Чопур-Гафара доставили в полицейский участок и водворили в камеру. Узнав о происшедшем, Карахан кинулся к приставу. Однако пристав, напуганный волнениями на промыслах, просьбу Мухтарова отклонил. Не подействовал даже туго набитый бумажник. Через месяц пристава сместили. Исчез и Чопур-Гафар. Говорили разное: что он сослан в Сибирь, казнен…

На самом деле все было проще. Гафар бежал из-под стражи с помощью своего покровителя Селимбекова. При большом желании полиция, конечно, могла бы найти беглеца. Он особенно и не прятался, разгуливая во главе банды отпетых головорезов. Но полиции было не до него.

И вдруг тот, кого называли Чопур-Гафаром, открыто появился в Мардакянах в форме юсттегмена. Знали его теперь Хамид Эхтембей. Турецкий разведчик из отряда Нури, засланный в Баку в четырнадцатом году, больше не считал нужным скрывать свое подлинное имя. В Мардакяны он приехал в сопровождении дюжины вооруженных горцев. Здесь и состоялась трогательная встреча Карахана с его бывшим телохранителем.

— Как поживаете, дорогой бек? — Приезжий вылез из автомобиля и подошел к изумленному Мухтарову.

— Плохо, Гафар… Э… Эхтембей. Врагу не пожелаю. Разорили большевики, всю душу вытрясли. — Карахан заметно постарел, утратил лоск, холеные подкрашенные усики нелепо торчали над запавшим стариковским ртом. Он грустно усмехнулся. — Приходится на базар самому ходить, чтобы сберечь копейку. А ваша звезда, говорят, в зените. Аллах в помощь. Прошу ко мне на стакан чаю. Нам есть что вспомнить, дорогой.

Бывший телохранитель согласился, хотя и без особого энтузиазма. Отказывать Мухтарову было неудобно, в свое время «хозяин» сделал для него немало.

За высокими каменными стенами жила семья Карахана — три жены и трое детей. Старшей жене не было и сорока, а морщины уже избороздили ее лицо. Она и была матерью всех детей, две младших жены — двадцати и шестнадцати лет — были еще сами похожи на детей. С ними на даче жил только старый садовник.

Прихлебывая душистый чай, Эхтембей рассказал, что его, офицера турецкой армии, прикомандировали к горскому кавалерийскому полку и прислали сюда, на помощь братьям. Что касается сураханского промысла, то не стоит беспокоиться. Скоро все встанет на свои места.

Слушая, Карахан до того растрогался, что нарушил вековой обычай: позвал жен и велел им поклониться гостю, поблагодарить его за визит.

— Ты, Тарлан, — обратился он к старшей жене, — помнишь господина и ты, Джейран, тоже. Вот Зейнаб, — он кивнул на младшую, которая не смела поднять головы при хозяине, — его не знает… Можешь открыть лицо и взглянуть на него. Он явился посланцем самого аллаха и наверно вернет в наш дом благополучие и счастье. Ну? Открой же лицо!

Чопур-Гафар успел заметить лишь испуганные, недоверчивые глаза девочки. Жены исчезли так же быстро, как появились.

Гость не стал засиживаться. Тепло попрощался с хозяином, намекнул, что умеет помнить добро, при случае отблагодарит… Через несколько дней он уже командовал отрядом в семьдесят вооруженных головорезов. Первым подвигом Чопур-Гафара был внезапный налет на беюкшорский лагерь турецких военнопленных. Перебив стражу, он увел солдат и офицеров в Мардакяны. Здесь их быстро вооружили, посадили на коней. С наступлением сумерек эскадрон конницы двинулся на Сураханы.

Налет на мирный поселок, охраняемый небольшим отрядом Красной Гвардии и милицией, был внезапным и жестоким. Чопур-Гафар мстил сураханцам за прошлое — за презрение, за обидную кличку, за все. Пылали дома, рыдали женщины и дети, гибли люди. Захватив активистов и партийцев, Чопур расстрелял их собственноручно. Вихрем носился он в отблесках пламени, взбадривая дикими криками свой эскадрон. Они «освобождали» народ от большевиков и иноверцев…

К полуночи в разных местах поселка темнели пепелища. Люди, лишенные всего, искали спасения в мечети, в храме огнепоклонников, в караван-сарае, у соседей. Но и там настигали их сабли «освободителей».

Покончив с Сураханами, Гафар двинулся на Сабунчи. Небо было беззвездным. Сыпал теплый весенний дождь, но земля оставалась сухой, она жадно впитывала влагу. Эхтембей был уверен, что завеса дождя скроет его подход к центру нефтяной промышленности. План турецкого офицера был прост: захватить Сабунчи, Балаханы, Забрат и Раманы, оторвав от Баку промысла. И затем двинуться на город.

Это было наивно. Неожиданным могло быть лишь первое нападение — на Сураханы. Уже через несколько часов штаб Красной Гвардии поднял по тревоге красногвардейцев, рабочих и ополченцев. Под руководством Мамеда Мамедъярова, Буниата Сардарова, Баба Али Алиева создавались местные отряды самообороны. Им было поручено перехватить и задержать Эхтембея.

* * *

С тех пор, как Хумар приехала в Балаханы, прошло немного дней. Но ей казалось, что прошла вечность. В городе остался человек, к которому она тянулась всем сердцем. Дед заставил ее снова надеть чадру, строго-настрого запретил высовывать нос из женской половины.

Дед по натуре был крут и мирился только с одним — с книгами. Работа на промысле научила его понимать, что книги нужны. Вечером он любил послушать, как читает внучка; пощелкивая четками, с удовольствием следил, как бегает по страницам ее маленький пальчик. Многих слов она не понимала, некоторые даже не могла прочесть. Но дед считал ее чуть ли не моллой.

Вечером дед куда-то ушел. Сказал перед уходом: сиди смирно, чужие люди рыщут по улицам, того и гляди сотворят подлость, шакалы. Бабушка уснула рано. Хумар долго ворочалась на жестком тюфячке, прислушиваясь к ночным шорохам.

Она думала о дедушке, об отце, оставшемся в городе, и, конечно, о командире, который мчал ее на коне сквозь выстрелы. В его сильных руках Хумар совсем не чувствовала страха, потому что пули отскакивали от него, а под ее щекой гулко стучало его бесстрашное сердце… Выстрелы все громче, все ближе. Хумар проснулась. Стреляли где-то рядом. Она вскочила с постели, прильнула к окну — ничего. Только холодное мерцание звезд, проглянувших сквозь гущу туч.

А стрельба все усиливалась. Грохнуло, пламя взрыва высветило убогую посуду на полках. Хумар стало страшно. Она подбежала к бабушке, прижалась к ней всем телом.

— Бисмиллах[19], — сонно бормотала спящая. — Кто это? Кто?

Откинула тяжелое одеяло, не открывая глаз, свесила с тюфяка сухонькие ноги, привычно щупая шлепанцы.

— Это я, нене[20], Хумар. Неужели не слышишь? Проснись. Стреляют. Дед… — несвязано бормотала Хумар.

— Ай, аллах, — бабушка сразу проснулась, ощупью отыскала керосиновую лампу. Тускло засветился огонек.

— Что же это делается? — Бабушка прошлепала на веранду, спустилась во двор, где рвался с цепи Шайтан. Собака радостно взвизгнула.

На веранде застучали сапоги. Хумар сразу узнала шаги деда, его сухое покашливание. Бабка вдруг запричитала, заохала:

— Чтоб им тошно было, чтоб они сгорели в святом пламени…

Дед ввалился в комнату, держа на весу перехваченную тряпкой руку. Взглянул на спящих внуков, не обращая внимания на плач жены, ушел в конец веранды, где для него была приготовлена постель. Отдышавшись, беззлобно прикрикнул на бабку:

— Замолчи ты, старая! Что толку от воплей? Иди спать.

Дед вытащил из-под чохи и поставил в угол берданку, с помощью внучки прилег на матрац. Хумар стянула с него грязные сапоги.

— Дай-ка попить.

Он пил долго, хмуро посматривая на внучку. В жидкой клочковатой бороде блестели капли дождя, на скуле темнела свежая ссадина.

— Кто это тебя? — шептала Хумар, подкатывая одеяло под жилистые, желтые ступни старика.

— Иди и ты спать, внучка. Ночью сказки не рассказывают. Скоро петухи запоют. Иди.

— А ты не сказку, ты правду рассказывай. — По тому, как беспокойно ворочался дед, Хумар поняла: больше всего ему хочется сейчас поговорить. Она тихонько погладила забинтованную руку.

— Ладно. Слушай. Пошли мы сначала к промыслу Асадуллаева. Люди предупредили, что кто-то хочет поджечь нефть. Сначала не поверили, а потом… Застукали на месте трех негодяев. Баба Али здорово сказал.

— Кто, дедушка?

— Баба Али, «алтыбармаг», у него на одной руке шесть пальцев. Отчаянный человек. Говорит, что эти люди, ши-пи-оны.

Хумар рассмеялась.

— Ох, дедушка, надо говорить не ши-пи-оны, а шпионы.

— Ишь ты, грамотная. Как ни называй, все равно. Привели их в контору. Смотрим, один старый знакомый — бывший городовой. А двое, шайтан бы их побрал, чужие. И языка толком не знают. Не успели с ними разобраться, пришел приказ наладить оборону. Ну и началось… Ты же слышала, чего еще надо.

— Слышала, да не видела.

— Слава аллаху, что не видела. Чопур-Гафар из джеендема[21] пришел со своей бандой. Человек пятьсот. Да и нас тоже немало. Поднялись все. И так встретили, что жарко стало. Мы стреляли, в нас стреляли. В меня, как видишь, попали.

— А что с рукой, дедушка?

— Э-э, чепуха. Царапнуло немного. Зато «алтыбармаг» молодец. Я сам видел, как он из нагана стрелял. Пуля оторвала Чопур-Гафару ухо. Как буйвол заревел и бросился бежать. И эти его — за ним. Мамедъяров-командир сказал, что вовсе он не Гафар, а турок. Забыл имя.

Дед еще что-то говорил, но Хумар уже слушала вполуха, ее мысли были в городе, где родители, Исламбек.

— В другое время Гафар сделал бы все, что хотел. А сейчас рабочий не тот, может за себя постоять. Если б не голод, совсем хорошо было бы… Ладно, иди спать, внучка. Посмотрим, что будет дальше.

* * *

С тяжелым чувством подъехал Исламбек к зданию Временного революционного комитета. Сколько товарищей погибло. Габиб, последний, совсем мальчишка. Веселый, пел хорошо. Девушку сватать собрался. И вот, не допел. Смерть каждого, как удар в спину. Боль, которая никогда не пройдет.

У парадного подъезда увидел ребят, патрулировавших в другом конце города. У Давида Подольского был забинтован лоб. Исламбек спешился и подошел к нему.

— Что с тобой, брат?

— Беда, командир, — Давид понуро опустил голову. — У Волчьих ворот напоролись на засаду. Не менее батальона. Едва ноги унесли. Девять бойцов оставили. Даже похоронить не могли.

Исламбек оглядел пасмурные лица бойцов.

— И нам досталось, десять человек потеряли. Ах собаки! Страшное дело религия. Но головы не вешать, держаться.

Давид Подольский тихо шепнул:

— Командир, вас ищет Саак. Велел зайти, как только появитесь.

— Что-нибудь случилось?

Подольский пожал плечами.

Тер-Габриэляна он нашел в кабинете председателя ВРК Сухарцева. Увидев его, Саак прервал разговор, быстро подошел. Говорил он каким-то непривычно мягким голосом.

— С ног сбились, ищем тебя повсюду. Где пропадал?

— Не спрашивайте, комиссар, — Исламбек тяжело опустился на стул. — Попали в засаду на Верхне-Татарской, у мельницы Даглы Мирзы. Ребят потеряли. — Он помолчал, вытащил пачку папирос, закурил. — Думаю, откуда силы у людей берутся. Сутки с коней не слезали.

Сухарцев незаметно кивнул Тер-Габриэляну.

Саак взъерошил седеющий ежик, придвинул стул поближе.

— Не знаю, дорогой, как сказать тебе… Не умею я такое говорить друзьям.

Исламбек напрягся, выпрямил плечи, не сводя с комиссара глаз.

— Что случилось? Да, не смотрите вы на меня так. Черт знает, что в голову лезет. Прямо как в почетном карауле надо мной вздыхаете.

— Исламбек, твой брат… — Саак прошелся вокруг стола, держа руки глубоко в карманах куртки.

— Что брат?

— Час назад он с шайкой бандитов совершил налет на тагиевскую, перебил стражу и освободил арестованных. В том числе и твоего Али Асадуллаева… Это не все, дорогой. Выстрелом из маузера он тяжело ранил Эмилию Викторовну.

Исламбек вскочил, вцепился в край стола. Саак никогда не видел, чтобы так белели пальцы.

— Эмилия… О, черт. Не уберег.

Саак опустил руку на плечо.

— Она еще жива. Ислам. В Черногородской больнице. Там доктор Нариманов. Он сделает все, что возможно. Ты поезжай.

Слова Саака доходили до Исламбека как сквозь вату. Он долго стоял, потом вдруг бросился к двери, чуть не сбив с ног входившего Авакяна. Тот возмутился.

— Оставь, Багдасар, — сказал Тер-Габриэлян. — Теймурбек застрелил его жену.

Во дворе уже знали о том, что произошло. Тяжело молчал Аслан. Неделю назад она уговаривала его жениться, смеялась, обещала найти невесту. Исламбек прошел сквозь строй — все расступились — вскочил в седло. Аслан последовал за ним.

Два всадника промчались по Молоканской, свернули к Черногородскому мосту. Исламбек все пришпоривал коня.

«Может быть Эмилии уже нет. Но Саак сказал, что она жива. Только бы услышать ее голос. Сказать ей: родная, самая родная. Боже! Только бы она выжила. Говорят, Нариманов творит чудеса. Сотвори чудо, доктор. Сотвори!»

Они влетели во двор больницы. Бросили коней, отмахиваясь от белых халатов, взбежали на второй этаж. Освещенная изнутри стеклянная дверь операционной была заперта. У Исламбека подкосились ноги. Значит, все. Эмилии нет. Он прислонился к прохладному стеклу двери. Аслан приник ухом к дверной скважине.

— Разговаривают, звенит посуда. Клянусь, не все еще потеряно. Сам Нариманов делает. — Исламбек молчал. — Постой. Кто-то идет. Наверно, врач… — Аслан выпрямился.

Дверь распахнулась. На пороге появился хирург, руки нервно комкали марлевую маску, болтавшуюся поверх воротника. На белоснежном халате алело пятно. За ним вышел Нариманов. Исламбек отступил, зажмурился, ослепленный, раздавленный этим все заслонившим пятном. Донесся глуховатый голос доктора Нариманова.

— Крепись, комиссар. Сделали все, что могли. Мерзавец, стрелял в упор. Разорвана аорта. Возьми… — Из тьмы, застилавшей глаза, возникла рука, в ладонь Исламбека лег теплый кусочек свинца.

Не замечая протестующих сестру и санитарку, он прошел в операционную, откинул простыню.

— Вот и все… Вот и все, — стучало в голове. Аслан взглянул и выбежал в коридор. Осторожно погладив влажный, уже холодеющий лоб с прилипшей прядью золотистых волос, Исламбек поцеловал удивленно приоткрытые губы Эмилии.

— Вот и все, любимая. Вот и все.