В отсутствие Исламбека хозяином дома оставался Генка. Это было нелегко: с утра выстоять в очереди за хлебом, сбегать на базар, накормить сестренку. Обычно он возвращался до ухода Эмилии и выкладывал кучу новостей, он уже неплохо ориентировался в хаосе городской политической жизни… Была у него и еще одна забота: несмотря на запрет, Генка тайно провожал ее до самой работы.

Генка хорошо помнил давний разговор с Исламбеком.

— Проводи меня, Геннадий, — как-то попросил он. Вышли. В подъезде Исламбек присел на ступеньки, закурил, незаметно разглядывая свечкой стоявшего перед ним мальчишку. «Сейчас за папироску разгон устроит, — подумал Генка. — Один раз только попробовал, и то тетя Эмилия учуяла». Он вздохнул, сел рядом.

— Вырос ты, сын. И штаны короткие. Достается тебе, да? Видел, какую ты корзину тащил с базара. Мне бы помочь тебе, но сейчас не могу. Не получается.

— Знаю, отец. Контру ловить — не семечки лузгать, — солидно кивнул Генка.

— Мать занимается с вами?

— Еще как. Каждый день по арифметике, таблицу спрашивает. Про Колумба из географии, это как он Америку открыл. Да я уже сам читаю. Когда мать, — он с удовольствием выговорил это слово, — возится, я ей вслух читаю про этого… Робинзона Крузо.

— Какого Робинзона?

— Ну, который один на острове. Корабль потонул… Другой бы с голоду помер, честное слово. А этот все сам. Сильным оказался, как настоящий большевик.

— Ишь ты, Робинзон Крузо — большевик! Интересно. Только вот большевики тоже разные бывают.

— Я знаю. Это мама думает, что я маленький. — Генку прорвало, он захлебывался от радости, что наконец-то получился у него настоящий мужской разговор с Исламбеком. — Она сама как маленькая, тараканов боится. А я все знаю.

— Ну-ну, — Исламбек смущенно мял папиросу. — А что нездорова она, знаешь? Ей и по лестнице трудно ходить…

— Ясно, ребеночек у нее будет, — просто сказал мальчик. И доверительно зашептал: — Шьет и прячет. Чепчики всякие…

Исламбек рассмеялся.

— Ну вот, Геннадий. Ты, оказывается, все знаешь. Так что не давай ей носить ничего тяжелого. Нельзя. И вечером не выпускай. Так и скажи — я запретил.

— Да разве она послушает.

— А ты построже. — Исламбек вздохнул невесело. — Некого мне больше просить, понимаешь? Ты теперь хозяин в доме. Мужчина. Береги ее.

Генка сказал тихо:

— Понятно.

Исламбек поднялся.

— Ты действительно стал большим. Вот телефон. Если меня не будет, попроси Ютту. Она найдет. Ну, мне пора.

Через минуту он сидел в седле. Застоявшийся конь нетерпеливо бил копытами, кося на Генку синим глазом.

— А за папиросы, если узнаю, уши надеру. — Исламбек пришпорил коня.

Несколько дней спустя Гена, чуть не плача, уговаривал Эмилию не ходить в редакцию. Только что на его глазах какие-то люди с пистолетами избили и увели с собой немолодого продавца газет только за то, что он обозвал мусаватистом хулигана, который вырвал у него газеты.

— Мама, не ходите! Отец не велел. Сказал, чтоб я так и передал. Мама! — Он цеплялся за ее пальто, тянул за платок, Эмилия смеялась, легонько шлепая мальчика по рукам. И ушла, все-таки ушла. Генка выскочил следом, шел за ней до самой редакции, все просил вернуться.

— Не волнуйся, родной, — успокаивала его Эмилия. — Я скоро, честное слово. Ты беги домой, а то Лиза одна. Ну, дурачок, не задерживай. — Она нагнулась и крепко поцеловала его в лоб.

Генка помчался домой, бросился к телефону, один за другим называя номера, нацарапанные на стене, под аппаратом. И тот номер, что Исламбек заставил выучить наизусть. Наконец подошла Ютта. Выслушав Генку, она что-то проворчала и велела не выходить из дому.

Эмилия с головой ушла в работу: кипа статей, которые нужно было срочно отредактировать, таяла медленно. И тут зазвонил телефон. Она замерла, услышав сквозь гул и треск голос Ширвани. Он весело кричал в трубку всякую чепуху. Она смеялась. Ширвани был для нее сразу и отцом, и братом.

— Выбирайся, я сейчас иду за тобой. — Ширвани повесил трубку.

Поспешно сдав выправленные гранки, она выскочила в коридор, чуть не сбив молодого корреспондента Валю Соколова.

— Ой, Валет, милый, извините, — она улыбнулась юноше. — Лечу как на пожар. Который час? Шесть! Боже, как я засиделась.

Ширвани торопливо шел ей навстречу. Он поздоровел, лицо обветрилось, глаза смотрели прямо и жестко. Эмилия подхватила его под руку и потащила вперед.

— Идемте скорее, Ширвани. Я сегодня опоздала. — Она шла быстро, тяжело опираясь на руку спутника. С трудом приноравливаясь к ее шагу, Ширвани рассказывал обо всем понемногу — о дорожных приключениях, случайных знакомых, семье.

Они прошли Чадровую и Татарскую, обогнули Михайловскую больницу и двинулись к Шемахинке. Здесь Ширвани чуть придержал Эмилию, дорога шла в гору. Она тяжело дышала, на лбу выступили капельки пота.

— Ну, как вы тут без меня? Ничего не случилось?

— Все в порядке. Просто за детей волнуюсь, одни дома. А я задержалась, время так бежит… Я обещала Исламбеку эти дни не выходить. Но утром позвонили с работы…

Показался дом Лалаева, разрезавший клином две улицы, против него громада тагиевской тюрьмы.

— Ну вот, уже почти дома. Еще сотня шагов, — весело говорила Эмилия. Ей трудно было идти, но она все быстрее тянула за собой Ширвани.

— Как там ваши ребята, Али Гейдар?

— Ребятам в деревне привольно. Но я обещал, как только все наладится, привезти их сюда. Они мечтают познакомиться с Генкой и Лизой.

— Правильно. Генка мужиком стал. Самостоятельный. Сейчас придем, он нас крепким чаем напоит. Как-то особенно заваривает, по рецепту Ислама. Он еще не знает, что вы приехали, нет? Вот это сюрприз будет! Мы его разыграем, ладно?

Ширвани отвечал и думал: «Он в ней не ошибся. Хорошая жена, настоящий друг. И красивая. Даже в старом пальто. Чужих детей растит. И первенца ждет. Ни жалоб, ни унынья. В глазах ожидание чуда. Такие глаза бывают только у очень счастливых людей…»

Они шли уже вдоль дома Лалаева. Эмилия вдруг остановилась, прижала к груди руку в перчатке и тяжело привалилась к плечу спутника. Ей не хватало воздуха, и она жадно ловила его приоткрытым ртом. Ширвани обнял ее за плечи, поддерживая почти на весу.

— Отдышитесь. Нельзя же так.

Она кивнула и благодарно прикрыла глаза. Был тот тихий закатный час, когда в окнах высоких домов еще полыхают последние оранжевый лучи солнца, а в узких улочках сгущается сумеречная синева.

Эмилия подняла голову и выпрямилась.

— Вон Генка на балконе. Еще несколько шагов…

Ширвани взглянул. Мальчик бегал вдоль перил, что-то кричал, размахивая шапкой. Ширвани улыбнулся и приветственно поднял руку. Они медленно двинулись.

Откуда-то сверху донеслось лошадиное ржанье, тяжелая дробь копыт, лихое гиканье. Улица мгновенно опустела. Эмилия судорожно вцепилась в руку Ширвани.

— Это он…

— Кто? — спросил Ширвани.

— Теймурбек! Видели. Он смотрит на меня.

Ширвани понял и заслонил Эмилию. Пронзительный мальчиший голос, срываясь на визг, несся с балкона.

— Тетя Эмилия! Скорее, скорее… Ма-а-ма!

— Идемте, Эмилия. В любой двор.

— Не могу. Что-то с ногами. — Она тяжело привалилась к стене.

Теймурбек услышал крик и осадил коня. Улица была пустынна, только какой-то человек пытался увести женщину. Крикнув «Вперед, я догоню», он подъехал к кромке тротуара. Эмилия выпрямилась, цепляясь руками за стену.

— А-а-а… Эмилия? Вот и встретились, — крикнул он, помахивая нагайкой. — Большевичка проклятая! Так это из-за тебя Исламбек предал нас… — Он выхватил из кобуры маузер.

— Оста-но-витесь! — крикнул Ширвани, загородив ее. — Вы же видите, она беременна. Остановитесь!

Вытащив ногу из стремени, Теймурбек ударом сапога отшвырнул его к стене. Ширвани упал, ударившись головой о выступ.

— У моего отца, — заорал Карабаглы, — не будет внука от предателя. Получай, стерва!

Грохнул выстрел. Схватившись за грудь, Эмилия медленно сползла на тротуар.

Теймурбек пришпорил коня и умчался к тюрьме, где орудовала его банда.

Ширвани подполз к Эмилии, приподняв ее голову. Она силилась что-то сказать, но глаза тускнели. На губах выступила розовая пена, руки дергались. Глухо и страшно выл Генка.

* * *

С частью своего отряда Исламбек патрулировал верхнюю часть Татарской улицы. Как будто все здесь было тихо. Он свернул к дому, взглянуть на Эмилию, детей. Недоброй тишиной повеяло от наглухо закрытых ворот, вросших в землю плоскокрыших домишек. Лишь в редких окнах тускло светились огоньки керосиновых ламп.

Подремывал в седле Аслан Калантаров. Приоткрыл глаза, глянул на небо, затянутое тучами, сказал тоскливо:

— Странно. На этой улице всегда шум, сквозь торгашей и бездельников не протолкаешься… А тут — ни души.

— Ничего удивительного, люди напуганы. Доедем до Совдепа и на отдых. Устали ребята.

— Твоими бы устами… — вздохнул Аслан. — Глаза слипаются, вот-вот свалюсь.

После трех бессонных ночей люди едва держались в седлах. Каждый, как и командир, мечтал хотя бы на пару часов прилечь. Внезапно с разных сторон затрещали выстрелы. Грохнула пушка. Отряд остановился. Исламбек протер глаза.

— Что за чертовщина, Аслан? Где стреляют? Не понимаю.

Бойцы зашумели. Сонливость как рукой сняло.

— По-моему, около тагиевской, — Аслан смешно вытянул шею, прислушиваясь. — Точно. У тюрьмы.

Лошади с ходу взяли галопом. До тюрьмы оставалось два квартала, когда из-за домов началась беспорядочная стрельба. Аслан вскрикнул, схватился за плечо. Хрипя, упала лошадь, кто-то застонал.

Взбешенный Исламбек выхватил саблю.

— Братья, вперед! За кровь товарищей! За свободу!

Огонь усилился. Судя по частоте стрельбы, врагов было не менее полусотни. Однако стремительная атака конников застала их врасплох. Лошади сшибали бандитов, загоняя их в подворотни, а тех, кому удавалось увернуться, настигали клинки. В течение получаса группа, обстрелявшая отряд, перестала существовать. Лишь изредка темнота огрызалась одиночными выстрелами, да истошно лаяли собаки.

— Сколько людей потеряли? — шепотом спросил Исламбек у Аслана.

— Точно не знаю. Человек восемь-десять, наверно.

Подобрали раненых. В надежде на отдых всадники торопили коней. Но у Парапета, скошенный выстрелом из темноты, упал еще один боец. Развернувшись, конники прочесали все кругом. Никого не нашли. Исламбек повел поредевший отряд к Совдепу…