Закат полыхал в небе багровым облаком. У ворот дома Ширвани остановился фаэтон. Из него выпорхнула мадемуазель Дюпо в роскошной шляпе и манто, небрежно брошенном на плечи. Через минуту в гостиную влетел Генка.

— К нам приехала мамзель. Спрашивает комиссара Карабаглы.

Эмилия взглянула на Исламбека.

— Что еще на мамзель?

— Ну, француженка… Мамзель, понимаете?

Исламбек встал, одернул гимнастерку.

— Прими, пожалуйста, гостью. Я сейчас.

Распространяя тонкий аромат духов, Дюпо прошла в гостиную. Исламбек, конечно, ее узнал. Здесь в обстановке обычной комнаты она была еще прекраснее. Мягкий овал лица, светлая кожа, зеленовато-золотистые глаза — все в ней, как в картинах старых мастеров, было закончено и гармонично. Исламбек нахмурился, чувствуя, что краснеет под взглядом Эмилии. Впрочем, она тут же взяла себя в руки — извинилась и вышла.

Дюпо небрежно опустилась в кресло, придвинутое Исламбеком.

— Мерси! — Она говорила, путая русские слова с французскими. — Месье, Исламбек, Я… э… вашь брат Тимурбек. Он приказаль мне. Он сказаль, что ну-ужно тет-а-тет. Он говорил, что это-о важн-о-о. Я решиль помогать месье Тимурбек. Он человек каприза. Сейчас все люди много несчастен, а в душье все равно… надьежда. Судьба человек есть э, как таинства, который сразу не-е можно угадать. Ви поняль, я не хочу бить игрушка в руки дурак и невежда.

Она явно пыталась объяснить что-то важное. Исламбек вслушивался, стараясь понять. Зачем она приехала? Послана братом? Или тут что-то другое? Саак тогда не договорил. Пароль она передала. А может, она ничего и не подозревала, просто действовали через нее?

— Простите, мадемуазель, я не понимаю.

— Силь ву пле… Не подумайте, что это хит-рость… Я искренний человек. Я близкий друг Тимурбека и имею поручение. Я принесла вам писмо.

Она достала из сумочки конверт. Письмо было написано рукой брата. Читая, Исламбек все больше хмурился, резче обозначались морщины на лбу и в углах губ.

«Каждый из нас потерял брата, — писал Теймурбек. — Между нами пропасть. Ты растоптал честь нашей семьи. Твои друзья комиссары виновны в том, что наш дом разрушен, а родители лишены крова. Ты хочешь лишить меня будущего. Это дает мне право встретиться с тобой для открытого мужского разговора. Может, аллах и простит тебе грехи. Но двум сыновьям Кара Мусы не жить под одним небом. Или ты, или я. Я хочу, чтобы мы встретились завтра в 9 утра у Волчьих ворот. Я буду один и желал бы видеть тебя одного, ибо честь нашей семьи касается только нас. Если ты не придешь, я застрелю десять первых, кто попадется на глаза. Пусть аллах рассудит, кому из нас жить.

Француженка смотрела на него. Он скомкал письмо, сказал равнодушно: «Ну и дурак!» Дюпо весело защебетала.

— Он вам предлагает пагти де плезиг э… увеселительни прогулка. Я понимаю, что он э… бестактни… большой ребенок.

Исламбек прошелся из угла в угол и, остановившись против гостьи, спросил прямо:

— Он вас любит?

— Да, месье. Очен.

— Жаль!

— Кого?

— Вас, мадемуазель. Вы любите подлеца. Понимаете, подлеца?

— Мне это… Я знаю… — Она хотела подняться.

Исламбек остановил ее.

— Что вы знаете? Что-о?

— Всье, месье Исламбек.

— Вы, мадемуазель, могли выбрать более достойного человека.

Она едва заметно улыбнулась.

— У каждой человек, месье комиссар, есть свой… э… долг. Это здьесь, — она приложила руку к груди.

— Что вы хотите сказать? — Он резко пододвинул кресло и сел рядом.

— Ви болшевик. Ваш работа вмьесте с господин Тер-Габриэлян и потому… Потому ви должен бить умница. Я должна бил сделать этот визит. Я буду сказать Тимурбек, что ви уехал на э… куда-то. Работа. Дуэл никакой не должен бить. Прощайт, месье Исламбек. Ви мне очен понравилс.

— Прощайте, мадемуазель.

Эмилия застала его в тяжелом раздумье.

— Что случилось? Что-нибудь важное?

— Ты знаешь, Миля, кто она?

— Нет.

Он подвел ее к окну. Дюпо что-то сердито объясняла извозчику.

— Знакомая Теймурбека и… Впрочем, ладно. Извини, Миля. Мне нужно срочно в Совдеп. — У двери он обернулся. — Я люблю тебя, милая. Ты это помни всегда. Только тебя.

* * *

Пришла весна. Холодная, серая, с частыми дождями и ветрами, но все равно весна. Хорохорились воробьи на улицах, лезла трава в садах и скверах.

Исламбек метался по городу в поисках Тер-Габриэляна. Нужно срочно показать Сааку письмо. Идти на встречу с братом — верх идиотизма. Не идти… А как тогда десять ни в чем неповинных людей? Как назло, все в разъезде: Джапаридзе, Нариманов, Азизбеков…

Саак нашел его сам. Поздно вечером подкатил на автомобиле. Заметив удивление Исламбека, усмехнулся.

— Постановлениями рабочкомов реквизировано у частного сектора. Фирмы поделились с нами по-братски. Уступили автомобили, телефоны и другие средства связи… Что с тобой, дорогой? А ну, садись.

Саак встревожился.

— Что-нибудь дома?

Карабаглы покачал головой и протянул письмо.

— Дикость. Сам принес?

— Нет. Прислал с Дюпо из «Дикой кошки».

— А-а… И что она по поводу этого? — Саак кивнул на конверт.

— Не советует. Обещала сказать, что я уехал по делам службы.

— А что? Это идея. За Теймурбеком установлено наблюдение. Мы следим за каждым его шагом. Неужто ты думаешь, мы позволим ему убивать? Ладно. Возьми себя в руки и поговорим о деле.

— Мне жалко эту… мадемуазель.

— Это уже напрасно. Как она тебе сказала о долге?

— У каждого есть свой долг.

— Умница она, мадемуазель Дюпо. Исполняет свой долг. Исполняй и ты, дорогой. — Тер-Габриэлян поднялся, обошел вокруг стола, сел рядом. — Знаешь, что сказал Алеша? Баку — маленький оазис революции, окруженный со всех сторон контрой. Мало выжить, надо расширить оазис на все Закавказье. Как твой отряд, готов?

— Конечно. А что, в операции участвует только мой отряд?

— Гм! По нынешним временам твой отряд — сила. Целый эскадрон.

— Эс-ка-дрон!.. В эскадроне свыше ста сабель, а у нас еле пятьдесят наберется.

— Ничего. Зато каждая стоит двух вражеских. Давай сверим часы. Так. Завтра ровно в девять утра у Совдепа. Отряд в полной боевой.

— Понятно, Саак Мирзоевич. Давно ждем этого часа.

— Отлично. — Оба встали. Тер-Габриэлян сказал вдруг: — Светлая голова у твоей жены. Читал ее статью в «Бакрабочем»: «Удел женщины не только кастрюли, стирка, дети. Мы можем все, что могут мужчины». Вот так-то. Передавай привет от меня.

Мысль о предстоящей операции мешала уснуть. Рука затекла, но Эмилия так удобно пристроилась на его плече, что он боялся двинуться.

— Ислам, — прошептала она, — мы плывем на каком-то дивном корабле. Он весь в белоснежных парусах. Летит как птица. Флаг с золотистым солнцем, вокруг синие-синие волны. Раньше я любила Бетховена, Моцарта. Сейчас предпочитаю Шопена. Слышишь? Мы летим по волнам, а вокруг голубая музыка. Это, наверно, счастье… Боже, как хочется простого человеческого счастья. Чтоб не было слез, криков, убийств, болезней, только цветы и улыбки. Ислам! Я хочу, чтобы наш сын был похож на тебя.

Исламбеку показалось, что она плачет. Он осторожно взял ее руку и поднес к губам.

— Не знаю, какого бога благодарить за то, что встретил тебя…

— Тс-с… Это я благодарю кого-то там, наверху, за встречу с тобой. — Они долго молчали, потом Исламбек попросил:

— Расскажи о заседании. Драка была?

— Не то слово. Особенно после выступлений Нариманова и Шаумяна. В зале словно с ума посходили. Когда Степан Георгиевич сказал о своих полномочиях, холеный Гайк истерически заорал: «Наместник Ленина граф Шаумян!» Степан Георгиевич, конечно, не остался в долгу! «Только в вашем положении политического трупа, Гайк, можно придумать такое. Не подражайте Савинкову, Гайк».

Исламбек улыбнулся.

— Представляю его настроение.

— Еще бы. Зал взорвался. Потом разошелся Садовский. Нет, мол, на Кавказе Советской власти. Вы ее узурпировали. Каждая нация хочет самоопределиться, у каждой нации свои задачи.

— Мерзавец.

— Ты знаешь, сбить Шаумяна трудно. Он спокойно объяснил, что Баксовдеп избран рабочими и является оплотом Советской власти на Кавказе. Недалек день, когда поднимутся Грузия, Армения и весь Азербайджан. Что творилось в зале! Алеша долго не мог добиться тишины. Тогда на трибуну поднялся Нариманов.

— О, его-то они боятся. Ненавидят, но боятся.

— Ты прав. Доктор выразил удовлетворение по поводу того, что в зале присутствуют Топчибашев, Сафикюрдский, Расул-заде, Тер-Каджарянц и, следовательно, есть возможность побеседовать публично и откровенно. Затем он сказал, что некоторые из сидящих здесь распространяют провокационные слухи о том, что Ленин — агент Германии, а Шаумян дашнак. И тут же задал вопрос правым: скажите, товарищ Гюльдаханян, состоит ли в вашей партии Степан Георгиевич? Зал замер. Гюльдаханян встал и громко заявил, что Шаумян большевик. Никто и не пикнул.

Нариманов продолжал.

— Надо обладать мужеством, чтобы выйти к трибуне и открыто сказать: я, мол, представляю Тагиева, получаю у него жалованье, или я — монархист. Тогда все стало бы ясно. У нас, говорит, все имеют право голоса — русские, мусульмане, армяне, евреи. Никто никого не тянет насильно в большевики. Но кто бы ты ни был: дашнак, мусаватист, эсер или меньшевик, ты должен честно бороться за свои идеи, а не заниматься фарисейством.

— Понимаешь, зал слушал его предельно внимательно. И тут он прямо спросил: кто хочет, чтобы в Баку пришли турки, немцы, англичане? Если в зале есть такие, пусть встанут и обоснуют свою идею, а не обманывают народ. Пусть помнят, что гнев народа может быть страшен. — Эмилия помолчала. — Я рассказываю, конечно, только самое главное. Но выступление доктора было потрясающим. Таким, как Топчибашев, Сафикюрдский, Гюльдаханян, Расул-заде ничего не оставалось… Они встали и сделали вид, что демонстративно покидают зал.

— Пошли докладывать хозяевам, — усмехнулся Исламбек, — как Нариманов расправился с ними. Но они вернутся. Их надо бить не словами, а оружием.

— Ты почти повторил слова Азизбекова.

— Все эти заседания, как говорит Аслан, лишь пролог к жестоким боям.

— Я это чувствую, и мне страшно за тебя, детей.

— Ничего, мы выстоим.

Они уснули, когда сквозь шторы пробивался рассвет.