Комитеты мусульманского нацсовета и «Гуммета» помещались в здании Исмаилие, построенном Мусой Нагиевым на Николаевской, рядом с женской гимназией Тагиева. Встречая Нариманова, Али Марданбек подчеркнуто с ним раскланивался. Но выполнять поручение старого Гаджи не решался.

Адвоката и доктора связывали воспоминания: оба они в юношеские годы пользовались «поддержкой» Тагиева. Потом, однако, их дороги круто разошлись. Адвокат стал поверенным беков и мюлькедаров, доктор пошел работать в больницу. Топчибашев чувствовал себя с Наримановым стесненно — этого странного чувства он в себе не понимал.

Но приказ всемогущего Гаджи для него закон. Вопреки ожиданиям, Нариманов принял Али Марданбека миролюбиво и даже с улыбкой.

Ни на одном из своих процессов присяжный поверенный Топчибашев не был так красноречив, как в эти первые минуты разговора. «Вы не можете отказать человеку в такой малости, как встреча. Человеку, в сердце которого занимаете такое место. Это было бы негуманно. Он стар, может быть, эта встреча будет последней».

Нариманов спокойно выслушал и сказал, что напишет Гаджи Зейналабдину лично. Осторожно прикрывая за собой дверь, Али Марданбек остро ощутил нелепость своего визита. Сердце ныло в предчувствии неприятностей.

Усилием воли он заставил себя думать о чем-нибудь веселом. И когда на следующий день он вошел в кабинет Тагиева, настроение у него было почти нормальное. Он выдержал раздраженный взгляд хозяина и сказал:

— Доктор Нариманов выслушал меня с интересом. Ваш благородный порыв тронул его, вряд ли ответа придется ждать долго.

Тагиев, заложив руки за спину, прошелся по ковру. Остановился перед Али Марданбеком, недобро усмехнулся.

— «С интересом», «благородный порыв», — передразнил он. — Знаешь, сколько ума надо иметь, чтобы доказать что-нибудь Нариманбеку? Знаешь… Сам все знаешь. Я уже потом подумал, что разговор лучше было поручить Мамед Эмину. Ничего, подождем.

В одном Топчибашев не ошибся. Через неделю Исламбек, затянутый в черную кожанку, вошел в кабинет Тагиева и протянул ему письмо.

Перебирая четки, Гаджи долго всматривался в лицо гостя, в странную кожаную фуражку. Похоже, узнал.

— Что, сынок, и ты к большевикам подался?

Исламбек простодушно развел руками.

— Почтенный Гаджи, сейчас все люди, любящие свой народ, ведут борьбу за лучшую жизнь. Плохо живет народ. Очень плохо!

— Ай-яй-яй! — Гаджи погладил седую голову. — И это говорит сын почтенного Мусабека? Постой, ведь у Мусабека есть еще один сын. И он ушел к большевикам?

— Вы кого имеете в виду?

— Того, — махнул рукой Гаджи, — кто приезжал ко мне с градоначальником.

— С градоначальником к вам приезжал я.

— Ты?

— Да, я. А тот другой… не я! Простите. Честь имею.

Исламбек ушел, а Тагиев все еще стоял у стола, задумчиво разглядывая пакет.

— Слышал настоящего мусульманина? — неожиданно закричал он на телохранителя. — Видел, какие у него глаза? Запомни, тупоголовый! Однажды придет к нам вот такой парень и зарежет всех нас.

Мамед Али рванулся к двери.

— Позвольте, ага, я мигом уложу этого сопляка!

— Не позволю! Даже если он меня убьет. Ты зачем живешь? Жрать, спать, да девчонок насиловать. Не маши руками, не мельница. Мне, Гаджи Зейналабдину, этот мальчишка швырнул слова в лицо и ушел. Ай, какой молодец! А ты — уложу… И заруби себе на носу. То, что можно один раз, другой раз нельзя. Никому. Ты меня понял? Я рад за тебя, Мамед Али. А теперь позови этого болтуна.

Мамед Али исчез и вскоре вернулся с Топчибашевым.

— Ну, адвокат, прочитай, что пишет доктор.

Гаджи, сгорбившись, медленно поплелся к топчану. Тяжело оперся на подушки и сказал тихо:

— Читай, дитя греха.

Топчибашев попробовал оскорбиться. Но старик смотрел сурово. Адвокат быстро распечатал пакет, откашлялся.

«Почтенный Гаджи Зейналабдин!

Прошу извинения за долгое молчание. Работы у меня много и не было возможности для серьезных раздумий над тем, что сообщил мне от Вашего имени Али Марданбек.

Когда-то, в тяжелые годы моей жизни, Вы помогли мне, за что я искренне благодарен Вам по сей день. Как дань уважения и личной признательности, примите мою откровенность.

Вам нужен я, но без моих убеждений. Вы учли все, кроме одного. Мы с вами хотим разного. Я хочу свободы и счастья для всех людей. Вы… Вы говорите, что политика Вас не интересует. Но Вы — миллионер и понимаете, что революция направлена и против Вас. Я знаю, что от природы Вы не злой человек и любите показать свою доброту. Но откуда у Вас такая возможность? Разве своим трудом Вы оплатили все, что сделали для города?

Мне не хотелось бы касаться личного. Но разве не Вы на съезде учителей назвали меня нахлебником, попрекали каждой копейкой, затраченной на мое образование? С этого момента Вы освободили меня от всех личных обязательств.

Но дело не в этом. Не знаю, веруете ли вы в душе хоть в какого-нибудь бога? Сомневаюсь, и все же хочу напомнить, что кровопролитие во имя зла чуждо и корану! Если в городе повторится пятый год, все будут знать, кто повинен в этом. Шовинизм, мой бывший благодетель, великий грех.

Со своей стороны позволю дать Вам один совет. Не цепляйтесь за свои капиталы, за свою власть. Много ли нужно пожилому человеку…

Желаю Вам всего доброго.

Али Марданбек вытер платком взмокший лоб.

— Вот вам, пожалуйста, ответ. Еще и угрожает…

Тагиев сказал, не поднимая тонких желтоватых век:

— Уходи, Али Мардан. Письмо сожги. Или нет, оставь. Скажи, чтоб никто не беспокоил.

Уже у двери Али Марданбек услышал стук. Незаметно обернулся. Брошенные гневной рукой скользили по паркету янтарные четки.