Степан Шаумян и Аслан приехали на вокзал за минуту до отхода поезда. Последние дни были особенно трудными. Установили контроль над банками, телеграфом и телефонной сетью, сегодня с утра заседал комитет. Обсуждали, кого направить в уезды для работы среди крестьян. Пора было всерьез заняться аграрным вопросом. Решили послать шестерых, во главе с Азизбековым.

И в это тяжелое время пришлось ехать в Тифлис, борьба обострялась не только в Баку, по всему Закавказью.

Простуженно чихая, паровоз заревел и устало шаркнул колесами. По составу прошел скрип, лязгнули буфера, и лениво потащились назад пристанционные постройки. Постепенно колеса оживились, бойче застучали по рельсам. Привычная дорожная песня.

— Слушайте, Аслан, неужто Саак Мирзоевич не нашел вам дела посерьезнее, чем сопровождать меня? Вернусь, поговорим в комитете, почему в такой момент разбрасывается людьми. Да еще самыми опытными.

Тер-Габриэлян предупреждал Аслана, что возможны эксцессы. Аслан схитрил.

— Степан Георгиевич, не заставляйте меня раскрывать служебную тайну. Вы ошибаетесь, если думаете, что я получил задание охранять вас. Это как раз не главное. У меня совсем другое поручение.

Шаумян рассеянно кивнул. Все его мысли были в Тифлисе. Как получилось, что грузинские меньшевики сумели опередить Кавказский краевой комитет — тифлисских большевиков? Захватили огромные запасы оружия в безалаберно и даже вредительски плохо охраняемом арсенале. Два дня настоящего сражения, которое выиграли меньшевики. Все правительственные учреждения — почта, телеграф, банк, казначейство — захвачены и охраняются усиленными нарядами контрреволюционных народогвардейцев. У главного телеграфа — баррикады, дворец, где заседает меньшевистско-эсеровское правительство, окружен пушками и пулеметами. Не секрет, что Жордания и Гегечкори предатели. Им захотелось государства для себя. Стоило вспыхнуть пожару, как налетели консулы и представители иностранных миссий. Нашлись и советчики. Каждый широко открывает карман — берите, дорогой, потом вернете. А втихомолку мешки готовят… Как бы не так! Но упустить арсенал, позволить разгром большевистских редакций, арест сотрудников и видных членов партии…

Шаумян скрипнул зубами. Обидно, очень обидно! С таким трудом завоевывали каждый миллиметр власти и сразу отдали… километры. Ладно, спать, — сказал он себе. — В дороге надо отдохнуть. Если позволят обстоятельства.

— Аслан, вздремну немного!

— Конечно, Степан Георгиевич. Последние дни я только и делал, что отсыпался.

Шаумян уже спал. Впервые Аслан видел его лицо так близко. Скульптурное лицо — мягкое и волевое. Шапка темно-каштановых непокорных волос, тонкое лицо, усы, бородка. По лицу спящего и сейчас пробегают тени. И спит неспокойно.

Они заняли купе 1-го класса. Пассажиров в вагоне было немного. Больше ехало в третьем. Там действительно кого только не было. Крестьяне, мелкие торговцы, подозрительные типы с оттопыренными карманами. Мешки, набитые хурджины, плетенки.

На всякий случай Аслан закрыл дверь на крючок. На одной из станций дверь дернулась, в щелочку просунулась узкая полоска железа. Кто-то пытался скинуть крючок. Аслан прижал стержень к косяку и согнул под прямым углом. Вытащить железку без шума уже не удастся. За дверью приглушенно выругались, потом шаги удалились.

За окном сгущалась темнота. Поезд шел медленнее. Вагоны постукивали, скрипели, раскачивались. Паровоз пыхнул еще раз-другой и замер. По насыпи бежали люди. Видимо, торопились на посадку.

Аслан незаметно выглянул. Почти прямо против купе стояли трое и посматривали в их сторону. Надо быть настороже.

Поезд, наконец, вздрогнул и пополз. Вагон опять закачался, как на волнах. Шаумян проснулся, несколько мгновений лежал не шевелясь, рывком опустил ноги на пол и сел. Движение рукой, волосы почти причесаны.

— Вы что, Аслан, не хотите вздремнуть?

— Пока нет. Собственно я дремал. Такая колыбель, как наша, укачает не хуже матери. Хотите чаю?

— Разносили?

— Кому да, кому нет. Но вам сейчас принесут.

Аслан резко открыл дверь, надвинул папаху на лоб. Он был в одежде зажиточного крестьянина.

— Эй, как там тебя! — зычно гаркнул он. — Чаю господину, и быстро!

Он встал у двери, раздвинув ноги и уперев руки в бока. Высунулся проводник, увидел нахмуренное лицо Аслана и спрятался обратно. Минуты через две он принес на подносе четыре стакана чая. Поклонившись Аслану, вошел в купе, еще ниже поклонился «господину».

— Есть сахар, булочки, — шепнул он. — Если изволите, принесу.

Присаживаясь к столику, Аслан милостиво кивнул.

— Изволим! Что есть, неси.

Проводник заулыбался и послушно вышел. Шаумян неодобрительно покачал головой.

— Зачем вы так, Аслан?

— Есть на то причины, Степан Георгиевич. И боюсь, достаточно серьезные.

В дверях стоял проводник с кусочками сахара на подносе, за его спиной — те трое. Один из них с трудом жевал булку, в руках у другого — головка сахара. Третий — верзила с густыми усами и маузером на боку, — небрежно толкнув проводника, шагнул в купе.

Начищенные сапоги, синие галифе со следами лампас, пестрая рубашка поверх брюк, через плечо на ремешке — расстегнутая коробка маузера… Он кинул в рот целую пригоршню мелко наколотого сахара и смачно захрустел. Тяжелый взгляд скользнул по одному, по другому, задержался на черном портфеле. Сглотнув сахар, он схватил стоящий на столике стакан и одним глотком осушил его.

Рука, опускавшая стакан, на секунду повисла в воздухе, Аслан мгновенно поймал ее и рывком вывернул. Верзила заорал. Маузер перешел к Аслану. Он уперся ногой в маячивший перед ним зад верзилы и пихнул его в коридор. Кто там упал, он не видел, но на всякий случай спустил курок. Хлестнул выстрел. Вскрикнула женщина.

Аслан выпрыгнул наружу. Верзила лежал на полу, притворяясь мертвым. Второй так и застыл с куском булки в зубах. Третий тянул из-под тулупа оружие. В дверях появился Шаумян. Вдвоем они обезоружили бандитов и заперли их в соседнем пустом купе. Все произошло так быстро, что пассажиры ничего не поняли.

Минут через пять они снова сидели за столиком. Проводник принес свежий чай, коробочку с сахаром, булочки. Подумав, Аслан вытащил из кармана полушубка сверток: кусок мяса, полбулки хлеба, сыр, несколько луковиц.

— Запасся на всякий случай, — пояснил он.

Пригласили к чаю проводника. Тот изумленно поглядывал на Аслана.

— Вай, аллах! Настоящий пехлеван, — восхитился проводник, но от угощения отказался.

— Скажите, почтенный, — спросил Степан Георгиевич, — вы сами в Баку живете?

— Конечно. На Персидской улице. У меня домик маленький, старый. Вот-вот упадет. А семья, слава аллаху, одиннадцать человек. Все рты раскрывают, только успевай. Эх, жизнь… Пятьдесят один год прожил — ни одного светлого дня. Вечная нужда, вечная нищета. Двоих уже небо взяло, остальные сейчас с голода пухнут. Достану немножко муки, жена булочек испечет, чурек. В поезде продам, что-нибудь привезу. Здесь дешевле бывает.

— Скажи, даи, ты ведь рабочий. С кем ты, в какой партии?

Проводник непонимающе посмотрел на Аслана.

— Не знаешь, что такое партия? Ну, допустим, есть большевики, меньшевики, эсеры, мусават, дашнаки. Слышал?

Проводник кивнул.

— Кто их знает, от кого толку больше. Все хорошие и все плохие.

— Это как? — не понял Аслан.

— Просто. Власти меняются, речи одна другой слаще. Вприкуску пить, сахару не нужно. А у нас, как был зад неприкрытым, так в остался. Голодаем еще больше. А ты что, партийный?

— Из большевиков я.

Шаумян в разговор не вмешивался, слушал. Проводник выглядит стариком, одет в старенькую чистую форму. Слова его вовсе не лишены смысла. Правда, судит он со своей колокольни. Но как иначе, если на руках столько голодных ртов?

— Большевики это какие? — полюбопытствовал проводник.

— Ну, Нариманов.

— Нариманов хороший человек. Доктор.

— Азизбеков.

— Слышал его. Правильно говорит, дельно. Он разве большевик? Инженер он!

— Одно другому не мешает. А про Шаумяна слышал? — Аслан хитро стрельнул глазами.

— Он армянин.

— Ну и что?

— Слыхал я, что он только для своих хорошей жизни хочет. Разделить Баку хочет…

— Да ты что, отец? Откуда такие слова взял?

— За что купил, за то и продаю. Говорили, будто он подкуплен. Только не помню кем, — старик перешел на доверительный шепот. — И еще у них в России главный есть, тоже армянин. Ленин. Немецкий шпион! Сам молла говорил недавно в Таза-Пир.

Шаумян расхохотался. Смеялся он так весело и заразительно, что испугавшийся поначалу старик придвинулся к Аслану, а потом осмелел и тоже хихикнул. Потом сильнее, и раскашлялся долгим сухим смехом. С трудом успокоился, взял со столика свой стакан с чаем, подтолкнул Аслана плечом.

— А чего он смеялся?

— Кто? Шаумян?

— Вай!

Стакан выпал из рук и разлетелся вдребезги. Старик, дрожа, достал из кармана видавший виды платок и кинулся вытирать туфли Шаумяна. Тот поднял проводника и усадил его рядом.

— Что с вами?

— Он сказал… Он сказал, что вы и есть тот Шаумян!

— Он правду сказал.

— Вай!

Старик привстал и испуганно оглядел Степана Георгиевича.

— Может, ты и армянин, но не Шаумян, — он успокоился и вдруг рассмеялся. — Хитрец. Ха-ха-ха! Шаумян он не такой. Он другой совсем. Ха-ха-ха. Ну и шутник! — Он покачал головой и пошел за веником, прислушиваясь к тому, что делается в купе, где заперты бандиты… Что-то подозрительно тихо, из щели несет свежим ночным воздухом. Неладно что-то. Старик вызвал Аслана, шепнул ему на ухо. Аслан взял наган.

— Вы куда? — остановил его Шаумян.

— Старик уверяет, что наши «визитеры» сбежали.

— Пойдемте, — Степан Георгиевич вытащил из кучи отобранного оружия маузер.

Купе было пусто. В выбитое окно со свистом врывался ветер.

Аслан расстроился.

— Надо было связать.

Они вернулись к себе, прикрутили фонарь и легли не раздеваясь. Поезд шел без остановок, укачивало. Степан Георгиевич повернулся на бок и скинул туфли.

— Аслан, если не хотите спать, расскажите о себе.

— А что рассказывать, Степан Георгиевич? Пока в моей жизни не было ничего интересного.

— И все-таки.

— Отец был простым крестьянином, а меня хотел вывести в люди. Дома отказывал себе во всем, чтобы молла научил меня читать, писать, считать. Потом отец решил перебраться в Баку. В селении почти все отбирали беки, думал, что в городе будет полегче. Мне было девять лет. Распродали все и приехали в Баку. Отец устроился на промысел в Балаханах, жили в семейном бараке.

Вам не надо объяснять, что это такое. Страшно вспомнить! Вечные, скандалы, грязь, пьянство, болезни, смерти… Мать и сестра умерли, мы остались с отцом. Он стал пить, я бродил по городу. Как-то в Маиловском театре понадобился мальчишка-курьер. Я попался под руку. Спал за кулисами. И любил театр. Актеры обращались со мной ласково: учили русскому в немного по-французски, дарили конфеты, приносили из дома одежду, костюмерша перешивала ее на меня. Я не пропускал ни одного спектакля, многие роли знал наизусть, страстно мечтал когда-нибудь сыграть на этой сцене настоящую роль.

Однажды заболел мальчик, который исполнял роль маленького принца в дурацкой мелодраме. Нужно было искать замену или возвращать зрителям деньги. Я пошел к режиссеру я прочел перед ним наизусть всю роль. Он был потрясен. Через десять минут меня загримировали, нарядили, припудрили и вытолкнули на сцену… Не помню, что и как я играл в тот вечер. Наверно, не так уж плохо — зрители хлопали, а директор после спектакля подарил мне шоколад.

И пошло. Меня учили носить костюмы, танцевать, драться на шпагах. А главное — читать и любить книги. Роли мне поручали разные, но почти все я играл с упоением. Наверно, потому мне многое давалось легко: я схватывал образ целиком — мысли, костюм, походку. Так пролетело восемь счастливых лет. Отец приходил домой все реже, а однажды пропал. Я нашел его уже на кладбище. Тогда мне уже платили деньги, и я снимал небольшую комнатку на Чадровой. Играл и продолжал учиться играть по-настоящему. Мне придумали псевдоним: А. Крылатов. Однажды я репетировал роль Ромео. Джульетту должна была играть совсем юная актриса. Она приехала к нам из Ростова. Тонкая, трепетная, добрая. Мы встретились и решили не разлучаться…

И тут война. Я, как дурак, сам ушел на фронт. Уже в окопах узнал, что у меня родилась дочка. Тамилла. Дальше… Фронт — смерти, фронт — госпиталь. В армии заново передумал всю свою жизнь. Повезло — встретился с настоящими людьми, вступил в партию. В конце шестнадцатого года заболела жена. Я приехал поздно, застал одну дочь. — Аслан умолк.

Шаумян тоже помолчал, спросил:

— Где она сейчас, дочь?

— У старшей сестры в Шемахе… Получил задание комитета, дезертировал и попал к Тер-Габриэляну. Остальное вы знаете.

* * *

Часов в десять утра их разбудила артиллерийская канонада. Поезд стоял. За дверью слышался взволнованный голос проводника. Аслан вскочил, скинул крючок и открыл дверь. Вбежал проводник — бледный, с трясущимися губами.

— Вай, аллах! Что стало с людьми. Нет бога для них. Их покарает собственная жестокость.

— Что случилось? — спросил Аслан.

— Разве не слышите? Это из пушек стреляют по эшелонам русских солдат, возвращающихся на родину. Из земли кровь сочится. Они убивают нашу землю…

Шаумян уже бежал но насыпи. Аслан прыгнул за ним. Взрывы приближались. Когда они добрались до станционных строений, все было кончено. Развороченные теплушки, изуродованные тела, обрывки шинелей, оружие…

Дальше их не пропустили. Подходы охраняли какие-то люди с винтовками.

Шаумян подошел к одному.

— Кто командует этой?..

— А тебе что? Ты кто такой? Эй, Мамед-ага! Отведи их в штаб, пусть разберутся.

Шаумяна и Аслана окружили. Пожилой человек в черкеске на ходу обернулся, крикнул повелительно:

— Пока я их отведу, соберите оружие.

Шаумян шагал молча, глубоко засунув руки в карманы пальто. Их привели к двухэтажному серому зданию. У стены прямо на корточках сидели люди.

В комнате, куда их ввели, сидели трое. Военный — в широчайших галифе и двое штатских — в добротных костюмах и барашковых папахах. Увидев Шаумяна, один из штатских вскочил и заметно побледнел.

— Господин Шаумян! Почему вы здесь? — Он досадливо махнул рукой охране.

— Кто руководит этой гнусной бойней? Кто ответит за злодеяние? До чего вы докатились! До уничтожения беззащитных солдат…

— Извините, господин председатель. Мы действуем по приказу Закавказского комиссариата. Вот телеграмма. Читайте.

Шаумян, с трудом сдерживаясь, взял листок бумаги.

«Краевой центр Совета постановил: всем Советам принять меры к изъятию оружия у отходящих эшелонов. О каждом случае доводить до сведения краевого центра… Председатель Жордания».

Шаумян скомкал телеграмму и швырнул ее на стол.

— Это подлое предательство интересов революции и рабочего класса. Вы разоружаете революционно настроенных солдат, готовых с оружием в руках защищать свою родину. Я категорически протестую против этого варварства. Где телеграф?

— А зачем вам?

— Я хочу отправить телеграмму господину Жордания.

— По-моему, поздно, — улыбнулся человек во френче. — Разоружение идет по всей линии — в районах Хачмаса, Джульфы, Акстафы и прочих станций. Боюсь, вы опоздали.

— Не надо блудословить. Кто из нас опоздал, решит история.

— Она уже решила. Ее пишем мы, мусаватисты.

— И меньшевики, — вставил другой.

— Вы не пишете ее, а заливаете кровью.

Дверь с треском отворилась. Вошел офицер, сказал возбужденно.

— Ну и намолотили! Скажите спасибо, что на помощь вам меньшевики прислали бронепоезд. Видали, как я их выкуривал…

Человек во френче издевательски представил:

— Знакомьтесь, командир бронепоезда крайсовета.

— Вы мне дадите возможность связаться с Жордания или с Баку? — повторил Шаумян.

— Не стоит волноваться, господин председатель Совдепа. Вы передохните здесь, на втором этаже, а мы сами свяжемся с кем надобно.

Человек во френче вытащил наган и положил его перед собой. Аслан прыгнул к столу и схватил его. Достал из кармана второй.

— Предлагаю не шуметь. Эти куколки стреляют сами, пугливые. Эй, ты! Руки на стол. Подержите, Степан Георгиевич. — Он подошел к офицеру и забрал у него оружие. — Слушайте меня внимательно. Я сажусь здесь, на стул. Читаю газету. Степан Георгиевич сядет с другой стороны и прикроет наган шляпой. Смотрите, как мы подчиняемся вашему комиссариату… Теперь отошлите весь сброд. — Он резко сменил интонацию, голос зазвучал твердо и жестко. — Предупреждать не буду. А какой я стрелок, узнаете по дороге на тот свет. Все, зовите!

Аслан сел так, чтобы видеть и противников, и дверь. Чуть в стороне устроился Шаумян, положив на колени шляпу. Человек во френче бешено гаркнул:

— Эй! Мамед-ага! — Появился знакомый конвоир в черкеске. — Забирай людей и к вокзалу. Нужно быстро собрать оружие и расчистить пути. Скоро подойдут следующие эшелоны.

За окном кто-то прокричал слова команды. Послышался топот, лязг оружия. Аслан выждал минуту, пятясь дошел до двери, прислушался. Быстро приоткрыл дверь. Наганом сдвинул шапку к затылку.

— Смотри, бандиты, а подчиняться умеют. Пойдемте, Степан Георгиевич. — Они вышли из комнаты. Дверь открывалась во внутрь. Аслан нашел палку и просунул ее в ручку двери. — Так будет надежнее.

Они пошли к вокзалу.

— Знаете, Аслан, для чего это затеяно? Они вооружают национальные полки.

Их догнал фаэтон. Из него выскочил господин в черном пальто с каракулевым воротником.

— Господин Шаумян, господин Шаумян! Здравствуйте. Мне уже все рассказали. Я ужасно огорчен происшедшим.

— А вы кто? — удивился Степан Георгиевич.

— Я? Председатель совета Елизаветпольского блока.

— Уже — блок?

— Вполне естественно. Так вот, по вопросу этих эшелонов. К нам поступили сведения, что солдаты готовились напасть на город, и мы просто вынуждены были защищаться.

— Даже бронепоезд вызвали? Сейчас ожидается новый эшелон?

— Как вам сказать…

— Значит — да. — Шаумян задумался. — Так вы говорите, все это в порядке самозащиты?

Председатель кивнул.

— А если я гарантирую вам, что мирно, без всяких эксцессов доведу эшелоны до Баку?..

Господин, явно не ожидавший подобного хода, замялся.

— Видите ли, но эшелон уже задержан…

— Я, однако, попытаюсь.

Шаумян почти бегом направился к вокзалу. Целый час они пытались прорваться к эшелону, но все ходы и выходы были блокированы. Они обошли цепь и двинулись к водокачке, где паровоз набирал воду. Во что бы то ни стало надо было попасть к солдатам. Шаумян хотел поговорить с машинистом, но паровоз охранялся.

Рявкнула пушка. Частым грохотом сыпанули пулеметы. На сей раз разгорелся настоящий бой. Видимо, в остановленном эшелоне солдаты успели подготовиться.

Они сделали еще одну петлю и на окружном пути столкнулись со знакомым проводником. С ним был еще кто-то, в форменной фуражке. Старик укоризненно покачал головой.

— Зачем не сказал, что ты настоящий Шаумян? Э-эх! Знакомьтесь, это мой друг Аро. Тоже большевик.

Железнодорожник сказал быстро:

— Нужно проскочить в армянскую часть города, найти комитет большевиков. Вас ищут по всей территории станции. Он вас проведет мимо депо. — Машинист обнял проводника за плечи. — Насчет эшелона… Постараемся помочь. Мы их перехватили до станции и предупредили. Воду набирает один паровоз, второй остался. Ровно в час наш человек перекинет стрелку на бакинский путь, и эшелон прорвется с боем. Идите, товарищи. Оставаться вам здесь нельзя…

Пришлось на неделю задержаться в Елизаветполе. Все эти дни Шаумян встречался с большевиками, выступал на рабочих собраниях, разоблачая политику Закавказского комиссариата. Он знал, что два эшелона прорвались в Баку. По многие солдаты погибли. Меньшевики и мусаватисты собрали богатый урожай — 15 тысяч винтовок, 70 пулеметов, 20 орудий.

Нужно было двигаться дальше, на Тифлис. Прямой дороги не было. Оставалось одно — преодолеть южную часть горной цепи. Это был опасный маршрут, но другой возможности не было. Проводники нашлись. 12 января группа Шаумяна тронулась в путь. Дорога заняла почти десять дней.

В заснеженном Петрограде Совнарком обсуждал положение на Кавказе. С докладом выступил Сталин. Решено было назначить Шаумяна Чрезвычайным комиссаром по делам Кавказа, в его распоряжение выделили 500 тысяч рублей. Мандат СНК и деньги нужно было срочно доставить Шаумяну в Тифлис. Но как преодолеть обширную территорию, контролируемую белогвардейцами?

И на другом совете, у Дзержинского, ответственное задание решили поручить Симону Аршаковичу Тер-Петросяну, Камо. Он немедленно выехал из Петрограда.

22 января Степан Георгиевич Шаумян приступил к исполнению своих новых обязанностей.

* * *

Тер-Габриэлян вызвал Исламбека в свой кабинет и, немного помедлив, сказал:

— Пришло время менять должность, Исламбек. Тебе поручается в кратчайший срок создать боевой конный отряд для охраны порядка в городе. — Он прошелся из угла в угол. — Людей побери надежных и смелых. Прежде всего из красногвардейцев. Свяжись с Гамидом Султановым из штаба Красной Гвардии. Он поможет.

— Это невозможно, Саак Мирзоевич. — Исламбек покачал головой. — Мой брат… И кто мне поверит? За беком бойцы не пойдут.

— Пойдут. Мы все тебе верим. Брат… Чепуха! Сам себе верь, в дело свое верь, ясно?

Исламбек молчал. Саак опустил руку на его плечо, сказал мягко:

— Знаем, что ты бек. Знаем, что твой брат негодяй. Но тебе верим. Большое дело тебе поручено.

— Понимаю.

— Ну ладно. — Он сел рядом. — Как Эмилия? Уже работает?

— Да. Сдала статью о порте.

— А ребятишки?

— Без присмотра. Ютта забегает покормить. Или Ширвани. Он теперь пропадает в «Гуммет».

— Ничего, дорогой Ислам, потерпи до победы. Наоткрываем тогда детских садов, школ… Эх, брат, какая жизнь будет.

Постучавшись, в кабинет вошла Образцова.

— Саак Мирзоевич, письмо.

Образцова понимающе улыбнулась Исламбеку и вышла. Тер-Габриэлян распечатал пакет и углубился в чтение.

Из Тифлиса Аслан сообщал, что в Гори и Кутаиси восстали воинские части. Арестовали меньшевиков, разогнали милицию и захватили оружие. Однако против них брошены крупные отряды с артиллерией и броневиками. В Тифлисе официально объявлено об открытии Закавказского сейма, лжепарламента, куда вошли меньшевики, мусаватисты, дашнаки, эсеры, кадеты, словом весь «букет». Этим спектаклем хотят ввести трудящихся в заблуждение, закрепить отторжение Закавказья от Советской России. Сообщение было очень важное, нужно было немедленно доложить Алеше.

— Когда возвращаются наши? — спросил Исламбек.

— Кто?

— Степан Георгиевич и Аслан.

— Наверно, скоро. Трудные там дела, дорогой Исламбек.

Тем временем события в Тифлисе развивались. Когда Шаумян объявил в газете о данных ему полномочиях, Закавказский комиссариат потребовал, чтобы он в двадцать четыре часа покинул город. Иначе ему угрожает арест.

В тот же день в Александровском саду состоялся грандиозный митинг. Рабочие протестовали против запрещения ряда газет, ареста большевиков. На демонстрантов были брошены войска с пулеметами.

Шаумян выступал в железнодорожных мастерских. Это спасло его от ареста. Однако оставаться дальше на легальном положении было опасно.

Аслан должен был непременно встретиться с глубоко законспирированным товарищем. Ему сообщили пароль и место встречи — вторая аллея Губернаторского сада. Ежедневно, меняя одежду, он усаживался на скамейке в саду и ставил рядом цилиндр. Никто не появлялся. Только на пятый день он заметил пару: статный немецкий офицер с белокурой дамой. Они сели напротив, и офицер остановил взгляд на Аслане. Достал коробку папирос, открыл. Видимо, коробка оказалась пустой, он небрежно швырнул ее в кусты.

В кармане у Аслана была пачка бакинских папирос «Интеллигент». Долг курильщика… Чуть припадая на плохо сгибающуюся ногу, он подошел к офицеру и протянул пачку. Тот, немного удивившись, поблагодарил, достал папиросу. Выпустив облако дыма, офицер показал большой палец.

— О-о! Зеер гут! — Они поднялись. Немец и Аслан раскланялись, и парочка направилась к выходу. Только через полчаса Аслан позволил себе достать коробку.

Среди сообщений были очень интересные. Скажем, телеграмма американского консула Смита государственному секретарю США.

«Премьер-министр Закавказья утверждает, что если немедленно правительство не получит 60 миллионов рублей, власть может перейти к большевикам. Это было бы величайшим несчастьем. Если заем будет дан, я полагаю, что смогу обеспечить разоружение революционно настроенных солдат, возвращающихся с турецкого фронта…»

Даже Аслану на миг изменило спокойствие. Теперь понятны истоки шамхорской трагедии.

Под давлением германо-турецких агентов руководители сейма торопились провозгласить независимость Закавказья. Было ясно, за чей счет готовится соглашение. Турки и меньшевики готовы были преодолеть разногласия, чтобы организовать совместный «крестовый» поход против революционного Баку. Это устраивало и мусаватистов.

Аслан вспомнил слова Шаумяна на митинге железнодорожников.

«Объявив войну пролетарскому Баку, они отдают Закавказье в кабалу такому хищнику, как Германия. Ее привлекают огромные сырьевые запасы и в особенности наша нефть…»

Аслан знал, что скоро в Тифлис прибывает представитель верховного командования Германии генерал фон Кресс, Денстервиль собирается в Энзели… Аслан позавидовал офицеру. Ему нравилась работа профессионального разведчика.

После собрания в железнодорожных мастерских Аслан подошел к Степану Георгиевичу. В городе повальные обыски, разгромлена типография крайкома партии, многие видные большевики схвачены. Получена санкция на арест Шаумяна.

— Надо уезжать, Степан Георгиевич, — поддержал его член крайкома. — Мы ушли в подполье.

Шаумян задумался. Меньшевики бросили пролетариату открытый вызов. Только теперь он понял, насколько своевременным было решение о переводе в Баку Краевого революционного совета Кавказской армии.

По улицам города патрулировали наряды, разъезжали казаки. Искали Шаумяна. Какого-то человека, похожего на него, вытащили из трамвая и застрелили.

Было ясно, что уехать не так просто. Добравшись до квартиры знакомых, Шаумян попросил бритву. Через несколько минут в комнате стоял совершенно другой человек: молодой, подтянутый, с выражением легкой скуки в глубоких карих глазах. Аслан восторженно хлопнул в ладоши.

— Ну, Степан Георгиевич, вас не узнать.

Они натянули шинели, перекинули через плечо винтовки, принесенные рабочими, одели повязки. Теперь можно было уходить. Выбрались через боковую калитку. Шли по улицам, придирчиво проверяя документы. Надо было добраться до товарного двора железной дороги. Оттуда отходили последние солдатские эшелоны, не подчинившиеся приказу Закавказского комиссариата.

Уже на станции, в солдатском ревкоме, Степан Георгиевич узнал, что в Хачмасе были обстреляны и разграблены одиннадцать эшелонов. Повторилась шамхорская трагедия.

Последние три эшелона, отходившие из Тифлиса, решили оборудовать на маневр бронепоездов. На открытых платформах установили пушки, окружили их железными бортиками; в теплушках прорубили щели для пулеметов и винтовок; вдоль вагонов уложили тросовые мостки — держась за них, можно было ходить по всей «территории» обороняющихся составов. Был уточнен маршрут, взяты запасы воды, угля. Ночью, без ведома начальства, железнодорожники дали зеленый свет…

Первая попытка — задержать эшелоны у станции Далляр — кончилась провалом. Революционно настроенные солдаты дали решительный отпор бекско-ханским отрядам. В ответ на стрельбу рявкнули пушки, застрочили пулеметы и винтовки. Заранее подготовленная группа спустилась в прорубленные люки и быстро разобрала завал. Не обошлось, конечно, без жертв, но мусаватисты потеряли больше, разжиться оружием им не удалось. Урок запомнился. Поезд благополучно прибыл в Баку.

Аслан немедленно поехал к Тер-Габриэляну. Шаумян с группой солдат направился в Баксовдеп. Он уже знал, что вместо него председателем избрали Алешу Джапаридзе. Здесь и проходило заседание исполкома.

Два красногвардейца преградили путь Шаумяну.

— Стой, солдат. Во-первых, пропуск. Во-вторых, там идет заседание.

Шаумян не сразу сообразил, в чем дело.

— Неужели не узнаете? Я же Шаумян.

Солдаты оторопели.

— А где борода? Нет, солдат, шутишь.

— Пришлось сбрить.

Шедшие с ним солдаты поддержали.

— Да, Шаумян это, не сомневайтесь.

Из кабинета вышел Авакян, присмотрелся, воскликнул радостно:

— Степан Георгиевич! В-вы… Ну и ну… — Часовые смутились. — Да что вы, Чрезвычайного комиссара… Пропустить!

Заседание подходило к концу. Несмотря на распахнутые форточки, дым стоял коромыслом. Шаумян остановился у двери. Никто не обратил на него внимания. Голосовалась резолюция. Взметнулся лес рук. Шаумян попросил слова для справки. Услышав голос, Джапаридзе поднял голову. Вскочил. Они обнялись. Сразу стало шумно. Степан Георгиевич шел, пожимая руки. Только сейчас, среди друзей, он почувствовал, как устал. Хорошо, что он уже дома. В Баку.