Солнце блеклое, словно закутанное в тусклую паутину поздней осени. Пересохшие бурые листья похрустывают под ногами. Погода октябрьская. Дождь, ветер, солнце — все смешалось. Как быстро летят дни. Он привык к своей работе, научился хитрить, сдерживаться, взвешивать каждый шаг. И все же чуть не сорвался, когда увидел, что «рябой кочи» со своими бандитами сделал в рабочем поселке Манташевых. Он потянулся к кобуре… И поправил пояс.

В последнем донесении он сообщил, что сегодня ночью в армянскую церковь доставят оружие для Степки Лалаева. Генеральский подарок! Сто пятьдесят винтовок, десять ящиков с патронами, три — с гранатами, двенадцать маузеров и пулеметные ленты. Надо перехватить, пригодится. Но главное — другое известие, от которого заворошится весь муравейник.

Телеграфист только что принес шифровку, которую Исламбек прочел. Два дня назад в Петрограде Ленин провозгласил Советскую власть.

Исламбек шел по Цициановской к Куба-мейдану и улыбался. Небо ватное, шитое голубыми лоскутами. Возле афишной тумбы скамейка. Он присел. Благодать. Закрыть глаза и уснуть. В сознании одна мысль: в России свершилось.

Успел Аслан передать? Пожалуй, нет. А в штабе Соколовского уже знают. Можно себе представить, какая там паника. Сорвать забастовку не удалось — солдаты помогли рабочим. Авторитет большевиков сразу вырос неизмеримо. Теперь рабочие требуют перевыбора Совета депутатов, изгнания оппортунистов и соглашателей. Перед забастовкой приезжал из Петрограда министр труда Скобелев. Пытался урезонить рабочих, примирить с промышленниками. Собирались у Тагианосова, потом у Тагиева… После забастовки приехал Гвоздилин. Удивила Анна. Непонятно каким образом она слышала рассказ этого Гвоздева, нового министра труда, о том, как Джапаридзе одной фразой перечеркнул все его усилия.

— Да-а… — Исламбек откинулся на спинку скамейки и глубоко вдыхал чистый холодноватый воздух. Сегодня они с Эмилией в гостях у Экков. Прибегала Ютта, отец просит зайти.

В сознание медленно входил шум города. Резкий звон конки, цокот копыт, плач ребенка, еще какой-то тихий переливчатый звон…

У тумбы собрались люди. Чисто одетый господин с потускневшим красным бантиком в петлице громко объяснял:

— Разве вы понимаете, господа, что такое классовая борьба! Чтобы судить об этом, надо знать ход исторического процесса. Ему что? — Он показал на стоящего рядом рабочего. — Ему терять нечего. Вот и ляпает по углам ересь, глядишь, публика — она дура — начнет думать в нужном направлении…

Рабочий громко высморкался и сказал насмешливо:

— Будет видно, кто ляпает! Ежели я говорю, что надо душить контру, значит пора. Гляди: мое пузо к спине клеится, а твое за столбы цепляется. Сам ты дура, хотя и котелок на башке.

Старушка, стоявшая у скамейки, быстро перекрестилась.

— Говорила Акимовна, что грянет конец света, вот оно это светопреставление и есть…

— Что-то будет, — пролепетала блондинка под модной шляпкой.

Господин продолжал надрываться:

— Да ведь была революция. Понимать надо.

Рабочий зло кинул.

— Революция тогда начнется, когда вы эти ленточки снимете. А это еще не революция. Это пока так…

Хотелось дослушать, но время летело катастрофически быстро.

Кто-то говорил, что в лавчонке около Куба-мейдана есть симпатичные туфельки на Лизу. Исламбек не хотел, чтобы в это неспокойное время Эмилия шла на базар одна, а у девочки скоро день рождения. Он для того и ушел с работы пораньше, чтобы зайти эа подарком.

На углу Цициановской и Чадровой его чуть не сбил вывернувшийся из-за угла фаэтон. Он отскочил назад и вдруг услышал знакомый голос. Отец распекал кучера:

— Ай, эщек! Дурацкая твоя голова! Чуть моего собственного сына не раздавил! Офицера при градоначальнике! Понял? Проси прощения, ну-у… Изобью, как собаку. — Он встал во весь рост и спихнул кучера. Пряча глаза, тот подошел к Исламбеку и скороговоркой извинился. Отцу не понравилось, с пьяной настойчивостью он заорал:

— На колени, шейтан! На колени.

Исламбек подошел к коляске, шепнул доверительно:

— Отец! Не привлекай внимания. Не те времена.

— Я, Мусабек Карабаглы, никого не боюсь, клянусь аллахом! Кого хочешь убью! Больно ты умный. Яйца кур не учат! Ладно. Наслышан о тебе. Хвалят начальники. Ты там баронессу какую-то подхватил. Говорят — красавица, и в России кое-что имеет… Хвалю. По части баб в меня пошел. А то нищенку ему захотелось… Понял теперь, кто прав. — Не замечая, как почернело лицо Исламбека, он плюхнулся на сиденье и крикнул: — Гони, собачий сын! А ты приходи с женой к нам. Я простил тебя, Исламбек.

Лошади устало поволокли фаэтон по пыльной улице. Темнело.

* * *

После четырех часов заседания в зале нечем было дышать. Триста восемьдесят семь депутатов, около ста пятидесяти человек из промзавкомов, сочувствующие…

Зал был разделен невидимыми, но весьма ощутимыми политическими границами. Взрывались дашнаки, кричали до пены на губах меньшевики, истерически стучал кулаками Сако Саакян, теперь уже бывший председатель Совдепа, хватались за наганы мусаватисты. Разругались левые и правые эсеры. Спокойно вела себя лишь фракция большевиков.

К трибуне вышел депутат Джапаридзе.

— Товарищи! На прошлом заседании было поручено решить:

1. Как осуществить переход власти в руки Совета.

2. Продовольственный вопрос.

Битых четыре часа мы заседаем, а обсуждение не продвинулось ни на йоту. И это понятно: средствами, предложенными господином Саакяном, можно очертить круг, но отнюдь не выбраться из него…

Эсеры затопали, заулюлюкали, послышались реплики. Джапаридзе глянул в их сторону.

— Может, разрешите продолжить?

На сцену выскочил грузный Григорий Айолло. Придерживая одной рукой пенсне и воздев вторую кверху, он срывающимся от бешенства голосом завопил в зал:

— Господа депутаты! Извините — товарищи! От имени трех партий делаю заявление. Этими вопросами никто не уполномочивал заниматься большевиков. Чувствую, что сегодня, сейчас, они, — он ткнул пальцем в сторону Джапаридзе, — попытаются совершить акт морально-политического насилия над нами. Я предлагаю покинуть зал всем членам этих партий и другим солидаризирующимся.

Скрипят скамейки. Противники собираются подчеркнуто медленно — надевают шляпы, закуривают, топчутся на месте. Уходит часть меньшевиков, представители военных, несколько дашнаков, кадеты и эсеры. Группа левых эсеров во главе с Везировым осталась.

Джапаридзе дождался тишины, с усмешкой кивнул вслед ушедшим.

— Бывало, и нередко, что наши предложения отвергались. Однако мы не уходили и не срывали заседаний Совета, избегали раскола среди рабочих и солдат. Мы думали, что так поступят и оборонцы. Но они не только отказались от совместной работы, но и провоцируют раскол. Это уже преступление! И все-таки, я уверен, рабочие и солдаты не пойдут за ними. Вот вам факт: восемьдесят четыре товарища — рабочие из группы социалистов-революционеров интернационалистов — остались с нами.

Вспыхнули аплодисменты.

— Разрешите слово?

По проходу шел крупный мужчина с резкими чертами лица. Это был Везиров, лидер левых эсеров, давний союзник большевиков.

— Ушли в тяжелый момент? Значит сами сложили полномочия депутатов. Мы, интернационалисты, всегда выступали в блоке с большевиками. Потому что считаем большевиков настоящими борцами за рабочее дело.

Среди мусаватистов поднялся некто в круглой овчинной папахе. Оперевшись на плечо соседа, вскочил на скамейку.

— Эй, продажная тварь! За сколько купили тебя вместе с твоей липовой партией? А еще считаешь себя мусульманином… — Он картинно согнул левую ногу, одной рукой уперся в пояс, второй расстегнул кобуру маузера. — Нужно говорить о нашем мусульманском государстве, а ты о чем? Хватит жить по чужой указке, какой бы длинной она ли была. Понял? А то пули не пожалеем.

— Заткнись, петух! — крикнул кто-то из интернационалистов. — Знаем, с чего голоса кукарекаешь. Уж не главного ли индюка речи?

Вскочил, скрипнув зубами, Мамед Эмин Расул-заде. За ним поднялись остальные мусаватисты В руках у многих уже тяжелело оружие.

Поднялись и левые. Тяжело ступая, в зал сошел Везиров, за ним Джапаридзе. Придвинулись рабочие и солдаты. Везиров подошел прямо к Расул-заде.

— Ты для кого хотел революции? Для себя и еще для этого рябого болтуна? Ты же кричал об освобождении народа. И как ты его освобождаешь? Тайно формируя мусульманские полки! Для чего? И на чьи деньги? На собственные, которых у тебя никогда не было, или на деньги Тагиева и Нагиева?

Расул-заде, чувствуя неприязнь зала, развел руками.

— Нам не понять друг друга. Мы хотим самоопределения и не потерпим вмешательства большевиков, которые толкают вас, как доверчивых овец, в пасть волку.

Он решительно отстранил Везирова и пошел к выходу. За ним, оглядываясь, вышли остальные. Хлопнула дверь. Стало тихо. Джапаридзе спокойно пожал руку Везирову и вернулся на место.

На трибуну поднялся прапорщик Авакян, представитель бакинского гарнизона. Он слегка заикался.

— Я… я… бб-буду краток. Хочу нап-помнить конференции нашу резолюцию. Необходима срочная чистка командного состава, надежная охрана оруж-жейных с-складов и арсенала. И как можно с-скорее.

Его поддержали.

— Правильно говоришь, Авакян!

— Исчезает оружие, мы не знаем куда…

— Генерал темнит!

От фракции большевиков выступал Мешади Азизбеков.

— Генерал как раз не темнит, а действует почти открыто. На сегодняшнем заседании надо решить вопрос о власти. Прежде всего упразднить исполком общественных организаций — это государство в государстве. Для начала хотя бы лишить его политической власти. Пусть занимается хозяйственными делами.

Далее. Наша фракция полагает, что все вооруженные силы должны быть под контролем Совета. Никакое передвижение войск без согласия исполкома недопустимо. Чтобы осуществлять контроль, нам необходимы комиссары в воинских частях, в солдатских комитетах. То же самое с градоначальством, милицией…

— Особая трудность — снабжение продовольствием. В этом плане мы переживаем исключительно серьезный период. Возможны голодные бунты… Могут возникнуть затруднения и с деньгами. Следовательно, в банках мы тоже должны иметь своих комиссаров. Считаю, он помолчал, — что нам нельзя ограничиваться полумерами. В данной обстановке это было бы равносильно поражению. Мародерам и спекулянтам надо дать почувствовать твердую руку новой власти. И прежде всего ограничить цены на хлеб. — В зале зааплодировали. — И вообще, что происходит? К примеру, председатель губернского продкомитета заявил, что если к ним направят представителя из числа товарищей социал-революционеров или социал-демократов, то он их пошлет… туда-то и туда-то! Так вот, при таких порядках мы действительно окажемся по всем тем адресам, куда намерен послать нас председатель продкома…

Зал хохотал. Смеялись и депутаты, и сочувствующие, и даже работники театра, заглядывающие в двери.

— Если мы позволим с нами не считаться, вряд ли у нас что-то получится. Органы, ведающие продовольствием, нужно обновить. Уверен, мы всегда найдем пятьдесят-сто вагонов, груженных предметами первой необходимости, застрявшие на железной дороге. Продком должен о них знать, но почему-то знать не желает! До переворота Петроград и Москва испытывали острую нужду в хлебе. Они не получали даже нашего фунта. У них было три восьмых, даже четверть фунта…

Кто-то из зала крикнул:

— Неправда!

Азизбеков усмехнулся и тронул бородку.

— Надо читать газеты и не только колонку происшествий, — в зале опять засмеялись. — Случалось, и четверти фунта не было. Проверили готовые к отправке вагоны. Там — под видом бумаги, металлов, тряпок — нашли хлеб, муку, крупы… Так-то!

Проект резолюции читал Шаумян.

— …поставить задачу расширения власти Совета вплоть до передачи всей ее полноты в руки Совдепа. Расширенный совет высказывается за то, чтобы в случае контрреволюционных выступлений в бакинском районе или обострения положения в Баку, Совет объявил себя единственной властью.

Резолюция была принята большинством в двести восемьдесят восемь голосов. Против — семьдесят восемь. Двадцать один — воздержался.

Так закончилось это историческое заседание 31 октября 1917 года.

* * *

Последние дни декабря 1917 года были особенно тяжелыми. Лютый мороз сковал Петроград ледяными путами. Люди мерзли и на улицах, и в домах — не хватало топлива, электроэнергии, продуктов. Снежные завалы перегородили улицы. Казалось, город придавлен жутким и темным небом. Все ополчилось против молодой Советской власти — голод, холод, враги. Нужно было защищать революцию.

Декретом Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия — орган, которому суждено было стать карающим мечом республики.

Лампа тускло освещала большой стол, заваленный книгами, исписанной бумагой, папками. Дзержинский еще раз перелистал досье на нового сотрудника. Потом снял трубку телефона.

В дверь постучали. Вошел Петерс, за ним — высокий блондин во френче.

— Присаживайтесь, — Дзержинский прямо взглянул ему в лицо. — Заочно я с вами знаком. Судя по документам, можно обойтись без предисловий и перейти к делу. Ваше мнение, Яков Христофорович?

Петерс кивнул. Дзержинский вышел из-за стола, сел рядом.

— Данные у вас неплохие. Опыт подпольной работы, знание языков — все это пригодится. А как с тюркским, продвинулись?

— Товарищ все эти дни изучает язык и обычаи. Для практики познакомили его с несколькими коренными бакинцами, — ответил за молодого человека Петерс.

— Хорошо. Хочу спросить вас: ясно представляете, на что идете?

— Конечно, Феликс Эдмундович.

— Тогда конкретизируем. С момента, как вы перейдете рубеж, вас будут окружать отнюдь не друзья. Наша разведка молода, не хватает связей, опыта. Начинать приходится с азов. Учимся на ходу, у противника. В борьбе, которую ведет республика, огромную роль играет осведомленность. Вспомните Ганнибала. Своими победами он был во многом обязан людям, которые проникали в лагерь врага. Конечно, это глубокая древность, но ее уроки сохраняют свое значение и сегодня. Пока идет борьба, у нас должна быть сильная разведка. С этим согласен и Владимир Ильич. Но при одном условии — никакого авантюризма.

Сухой кашель заставил его встать, отвернуться. Петерс вздохнул. Дзержинский глотнул остывший чан, помолчал.

— Итак, о Кавказе. Обстановка там накалена до предела. Кавказ хотят превратить в цитадель национализма. Дашнаки мечтают о Великой Армении, мусаватисты — о мусульманском государстве. Первые ожидают помощи от англо-французской коалиции, вторые от Энвер-паши и Германии. При всем том руководители обеих партий начисто лишены принципов. Ради личной выгоды они предадут лозунги, свою партию, собственный народ. Их главный козырь элементарен — национальная рознь.

Ваша задача, — он минуту подумал, — дать кавказским товарищам точную и правдивую информацию. Учтите, что сегодня Закавказье пользуется особым вниманием иностранной разведки. В Баку и Тифлисе действует агентура англичан, французов, немцев, Энвер-паши. И это не столько разведчики, сколько политики! Вам необходимо войти в эту среду и после акклиматизации передавать по условленным каналам всю необходимую информацию. Основной форпост — Баку. Там сейчас создан Совдеп с программой диктатуры пролетариата. Город дал революции много замечательных революционеров. Знаете о них?

— Я большевик, Феликс Эдмундович.

— И еще. Помощников не ждите, их придется искать самому. Вы знакомы с Ангелом? Это хорошо. Однако с контактами не спешите, только при необходимости. Первую явку получите у товарища Петерса.

— Ясно, Феликс Эдмундович.

— С деталями познакомит Яков Христофорович.

— Во время войны в Персию был введен русский экспедиционный корпус генерала Баратова. Он должен был прикрыть фланг британских войск, действовавших в Месопотамии. Недавно Совнарком принял постановление о выводе этих войск из Персии. Эвакуация уже началась. Но контрреволюционное офицерство, в частности, части Шкуро и Бичерахова, не разоружились. Их цель — захват Баку. Англичанам это только на руку. Они хотят использовать белогвардейские отряды. Вам следует быть на месте как можно скорее: нужны сведения о планах британского командования. Кроме того, там находится бывший вице-губернатор Симбирской губернии, он же бывший начальник пограничной стражи полковник Остен-Сакен. Есть сведения, что он готовит мятеж в Ленкорани. По прибытии в Баку вы встретитесь с Джапаридзе и Тер-Габриэляном. Они сами найдут вас. Попытайтесь нащупать англичан и французов в Баку. Как видите, заданий много, одно важнее другого.

— Документы подготовлены? — спросил Дзержинский.

— Да.

— Хорошо. — Усталое лицо председателя ВЧК осветила неожиданная улыбка. — Знаете легенду о Самсоне и Далиле?

— Конечно, Феликс Эдмундович.

Видя, что деловая часть разговора окончена, Петерс достал трубку, раскурил.

— Так вот, бойтесь Далил! Испытаний женщиной, случалось, не выдерживали самые сильные.

— Феликс Эдмундович!

— Ладно. Передавайте привет товарищам. — Дзержинский встал и протянул сухую горячую руку.

Дымя трубкой, Петерс подошел к окну.

— Не скажешь, что за окном пурга.

— Ничего, переживем и пургу. Все можно пережить, если веришь в жизнь, в людей. Совсем молодой человек, а какая биография…

Петерс с заметным акцентом прочел:

— Мицкевич? — Дзержинский оживился. — Любите?

— Конечно.