По дороге домой Степка Лалаев скрипел зубами и бился головой о верх фаэтона. Противный вкус во рту, бездарно убитый вечер, глупая ссора с этим заносчивым ублюдком Теймурбеком.

— Хозяева города! — бессвязно бормотал он. — Где вы были, вшивые амбалы, когда мой отец зарабатывал миллионы? Ничего-ничего… Степка еще скажет. За убийство отца с матерью…

В его гостиной четверо дружков играли в покер, поочередно прикладываясь к бутылке. Это безмятежное веселье, да еще сальный куплет, пропетый в его честь, окончательно взбесили Степку.

Пинком опрокинув стол, он расшвырял по комнате мятые ассигнации и карты, разбил о стену бутылку. Маузеристы Каро и Костя жались к стене, завидуя тем двум, что успели выскочить.

— В карты играете? Зажрались, мать вашу… Вместо того, чтобы мстить. И я с вами… Такой же сукин сын!

— Наверно, бабу увел этот самый… Теймурбек, — шепнул Каро. — Пусть перебесится. Потом плакать будет и успокоится.

— Кому мстить, князь, дорогой? Ты только скажи, жизни не пожалеем. — Костя согнулся над креслом.

— Болван! — взревел Степка. — Тем, кто убил моего дорогого отца, мою красавицу мать.

— Дарагой Стьепа, — вмешался Каро, — почему горячишься, сейчас такое время…

— Плевал я на время! Собирай, Каро, ребят… Мы еще посмотрим.

Уронив голову на плечо Кости, он разрыдался. Друзья, переглянувшись, облегченно вздохнули. Кажется, обошлось.

* * *

Два дня спустя по городу поползли слухи, будто с наступлением темноты шайка маузеристов совершает налеты на дома мусульман. Никто толком не знал, кто эти грабители, откуда они и какие преследуют цели. Вскоре, однако, город был потрясен всерьез: маузеристы ограбили дом известного деятеля Искендербека Рамазанова, похитили и убили его восемнадцатилетнюю дочь. Очередной разбой бандиты учинили на Чадровой: был убит купец Герайбек Муслимов, его немолодая жена избита в кровь.

Топчибашев собрал мусульманский нацсовет, и не скрывая злорадства, направил жалобу Нариманову. Он требовал навести в городе порядок, чтобы «не допустить повторения событии 1905 года».

Факты были тревожны. Нариманов поехал в городской комитет партии.

Шаумян выслушал его, прочел жалобу. Взглянул на Джапаридзе.

— Дождались?

— Дождались. — Джапаридзе поднялся. — Сначала мусульмане под красным флагом грабили русских и армян, теперь армяне нападают на мусульман. Закрыть все эти контрреволюционные нацсоветы как можно быстрее!

Степан Георгиевич покачал головой.

— Легко сказать. Наши враги только и ждут такого подарка. Шутка ли? Советы топчут демократию. Нет, это не мера, Алеша. Наша политика должна быть гибкой.

— Обратите внимание, товарищи, — вмешался Азизбеков, — впечатление такое, что банду направляет не нацсовет, а частное лицо. Взгляните на список пострадавших. Похоже, что основная цель — грабеж.

Джапаридзе позвонил Тер-Габриэляну.

— Поиск организовать немедленно… — закончил он.

— Вы здесь? — В комнату заглянул Везиров. — Приехал из уезда и никого не могу найти. Что случилось? Наверно, случаи ночного бандитизма?

— И ты уже знаешь? — удивился Джапаридзе.

— Заехал в штаб, к Гамиду Султанову. Они тоже волнуются.

— А как в селе? — спросил Нариманов. — Сколько ты был там?

— Почти месяц. В селах ждут, когда мы, наконец, утрясем свои дела в Баку и возьмемся за губернию. Контрреволюция свирепствует. Особенно в Елизаветпольском уезде.

— М-да… — протянул Шаумян. — У нас тоже не сладко. Что еще, Алеша?

— Есть любопытная новость. Дашнаки пытались блокироваться с мусаватистами. Больше месяца разговаривали, но к соглашению не пришли. Мусульманский нацсовет не хочет делить власть.

— Это приятно, — улыбнулся Нариманов и потер руки. — По всему чувствуется, что скоро будет жарко. Что скажет председатель? Достаточно ли у нас сил?

— Свыше пяти тысяч.

— Точнее, шесть — поправил Азизбеков.

— Негусто. Дашнаки, эсеры, меньшевики могут выставить раза в два больше. А если еще скооперируются и получат подкрепление из провинции, будет и в десять раз больше, — резко сказал Джапаридзе. — Мне кажется, надо пересмотреть расстановку партийных кадров. Что-то здесь не так. Авторитетнейшие коммунисты, любимцы трудящихся ушли в соворганы и фактически оторваны от рабочих районов. Да и мы теперь бываем там редко. Конечно, дел хватает. Но агитация была и остается важнейшей нашей работой. Посмотрите, как агитируют враги.

— Я много думал об этом, — сказал Шаумян. — Но сейчас трудно заниматься перестановками. Да и все это не просто. Во главе советских органов тоже ведь должны быть партийцы, которым народ доверяет. В одном ты прав — городской комитет партии нужно укрепить. Вплотную заняться продовольствием.

Азизбеков поддержал.

— Абсолютно верно. Продовольственный кризис — главная карта оппозиции. Уже сейчас мы выдаем по карточкам вместо хлеба орехи и семечки. Хвала Катыр Мамеду! — я привез шестьдесят мешков хлеба. Но это капля в море. А хлеб ведь есть! Нужно только забрать его у беков.

— Ширвани остался в уезде? — спросил Нариманов.

— Да. Стихи его очень оживляют газету. Поэт он способный и нужный.

— В селениях его полюбили, — подтвердил Везиров. — Наши газеты доходят туда с опозданием, и все равно их зачитывают до дыр. Живое слово — как меч.

Зазвонил телефон. Ближе всех к нему сидел Везиров. Он и снял трубку.

— Кто? Здравствуй, Саак. Да, здесь. Передаю. Алеша…

Джапаридзе подошел к телефону:

— Слушаю. Волнения? Среди рабочих! Хорошо. Мы сейчас выезжаем. Да, все.

Джапаридзе осторожно повесил трубку. Грустно улыбнулся.

— Вот так! В мастерских волнения. Хозяева опять снизили зарплату. Поехали, выясним на месте.

Исламбек понимал, что новое задание требует прежде всего терпения и осторожности. Домыслы и соображения ничего не решают, нужны факты.

Разделив отряд на группы, он разместил их в мусульманских кварталах. Но две прошедшие ночи ничего не дали. Грабежи прекратились так же внезапно, как начались. Это настораживало. Неужели кто-то предупредил? Но кто? Какие-то подозрения у него были. Пока он не хотел говорить о них даже с Сааком.

На третий день ему удалось урвать час. Он поехал в редакцию. Эмилия сидела в корректорской — правила пахнущие типографской краской полосы. Она не заметила, как он присел рядом и тихонько положил на край стола большое золотистое яблоко.

— Добрый вечер, Миля. — Эмилия вздрогнула, карандаш замер в руке. — Ислам, ты? — Она поцеловала его в лоб. — Боже, за кого я вышла замуж…

— За самого надежного в мире человека.

— Не знаю, когда и где этот человек спит и ест, и ест ли он вообще.

— Ест. У нас в казарме. Главное, как ты себя чувствуешь? Как наши ребята?

— Лиза хозяйничает, Генка гоняет по городу. С каким-то дружком продают нашу газету. Вечерами рассказывает городские сплетни и ждет тебя. Хочет помогать большевикам. Да, чуть не забыла. Вчера какой-то крестьянин принес продукты. От Ширвани.

— И письмо есть? — оживился Исламбек.

— Вот письма нет… Мне страшно за тебя, Ислам. По городу ползут слухи. Шабан Алибек поклялся отомстить тебе за брата.

— А я клянусь мстить им всем за вас всех! За муки народные, за подлость, за жестокость… Только сейчас заметил, как смешно торчат у тебя волосы над ушами. Ты похожа на тушканчика. Черт! Даже обнять тебя не могу. Редакция все-таки…

— Можешь, можешь. — Я сама тебя обниму. — Она прижалась к Исламбеку, медленно подняла глаза. Он увидел в них такую любовь и тоску, что сердце защемило.

— Очень прошу, не засиживайся здесь. Выбирайся пока светло и, пожалуйста, не ходи пешком. Бери извозчика, а Генка пусть встречает. На ночь крепче запирайте ворота я двери. Предупреди Али Гулу.

Старые настенные часы прохрипели четыре раза. Исламбек виновато взглянул на жену.

— Иди, милый. Я понимаю. Будь осторожен.

— Постараюсь, родная. — Уже уходя, он вспомнил. — Знаешь, кого к нам в отряд прислали сестрой милосердия? В жизни не догадаешься. Ютту.

— Вот молодец. Решилась.

— Я побежал. Но ты стала еще красивее.

— Иди. Мне вредно плакать. И не прощайся. Не хочу.

Он уходил, чувствуя ее взгляд. Она стояла, прижавшись к стеклу. Он заставил себя не оборачиваться и все равно видел ее кричащие от боли глаза и эти пушистые пряди…

Ютту встретила в отряде Хумар. На правах хозяйки провела по казарме, показала санитарную часть. Все было хорошо, пока она не заметила, как дружески новенькая разговаривает с командиром. Два дня все валилось у нее из рук. Наконец, она не выдержала. Путая русские слова с азербайджанскими и мучительно краснея, она спросила Ютту:

— Ты любишь господина Исламбека?

Ютта широко раскрыла глаза.

— Ты что? Вот чудачка.

— А почему нет? Он хороший человек. Ты не знаешь. Никто не знает. Он спас меня, никому не говорила, тебе расскажу. Хочешь? Только никому. Поклянись хлебом!

Умирая от любопытства, Ютта поклялась. Сбиваясь и поминутно краснея, девушка рассказала события той злополучной ночи.

— Вот такой человек господин Исламбек. — Хумар увидела в окно Исламбека и кинулась к двери.

— Подожди, Хумар. Ты спросила, люблю ли я Исламбека? Понимаешь, — она искала слова попроще, — я его уважаю, очень уважаю. Но любить его нельзя. У него есть жена.

Хумар вздрогнула.

— Жена? Как жена? У него нет жена…

— Есть, Хумар, — мягко сказала Ютта. — Жену зовут Эмилия Викторовна. Мы с ней подруги, понимаешь?

— Понимаю, — прошептала девушка, низко опустив голову.

Вошел Исламбек. Хумар скользнула мимо него во двор.

— Что с ней? — Он рассеянно потрогал стерилизатор, который Ютта успела раздобыть.

— Кажется, я допустила ошибку, командир. Я сказала Хумар, что у вас есть жена.

— Ну и что?

— Девушка очень расстроилась. А до этого все выясняла — люблю ли я вас.

Думая о своем, Исламбек машинально кивнул.

— Влюблена? Это хорошо. Но главное сейчас не это. Может быть, вас ждет ночью боевое крещение. Приготовьте все, что нужно, и побольше бинтов и йода.

— Хорошо, товарищ командир. Не беспокойтесь.

Карабаглы кивнул и вышел. Во дворе он еще раз столкнулся с Хумар. Она шла, низко опустив голову.

— В кого это она влюблена? Подожди, — он даже задержал шаг. — Кажется, Ютта сказала, что в меня. Этого еще не хватало…

Утром, вернувшись с патрулирования, Исламбек заглянул к Мешади Алескеру, чтобы поговорить с Хумар. Ее не оказалось, еще вчера вечером она с сестрой уехала в Балаханы.

— Зачем? Почему вы ее отпустили? — строго спросил Мешади Алескера.

Отец пожал плечами.

— Сам не понимаю. Говорит, хочу учиться в школе. Плакала… Может, правильно. Кто их сейчас поймет, молодых. Больше нашего знают.

В полдень Исламбека вызвали в комиссию по охране города. В кабинете Тер-Габриэляна сидел Сухарцев. Показав на кресло, Саак пододвинул пачку папирос.

— Слушай. Точно установлено, что грабежи организовал Степка Лалаев со своими маузеристами. Сегодня ночью он скрылся. Будто знает, негодяй, что твои ребята за ним охотятся.

— Это и меня беспокоит. Кто же мог предупредить? — нахмурился Карабаглы.

— Разве мало предателей? — отозвался Сухарцев.

— С этим разберемся, — перебил Тер-Габриэлян. — Наш человек пользуется доверием маузеристов из отряда Лалаева. Сейчас там верховодит некий Каро. Знаешь?

— Имел честь. Пока веселится…

— Даст бог, недолго ему веселиться, — вспыхнул Саак. — Этой ночью они готовят налет на дом Асланбека Имамалиева. Если это удастся, будет большой скандал. Асланбек — член мусаватской фракции Баксовдепа. Понятно?

— Понятно, товарищ Саак.

— В таком случае сегодня же ночью…

* * *

— Вай, аллах, вай, аллах, — причитала жена Асланбека. — С тех пор как в доме поставили этот проклятый звонок с трубкой, покоя нет. Только прилег человек отдохнуть…

Она вошла в гостиную. Асланбек сидел в кресле у висящего на стене телефона. Трубка болталась на проводе.

— Асланбек, ай киши, что с тобой?

— Где дочь? — вместо ответа крикнул он.

Несмотря на свой солидный возраст, он порывисто вскочил. Его тряс приступ астматического кашля. Ничего не объясняя, он хрипел:

— Дочь! Где дочь!

Руки рвали ворот, крутили пуговицы. По багровому лицу текли слезы.

— Дома девочка. Дома, азизим. Позволь доктора вызвать.

— Собирайся. Быстрее. Уезжайте в селение к родственникам. Твой брат проводит. Быстрее, говорю. Я потом, потом. — Он снова закашлялся.

Разве мог Асланбек сказать, что звонок был из комитета «Гуммет», что говорил с ним, купцом Асланбеком, сам доктор Нариманов. Посоветовал немедленно увезти из дома жену и дочь, а самому приехать в «Гуммет». Непонятно и страшно. Что плохого он сделал этой новой власти…

От Нариманова Асланбек вернулся расстроенным. Доктор принял его любезно, успокаивал. Не зря о нем говорят хорошо, хоть и большевик. Но что будет с ним и с его семьей?

А на Каменистой уже замирала жизнь. Как обычно, гасили слабые огоньки керосиновых ламп, наглухо закрывали ворота. Даже когда в тишине отчетливо зацокали лошадиные копыта и три больших фаэтона остановились у двухэтажного дома Асланбека, ни одно окно не открылось. На тротуар высыпали люди, вооруженные маузерами. Один из них — толстый, в папахе, с короткой, обмотанной шарфом шеей — осмотрелся. Не заметив ничего подозрительного, махнул рукой.

— Начинай!

Подошли к ворогам, ловко отодвинули внутреннюю щеколду и бесшумно скользнули во двор.

— Все тихо, Каро, — сказал один. — Купец, наверно, спит. И слуги дрыхнут.

— Дуйте на второй этаж. Если что, дадите знать, выручим. Мы пойдем за вами через минуту.

Двое маузеристов скрылись в доме. Ничто не нарушало ночной тишины. Оставив еще двоих у фаэтонов, Каро повел группу. Сверху донеслось приглушенное хрипенье. Каро попятился. Чья-то рука сжала горло, он задохнулся.

Шайку обезоружили без единого выстрела. Связанного Каро с кляпом во рту усадили в фаэтон и увезли на допрос к следователю Чрезвычайной следственной комиссии Бехбуту Шахтахтинскому. В ту же ночь Каро расстреляли. Остальных грабителей отправили в баиловскую тюрьму.

Утром, когда Асланбек, поругивая слугу, вышел к ожидавшему его фаэтону, лавочник Дадаш, двадцать лет торгующий керосином на Каменистой, подергал себя за длинный хрящеватый нос и спросил:

— Вроде у твоих ворот был шум ночью?

— А, — махнул рукой Асланбек, — отправлял семью в селение. Шерсть поехали покупать. Приданое для дочери. Сам знаешь, если женщине что взбредет…

* * *

Двадцатого марта вернулся из Шемахи Лалаев. Узнав об аресте маузеристов, он страшно возмутился и отправил угрожающее послание прямо комиссару Тер-Габриэляну.

«Господин Тер-Габриэлян, — писал он. — Мне известно, что вы не только советский градоначальник, но и комиссар по борьбе с так называемой контрреволюцией. Я хочу, чтобы вы знали — князь Лалаев плюет на политику и на все ваши партии. Мне известно, что вы расправились с моими людьми и ищете меня. Но я скорее пущу себе пулю в лоб, чем дамся вам живым. Вы армянин, и я тоже. Пусть вы большевик, а я уже никто. Но Тогда, как армянин у армянина, я спрашиваю: кого мне винить в том, что в 1905 году в собственном доме на Шемахинке был убит мой отец Балабек Лалаев, который всю свою жизнь делал людям только добро? Кто повинен в том, что была убита моя мать, ожидавшая ребенка?

Вы не заметили, что мои люди мстят только бекам и только тем, кто повинен в этом? Где же справедливость? Вы, армянин, взяли под защиту ярого националиста Асланбека Имамалиева. Князь Степан Лалаев не боится ни тюрьмы, ни сумы. За мою смерть отомстят товарищи, честные армяне.

Вы ловите людей, которые с оружием в руках защищают свое достоинство. Но чем вы объясните, что Исмаилхан Зиатханов беспрепятственно движется на Шемаху? Он уже сжег два селения, оставил сотни людей без крова и без средств к существованию. Где же тогда, я спрашиваю, ваша справедливость? Если вы не остановите Зиатханова, я превращу в пепел большую часть Шемахи. Это обещаю вам я — князь Степан Лалаев».

Тер-Габриэлян нашел письмо в ящике своего письменного стола. Прочитав, он аккуратно вложил его в голубой конверт и вызвал секретаря.

— Как попал этот конверт в мой ящик? — Он испытующе посмотрел на густо напудренное лицо Анны Образцовой.

Она пожала плечами.

— Час назад приходил какой-то командир. Такой, знаете, с коротенькой бородкой и шрамом на левой щеке. Спрашивал вас. Я сказала, что вы в Бакинском Совете. Он объяснил, что привез пакет от Гамида Султанова и попросил разрешения войти в ваш кабинет при мне и положить конверт в ящик стола. Вот и все. Что-нибудь случилось?

Тер-Габриэлян так улыбнулся, что Образцовой стало не по себе.

— Говорите, он был с бородкой и шрамом на левой щеке?

— Да, товарищ комиссар.

— Высокий, плечистый?

— Да-да…

— Знаете, кто это был? Тот самый Степка Лалаев, которого мы ищем. Мало того, что он свободно прошел в наше здание. Он еще был у меня в кабинете. Да, как вы смели… — Саак сдержался. — Извините… Попрошу пригласить ко мне немедленно товарищей Сухарцева, Авакяна и Исламбека Карабаглы.

Когда секретарша вышла, он поднял трубку телефона и долго говорил с Джапаридзе.

Комиссар городской милиции Сухарцев, военный комендант города Авакян и Исламбек приехали через полчаса. Тер-Габриэлян вытащил письмо Лалаева и, нетерпеливо шагая по кабинету, ждал пока они прочтут.

— Я только что говорил с Джапаридзе и. Шаумяном. Поразительная наглость. Где твоя милиция, Сухарцев! Учится маршировать под музыку? — Он прищурился на Авакяна. — А твои военные дозоры и патрули предпочитают ночью спать?

На Исламбека он не взглянул вообще, это было выражением обиды почти личной.

— Авантюрист свободно разъезжает из Баку в Шемаху и обратно. Открыто провоцирует конфликты. — Он шлепнул рукой по письму. — Собственноручно расписался, подлец. А мы хлопаем глазами. Вот приказ товарища Джапаридзе. Арестовать Лалаева и предать его суду военно-революционного трибунала. Ясно? Как — думайте сами. План операции доложите через час. Идите.

Уходя, Исламбек заметил сдвинутые к стене стулья. Восемь врозь, пять впритык. И кипа старых газет. Вот где спит Саак. Когда спит…

Едва за комиссарами закрылась дверь, Анна Образцова заперла бумаги в сейф и попросила курьера заменить ее у телефона. Пробежав Губернаторский сад, она оглянулась и юркнула в подъезд. На втором этаже отдышалась, ощупью отыскала кнопку звонка. Дверь открыла молодая женщина с водянистыми голубоватыми глазами. От нее пахло луком и кухонным чадом.

— Ой, Аннушка, каким ветром? Заходите, голубушка, — запела, шаркая ногами в стоптанных мужских туфлях.

Образцова, не ответив, привалилась спиной к двери.

— Он здесь?

— Да, отдыхает.

— Через час будет поздно. Передайте, он должен исчезнуть. Немедленно. Иначе… Я не могу задерживаться. До свиданья.

— Что вы, Анна? — засуетилась хозяйка.

Через десять минут Образцова сидела на своем обычном месте.

Вечер и ночь милиционеры, патрули и конники Исламбека прочесывали город. Проверили все гостиницы, рестораны, кафе-шантан, сомнительные дома. Лалаева не нашли.

Тер-Габриэлян, Сухарцев и Исламбек до девяти утра выслушивали донесения. Саак нервно ходил по кабинету, вытягивая за собой шлейф табачного дыма. На улице моросил вялый дождь. Саак хрустнул пальцами и обернулся к Исламбеку.

— Что доложим председателю Совдепа? Что упустили политического бандита, провоцирующего межнациональную резню? Так!

— А что, если сообщить Шемахинскому ревкому о планах Лалаева? Попытаемся как-то нейтрализовать опасность, — не очень уверенно предложил Сухарцев.

— Как сообщим? Конного пошлем? Или голубя пустим?

— Можно дать телеграмму.

— Конечно. Оповестить всех, в том числе сообщников Лалаева.

Прямо в бурке, с которой стекала вода, вошел в кабинет военный комендант Багдасар Авакян. Коренастый, длиннорукий, какой-то нескладный, стараясь не ступать грязными сапогами по дорожке, прошел к столу Тер-Габриэляна.

— Лалаева не ищите. Вчера под вечер уехал в Шемаху. Брат его, Павел, был у меня.

— Это точно? — Саак обжег папиросой пальцы и схватился за мочку уха.

Авакян махнул рукой.

— Клялся. Говорит, что Степан решил отсидеться в Шемахе, Как ни странно, этот анархист заявил, что готов драться на нашей стороне против Зиатханова. Вот его письмо к товарищу Алеше.

— Гм! — усмехнулся Тер-Габриэлян. — Защитник нашелся. За что он будет воевать? За винные погреба и шикарных женщин… Прохвост. Ну что ж… Придется докладывать Джапаридзе.

— Да, Саак, — вспомнил Авакян. — Вот еще что… В комиссии у вас работает какая-то дама. Есть данные, что путается с анархистами. Думаю, она и предупредила Лалаева.

— Вот как… Кто она? — встрепенулся Сухарцев. На худом, нездоровом лице вспыхнул румянец.

— Не знаю, Примет не сообщили. Сказали только, что русская.

— В комиссии и в бюро у нас более пятнадцати русских женщин. Ин-те-рес-но, — задумчиво протянул Саак. — Это по твоей части, товарищ Сухарцев, — дамы… Ну-ну, шучу. Факт надо тщательно проверить.

Пора было звонить Джапаридзе. После разговора с председателем лицо Тер-Габриэляна стало еще мрачнее. Новостей было много, и одна хуже другой. Некий Имам Гоцинский собирает правоверных горцев в сводный отряд, где их муштруют бывшие офицеры. Тагиев, Асадуллаев и Нагиев, недовольные мусульманским нацсоветом, решили действовать сами. В Мардакянах формируются части Дикой дивизии. В дальних селениях их эмиссары вооружают крестьян. Конный полк Халилбека из отряда Гоцинского двинулся на Дербент…