Вход в ресторан «Тилипучури», на углу Молоканской и Большой Морской, ярко освещен. Здесь вечерами собирается избранная публика. Подкатывают автомобили и фаэтоны на специальных мягких рессорах. Швейцар автоматически распахивает дверь и кланяется, покачивая окладистой бородой. Сквозь открытую дверь выплескивается на серую от дождя улицу бравурная музыка. На несколько секунд становится светлее.

Предприимчивый хозяин ресторана Шалико сам встречал гостей, а особо почетных провожал до заказанного столика. «Тилипучури» славился изысканной кухней и высокими ценами. Соперники кусали локти, гадая, где этот шустрый грузин достает сверхдефицитные продукты. Злые языки уверяли, будто Шалико связан с контрабандистами.

Особое внимание хозяин уделял сегодня столику у расписной арки. За ним сидели трое: Степка Лалаев, очаровательная Лизабет Дюпо из «Дикой кошки» и Теймурбек Карабаглы.

Поразительно, думал Шалико, как ей удалось свести за одним столом таких врагов. Впрочем, в этой мадемуазель Дюпо все загадочно. Говорят, что никто из завсегдатаев «Дикой кошки» не может похвастаться ее благосклонностью. Рассказывают забавные истории о соперничестве городских кавалеров, ловких маневрах и длительной осаде. Дюпо слегка кокетничала, никого особо не выделяя и удерживая на расстоянии самых назойливых поклонников. Однако к Теймурбеку и Степке она явно благоволила. Это остановило многих. Не хотелось превращаться в мишень для этого сумасшедшего Лалаева или стать врагом мстительного Теймурбека, который становится все более значительной фигурой в определенных кругах.

Как опытный дипломат, Дюпо лавировала между двумя поклонниками. Оставаясь с Теймурбеком, она позволяла ему целовать руки. А на более серьезные предложения отвечала шуткой.

— Не надо торопись, дорогой. Я буду ваш, когда Баку не будет большевик.

Лалаева же она уверяла, что до встречи с ним была тайно помолвлена с Теймурбеком и не решается нарушить слово. Слегка подведенные зеленоватые глаза смотрели так нежно, что Лалаев, сдерживаясь, скрипел зубами. Случалось, что он на миг срывался, и тогда Лизабет, мурлыча самые нелепые, нежные слова, позволяла ему на мгновенье обнять себя. И тут же мягко выскальзывала из слабеющих рук.

— Дорогой Стьопа, — говорила она, касаясь его лица нежной ладошкой, — надо совсем немного ждать, совсем немного. Жизнь самь швирнет Тимурбека в сторона. Тогда ми будем двое… О, мой Стьопа!

Удерживая около себя двух таких кавалеров, Лизабет Дюпо не упускала при этом случая побывать у английского консула Мак-Доннеля, на званом вечере у французов, на концертах заезжих гастролеров. Все успевала эта необыкновенная и непонятная мадемуазель…

Стол, за которым они сидели в этот вечер, был сервирован на шесть персон. Лалаев ждал своего приятеля — маузериста Каро. Тот обещал привезти на ужин прима-балерину приезжего варьете и дочь капитана первого ранга Светлану Докучаеву.

«Пусть француженка видит, — думал он, — что Степка Лалаев не лыком шит. Есть и кроме нее красавицы».

Однако время шло, а гости не появлялись. Лалаев с наигранной веселостью понимал один бокал за другим. Изрядно выпивший Теймурбек мрачно косился на соседа. Сегодня ему досталось. По плану мусульманского национального совета утром из Елизаветполя прибыл штаб Дикой дивизии. Переезд готовился в строжайшей тайне, однако прямо на вокзале весь состав штаба был арестован — их явно ждали. Лишь чудом Теймурбеку удалось бежать. За вокзалом, в глухом тупике, его настиг брат. «Все, пропал. Этот не выпустит», — подумал Теймурбек, выхватывая маузер.

Брат подошел так близко, что оружие коснулось его кожанки. Теймурбек видел как пульсирует на лбу темная жилка, слышал дыхание. В неподвижных зрачках Исламбека прыгало его отражение. Вспомнил: так было, так уже было. В детстве, когда они цеплялись руками и ногами, сдвигали лбы, Теймурбек видел эту жилку и свое лицо в зрачках брата. Испуганная бабушка Назлы кричала: «Кыш! Кыш! Петухи! Поберегите силы для врагов». Разнимая, бабка щедро сыпала подзатыльники. Исламбек первым разжимал руки, и это почему-то безумно злило Теймурбека. Отпускал, будто подарок делал. Помнил ли это Исламбек?..

Они стояли друг против друга в глухом тупике. Преимущество было у Теймурбека — маузер на взводе. Пора, наконец, рассчитаться за все. Одно движение пальца…

— Ну, — услышал он спокойный голос брата. — Стреляй. За твоей спиной стена, я не могу убить тебя в мышеловке. — Он чуть отступил и пристально взглянул на Теймурбека. — Стреляй. Тебе хорошо заплатят в твоей мусаватской банде. Я помню, как ты орал на митинге: «Пусть придут немцы, французы, турки, только бы уничтожить большевиков». Неделю назад ты расстрелял семью железнодорожного обходчика. Жену и четверых детей. Молчишь? Я знал, что ты не сможешь убить меня. Потому что ты трус. Трус и ничтожество.

Он протянул руку, спокойно взял маузер и отбросил в сторону, Теймурбек молчал.

— Я мог бы убить тебя раньше, в спину, когда ты бежал. Но ты был моим братом, Теймурбек. Был, понимаешь.

Исламбек повернулся и пошел к вокзалу.

— Стой! — Теймурбек прицелился. Брат на мгновенье обернулся и пошел дальше. Шел он так спокойно, будто своей рукой вытряхнул патроны из маузера.

И он не выстрелил. Даже теперь, сквозь пьяный угар, виделось лицо брата: темные глаза, жилка на лбу. Что теперь осталось между ними, кроме ненависти? Кто кому подарил жизнь? Неотвязная эта мысль мешала ему ответить Лалаеву, подонку, кичившемуся родительским золотом.

Искоса поглядывая на них из-под длинных ресниц, Дюпо сравнивала. Один как грозовая туча. Другой — сияет, острит, почти всегда неудачно, рассказывает небылицы. При этом он совсем не так прост. Лалаев наполнил рюмки коньяком, подмигнул ей, обратился к Теймурбеку:

— Брось злиться, приятель. Смотри на жизнь веселее. Мудрец сказал: мы приходим в мир на время. Поэтому пей, гуляй, бери, что нравится. Рано или поздно всех нас ждет одно — двухметровая вечная квартира…

Глаза Степки смеялись, хотя он яростно ненавидел мусульман, а этого молодчика особенно. Он не забыл, как двенадцать лет назад, во время резни, толпа фанатиков ворвалась в дом отца — Балабека Лалаева. Задушила его, убила красавицу мать. Он поклялся тогда отомстить. Невыполненная эта клятва жгла ему душу. Он давно убрал бы Теймурбека, но чувствовал, что тогда потеряет француженку. Надо как-то иначе. Унизить. Напоить, что ли, до скотского состояния. Пусть мадемуазель повеселится, скажет свое милое «фи!».

— Выпьем, приятель, за наших родных братьев, дай бог им счастья! Прошу вас, мадемуазель Ли.

Теймурбек дернулся, резко отодвинул рюмку.

— У меня нет брата. Для меня он умер, князь. Понятно?

— Ах, это ты о комиссаре? Вспомнил, вспомнил… Страшный человек. Приходилось встречаться. Раньше служил градоначальнику, теперь Шаумяну.

Теймурбек грохнул кулаком по столу. Звякнули и повалились рюмки.

— Он хотел меня арестовать. Меня, Теймурбека, родного брата. Понимаешь?

— Это да! Вы, между прочим, похожи. Сразу не различишь. Слушай, а вдруг ты комиссар? А Теймурбек где-то там, — он небрежно кивнул в сторону.

Дюпо вмешалась мгновенно.

— О, Стьопа, зачем ви так? У Господин Тимурбек мягки волос и эта красивий родинка… Он без борода… — Она рассмеялась и тут же в страхе прикрыла глаза. — Арестовать родной брат. Ужасьно. У нас во Фраиси брат брата почет. О, мон дье!

Теймурбек прищурился, тяжело поднялся над сияющим Лалаевым.

— Я — бек. Он мне брат, тоже бек, а перебежал к этим нищим гяурам. Тоже… революционер. Имя отца опозорил, честь семьи. Такой позор смывают кровью.

— Э-э, сейчас вся жизнь такая, — успокаивая его и еще больше презирая, усмехнулся Степка. — Люди забыли о родстве, чести. Веру потеряли. Стоит ли расстраиваться, Теймурбек? Рядом с очаровательной Ли. Мы должны пить и веселиться. Успокойся и забудь, бек…

— Правильно, надо веселить, Тимур. — Она погладила его по плечу и шепнула в ухо: — Мой дорогой, потомь. Здесь публик, некрасиво.

Теймурбек потер виски. От усталости и пьянки голова раскалывалась.

— Ладно, Ли, дорогая. — Он залпом выпил рюмку и сразу же налил другую.

Лалаев не стал пить.

— Пойду закажу музыку.

— О да, месье Стьопа. Мерси!

Через минуту запела скрипка. Зал притих. Ни Лалаев, ни Теймурбек не знали, конечно, почему француженка, королева шантана, так слушала эту музыку. Старинная эта мелодия «Плач Израиля», которую играл старик-еврей, напомнила ей многое. Последний аккорд еще висел в воздухе, когда к их столику подошел мужчина в форме без погон. На груди сверкали два золотых Георгия. Он щелкнул каблуками.

— Имею честь…

Лалаев поднялся и вежливо ответил на поклон. Мадемуазель Дюпо бросила быстрый взгляд.

— Буду счастлив, господа, если позволите занять место за вашим столом. Разрешите представиться, барон Альберт Паулис.

Лалаев широким жестом указал на свободный стул.

— Прошу.

— Благодарю вас.

— Месье барон, очевидно, издалека? — улыбнулась Дюпо, вопросительно взглянув на гостя.

— Из России, мадемуазель. Из самой, как говорится, России. По уже побывал и в Тифлисе.

— О, месье барон, это должно бить очень интересно. Красная Россия нас всех волновать… Господин барон, ви говорите французский язык?

— О да, медемуазель.

— Как прекрасно. Я уже давно не слышал свой родной язык.

Они обменялись несколькими незначительными фразами.

— Как хорошо ви говорите! — Дюпо даже в ладоши захлопала. Теймурбек насупился, Степка снова наполнил рюмки.

— Господа! Мадемуазель Ли! Я хочу предложить тост за приятное знакомство. — Он не оставил намерения напоить Теймурбека. Появление нового человека лишь подхлестнуло его.

— Я хотел бы внести ясность, господа, — заговорил барон. — Мадемуазель назвала Россию «красной». Возьму на себя смелость заявить, что это всего лишь прискорбный эпизод в истории государства. Наши друзья французы, англичане и немцы не позволят задушить цивилизацию. Деникин и Колчак собирают силы. Мы еще станем свидетелями крестового похода, господа.

— Браво, браво, месье барон!

— Скоро и у нас в Баку грянет, — хвастливо заявил Теймурбек. — Мы не будем ждать русских. Наведем порядок сами. Так повелевает аллах!

Степке не понравилась откровенность Теймурбека. Он перебил.

— Не придавайте значения воинственности моего приятеля, барон. Сквозь рюмку все видится в розовом свете. Будем лучше пить и веселиться. Большевики сильны, пока их поддерживает народ. Кстати, твой брат…

Теймурбек вспыхнул.

— Богом прошу, поручик! Не напоминай о нем.

— Извини, друг! Вообще, не будем говорить о политике. За столом, по-моему, это не принято.

— Нет уж, — завелся Теймурбек. — Раз начал, продолжим. Мне не ясно одно. Откуда тебе, приятель, известно, что большевики пользуются поддержкой народа? Это агитация.

Мадемуазель Дюпо мягко коснулась его руки.

— Подожди, Ли. Пусть Лалаев объяснит.

— Что ж тут объяснять? — все еще отшучивался Лалаев. — Я читаю газеты.

— Ну, конечно. Все газеты редактируются армянами.

Лалаев недобро хохотнул.

— Кстати, бек. Мой родной брат Сергей Лалаев, кавалер орденов святой Анны и Георгиевского креста, офицер, служит в армии национального совета.

— Князь! — Теймурбек медленно поднялся.

— Да, бек! — Лалаев тоже встал.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал.

— Хорошо. — Теймурбек покачнулся. — Я сделаю все чтобы таких намеков больше не было. Извините, господа, мы покидаем вас.

Мадемуазель Ли покорно встала, метнув на Лалаева обиженный взгляд. Ей явно не хотелось уходить. Лалаев и сам жалел, что все так нелепо кончилось. Гордость, однако, не позволяла ему остановить Теймурбека. Уходила и женщина, ради которой все это было затеяно.

— Самодовольный фанатик, — проворчал он. — Сплошное бахвальство. Здесь не Елизаветполь. Здесь Баку. Таких как он… А черт, давайте выпьем, барон!

— С удовольствием, князь! Но я хотел спросить…

— Валяйте.

— Разве вы не друзья с господином Теймурбеком?

— Вы шутите, барон? Я Степан Балабекович Лалаев — потомок старинного княжеского рода, а он… Мальчишка! Сын бедного помещика, но корчит из себя турецкого султана. Едемте, барон, со мной. Я отвезу вас в очаровательную компанию.

* * *

Исламбек вернулся домой в середине дня. Прямо на коне въехал во двор, бросил уздечку довольному Генке и, прыгая через ступеньки, вбежал на второй этаж.

Эмилия испуганно бросилась навстречу. Четыре. Так рано он никогда не возвращался. Но еще больше поразило ее лицо Исламбека — сияющие глаза, лихо сдвинутая на затылок фуражка.

Он потащил Эмилию в гостиную.

— Миля, дорогая!

— Господи! Что-нибудь случилось?

— Случилось! — Он подхватил ее на руки, закружил по комнате. — Случилось! Я так рад…

Эмилия вырвалась, заглянула ему в лицо: не заболел ли?

— Что с тобой. Может, ты выпил, Ислам? Хотя нет, что я болтаю.

Исламбек взял в ладони ее лицо, поцеловал в глаза.

— Конечно, я пьяный, сумасшедший. А ты — притворщица. Не понимаешь? Тогда пусть слышат все. — Он распахнул окно и крикнул: — У меня бу-у-удет сы-ы-ын!

Во дворе заржал конь. Эмилия заплакала.

— Прости, дорогой… Я все не решалась.

— Кто же тебе сказал?

— Представь себе, не знаю. Какая-то особа позвонила прямо в кабинет товарища Саака и вызвала меня к телефону.

— Ютта? Бессовестная.

— Конечно, я догадался. — Он сел рядом и долго молча разглядывал Эмилию. — Я понимаю, дорогая. Только больше ничего от меня не скрывай. Ничего. — Он улыбнулся. — А как мы назовем нашего сына?

— А как ты хочешь?

— Поладом. Пусть он будет крепким, как сталь. Согласна?

— Конечно. А вдруг родится не сын?

— Да-а, — задумчиво протянул он. — Ты права. Может, и не сын. Как говорится, на все воля аллаха. Ладно, согласен. Пусть будет дочка.

— Если будет девочка, назовем ее Гюля… На вашем языке это цветок, верно?

— Спасибо, родная. А ты потом, после этого… Ну… Не разлюбишь меня?

Эмилия рассмеялась, взъерошила его волосы и убежала на кухню. После отъезда Ширвани им ни разу не удалось пообедать вместе. Дети с Али Гулу ушли в синематограф, Исламбек прилег на тахту. Эмилия устроилась рядом. Он поймал кончик ее косы и приладил к своей бороде.

— Только не волнуйся. Мне придется на несколько дней съездить за город. — Он сказал и почувствовал, что Эмилия сжалась. — Нужно. Банда свирепствует. Отлично вооружены. И не только грабят, лезут в политику. Терпеть дальше нельзя.

Эмилия заставила себя улыбнуться. Что она могла сказать? Она большевик, она женщина…

— Все понимаю, Ислам. Мы будем тебя ждать, очень ждать. Помни, теперь у тебя большая семья, понимаешь, большая?..