Все они были потрясены. Ширвани — особенно. Всю неделю он не выходил из своего кабинета. Утром и вечером старый Али Гулу приносил ему что-нибудь поесть.

Он знал, что не успокоится, пока не поймет смысл того, что произошло. Но для него, поэта, понять — значило выразить в словах. Теперь он понимал, как наивны были его прежние стихи, сверкающие ожерелья слов, идущие от Хайяма. Своего лица у него все еще не было, хотя за последние месяцы он начал что-то понимать.

Он привык мыслить образами. Однако Багира и Марджан-хала были для него не просто образами. Он никогда не видел Багиру, только однажды — ее мать. Но ему казалось, что он знал их всегда. В собственные его ощущения странным образом вплелись чувства Исламбека — не только то, что тот рассказывал (рассказывал он сухо и скупо), но и то, что угадывал Ширвани. Эта личная трагедия Карабаглы была и трагедией мира. Мира разъятого, ослепленного борьбой страстей и жадно ищущего выхода. Зло должно быть уничтожено навсегда, чтобы не было на земле беззащитных и обездоленных, чтобы ни один человек не мог распоряжаться судьбой других. Ширвани забывался коротким сном, и тогда виделось золотое солнце в вечных волнах океана, дети — в голубом и розовом, устремление в небо здания, сияющие глаза женщин.

Он просыпался бодрый и отдохнувший. Клал перед собой стопку белой бумаги и каллиграфически четко выписывал первые слова. А потом краски высыхали, бумага становилась серой и скучной от зачеркнутых, написанных и снова зачеркнутых слов.

Почему-то первым слушателем он выбрал Эмилию. Может быть потому, что она не знала языка и слушала не стихи, а только его перевод. Он видел, что она потрясена. Это значило многое или ничего не значило — он ведь был профессионалом и не обольщался.

Эмилия тоже была осторожна в оценках. Ей нравится. Насколько она знает, на Востоке так раньше не писали. Но она не критик, а к тому же не знает языка.

— Знаете, Ширвани, поэму надо показать Нариманову или Азизбекову. Пусть они прочтут ее в подлиннике и посоветуют, что с ней делать. Поезжайте прямо сейчас и не задерживайтесь. Я буду волноваться. По-моему, стихи очень актуальны именно сейчас… Скажу одно: вы добрый человек, Алигейдарбек.

Ширвани поцеловал руку Эмилии, быстро оделся и поехал к Нариманову в больницу.

Он нашел доктора в комитете «Гуммет». Там же были Шаумян, Азизбеков и Джапаридзе. Нариманов дружески пожал Ширвани руку и пригласил сесть.

— Не стану занимать вас светскими разговорами. Вижу, что пришли вы по делу. Сейчас попрошу, чтобы нам принесли чай, а потом мы вас выслушаем. Вы со всеми знакомы? Хорошо. Катя, — попросил он заглянувшую в кабинет девушку, — пожалуйста, устройте нам чай.

Девушка быстро и бесшумно внесла стаканы, чайник на подставке; блюдечко с мелко наколотым сахаром, разлила чай.

Теперь все смотрели на него, ждали. Ширвани побледнел, схватил ртом воздух. Сказал чужим, ломким голосом:

— Извините, я прочту стихи.

Стыл чай в стаканах. Ширвани дочитал поэму до конца и глухо замолчал. Решалась судьба Ширвани — поэта. По-старому писать он уже не мог, а по-новому… Может быть, тоже не мог…

Первым нарушил молчание Азизбеков.

— В поэме много личного. Мне кажется, это только усиливает впечатление, делает ее по-настоящему достоверной, глубокой и, конечно, национальной.

Шаумян его поддержал.

— Вы не искали легких решений… товарищ Ширвани. Все это выстрадано. Я думаю, что поэму надо перевести на русский язык и опубликовать в наших изданиях. С предисловием и комментариями доктора Нариманова.

— Поддерживаю, — коротко сказал Нариманов.

Алигейдарбек плохо помнил, что было дальше. Он вышел, увидел пустой фаэтон, вскочил.

— В «Царство цветов».

В магазине Ширвани выбрал букет алых роз для Эмилии и три бело-красных гвоздики — в свой кабинет. Потом он зашел в магазин, взял шампанское и конфеты, назвал свой адрес…

Проводив его, Нариманов вернулся и сел к столу.

— Как быстро он вырос. И растет. Непрерывно.

— А если попросить его выступить перед рабочими во время стачки? Читает он прекрасно. — Джапаридзе взглянул на Шаумяна. — И вообще неплохо бы нам продумать, чем поддержать дух рабочих в эти тяжелые дни. У нас есть певцы, музыканты, поэты. Как вы?

Шаумян улыбнулся.

— Дело. Доверим эту работу Аслану.

— Вот ему-то как раз нельзя. У него задание.

— Тогда Кате. Нариман, как у нас с медикаментами, продовольствием, деньгами?

— Не очень блестяще. Все-таки не вовремя мы затеяли стачку. Надо бы хоть чуть повременить. Откровенно говоря, и особой пользы — разве что моральной — я от нее не предвижу.

— По сути так, — Шаумян сжал кулаки. — Но учти: народ доведен до накала всей этой игрой вокруг колдоговора. Взрыв все равно неизбежен. Отстраниться? Могут быть большие жертвы. Уж лучше организованная стачка. Моральная победа? По-моему, это совсем немало.

— Ты, разумеется, прав, Степан Георгиевич. Но придется нам туго. То немногое, что нам удалось собрать, надо еще успеть распределить по предприятиям.

Шаумян придвинул к себе бумагу.

— Попробуем предусмотреть все, что может нам угрожать в эти дни. Я предлагаю распределить членов бакинского комитета по районам, а общий контроль поручить Джапаридзе, как председателю стачкома. Как ты, Алеша?

— Согласен! Но при штабе стачкома необходима оперативная группа. Вооруженная, готовая к любым неожиданностям.

— Это помимо вооруженных групп на местах? — уточнил Азизбеков. — Может, и есть резон. Будет у нас что-то вроде резерва.

В дверь постучались. Вошли Тер-Габриэлян и Мамедъяров. Сели к столу. Мамедъяров пощупал чайник.

— Вай! Я обрадовался. Думал нас здесь горячим чаем напоят.

Нариманов кивнул и попросил Катю заменить чай.

— Ну что? Какие новости? — нетерпеливо спросил Джапаридзе.

Тер-Габриэлян бросил в рот кусочек сахара и блаженно грел руки, обхватив горячий стакан.

— Ветрище сорвался с моря — ужас! А днем солнышко грело. Ничего не скажешь, сентябрь.

Мамедъяров со смаком выпил чай, обтер лицо платком.

— Не морочь людям голову, Саак! Рассказывай.

— Ладно, ладно! Раз в жизни человека потянуло на лирику, так они… — Саак посерьезнел. — Записка от Исламбека. Сообщает, что Соколовский и националисты уже получили сведения о готовящейся стачке. Формируются отряды боевиков общим составом до двух тысяч человек, вооруженных маузерами, обрезами и гранатами… Им разрешены любые акции, вплоть до открытого террора. Во главе поставлены Степка Лалаев и «рябой кочи», о котором у Исламбека есть дополнительные сведения. Для срыва забастовки подбирают штрейкбрехеров.

Шаумян потер переносицу, сказал печально:

— Вот тебе и моральная победа…

Порыв ветра распахнул окно. В сумерках казалось, что деревья колышутся в каком-то колдовском танце. Дробно стучали по крыше камешки.

Работа продолжалась. Всех членов бюро городского комитета раскрепили по районам:

Балахано-Сабунчинский — Фиолетов, Юсиф-заде, Сардаров.

Баилово-Биби-Эйбатский — Джапаридзе, Мамедъяров, Басин.

Черно-Белогородский — Тер-Габриэлян, Анашкин, Исрафилбеков.

Фабрика Тагиева — Алиев, Эфендиев, Долинская.

Бинагады-Шубанинский — Везиров, Буният-заде, Зевин.

Порт, пристань, мех. мастерские — Мусабеков, Микоян, Нанейшвили.

Бакинский нефтепромышленный — Азизбеков, Нариманов.

Начало забастовки было назначено на 27 сентября, в восемь утра.

Катя устала носить чайники с кипятком. Она давно кончила печатать и смотрела в окно. Ветер неожиданно утих. Черное бархатное небо было унизано крупными серебристыми звездами. Расходились поздно.

Уже направляясь к двери, Джапаридзе вспомнил:

— Слушай, Саак. Что это у Исламбека за дополнительные сведения о «рябом кочи»?

— Рябой кочи — неизвестно откуда появившийся бандит, он же «чопур Гафар». До сих пор он промышлял в уездах — грабил крестьян, не останавливался и перед убийством. Теперь его вызвали в город. Исламбек случайно слышал разговор в кабинете генерала. Вроде бы это прозвище турецкого офицера Эхтембея из свиты вождя младотурков Энвер-паши.

Шаумян возбужденно заходил по комнате. Сказал резко:

— Это точно? Необходимо досконально проверить и сообщить Владимиру Ильичу. Вы понимаете, товарищи, какие последствия может иметь появление в Азербайджане человека из ставки премьера и военного министра Турции. Здесь определенно просматривается заговор, Алеша! Надо проследить всю цепочку.

— Ты когда должен выехать в Петроград, Степан Георгиевич? — спросил Нариманов.

— Примерно десятого сентября.

— Статью в «Рабочий путь» закончил?

— Вчера. В дороге доработаю. Пятнадцатого сентября заседание ЦК, двадцать первого — так называемое Демократическое совещание, на котором я должен выступить от большевиков. Тоже будет борьба не из легких.

— Можно представить, — кивнул Нариманов.

* * *

Островки чахлой зелени на желтоватом суглинке — типичный апшеронский пейзаж. Вдали, у самой кромки горизонта, смутное марево. Там, должно быть, прохладно-солнечные зайчики прыгают на волнах, ползают рыбачьи лодки. Здесь, над землей, в сухом и пыльном зное распято обугленное солнце. В лагунах не ощущается прибой, застывшая мертвая вода, серый песок, наросты соли. Тяжелая тишина. Все живое спряталось в щели, укрылось в тени валунов. Изредка мелькнет ящерица, проползет гюрза. Удушливо пахнет гарью.

Однообразен лес вышек. Лениво сгибают шеи журавли-качалки, со стоном и свистом отхлебывая черную жидкость. На потрескавшейся от жары земле перевернутые чаши нефти, мазутные кляксы… Поблизости поселки нефтяников. Глинобитные домишки, хижины из саманного кирпича, землянки. Тяжелый воздух стелется над землей. Грязь, мусор, который некуда и некому убирать, гниющие отбросы, выгребные ямы.

В темных, наспех сколоченных клетушках пахнет нуждой и нефтью. У рабочих много детей. Это их беда, и их единственная отрада. Счастье, когда стайка ребятишек встречает главу семьи, радостно повизгивая и заглядывая в глаза. Потом скудная похлебка и кусок черного со жмыхом хлеба. Посасывая соленую, такую вкусную корочку, отец потихоньку молятся за своих детей. Да пошлет им аллах удачу…

Так жили десятилетиями в Сабунчах, Сураханах, на Баилово и Биби-Эйбате.

Единственная радость — фонтан. Мощный, веселый, с многоцветной сверкающей гривой. Обнаженные, перемазанные коричневым жиром люди, танцуя, хватаются за лопаты. А фонтан растет, поднимается все выше, подпирая свод неба, наполняя землю невиданным богатством. Черный дождь золота. Рабочие яростно копают отводы, чтобы не дать золоту убежать на чужой участок, в чужие амбары. От этого зависит курс акций: чем выше фонтан, чем больше разлито нефти вокруг, тем дороже участок.

В такие дни биржа сходила с ума, неистовствовали соседи, исподтишка разрушая земляные плотины. Ошалелые люди носились по конторам и банкам.

Нефть! Нефть! Нефть! Покупали, продавали, рвали.

Нефть уже заполнила и свои, и чужие кладовые, заползает в специально отрытый громадный котлован — резервуар. Фонтан не унимается. Дымчатая шапка его уходит под облака. Рычащая коричневая струя падает в яму, окутанная облаком золотистого тумана. На поверхности зыбко пузырится ажурная вышивка пены. В городе паника!

Громко радуются рабочие — может быть, им выпадет несколько рублей наградных. Тихо торжествует один из бакинских королей: слепая земля дала ему не рубли, миллионы. Самые богатые узнают новость по телеграфу. Они не сидят в закопченном, пыльном и жарком Баку. Они предпочитают жить за границей — в Париже, Венеции или Риме. В крайнем случае — Петербург. Они позволяют себе тратить в день столько, сколько хватило бы на безбедное существование в течение месяца сотням семей их рабочих.

А в Баку посажены управляющие — зубастые, зоркие, длиннорукие. Они выжмут все до капельки — через муки, море слез, тысячи крестов на кладбищах.

Нефть! Фонтан надежно упрятан в трубы. Скудный завтрак давно съеден. Утомительный день подходит к концу. Всхлипывают качалки. Усталость подкатывает к горлу. От приторного запаха нефти кружится голова, подташнивает. Из груди рвется кашель. Прыгает небо, усталый человек тихо опускается на землю.

* * *

Готовясь к забастовке, большевики провели на промыслах, заводах, фабриках, во всех промышленных районах митинги и собрания. Штаб стачечного комитета обсуждал сообщения с мест, распределял продовольствие, оружие, медикаменты, прикреплял медперсонал, распространял листовки.

Торжествующий Аслан привез, где-то экспроприировав, четыре полевых телефона фирмы «Эриксон». Это позволило наладить связь. Тер-Габриэлян, ведавший вопросами безопасности, внимательно следил за контрподготовкой промышленников и националистов. Появились меньшевики и эсеры. Левые, во главе с Везировым, примкнули к большевикам. Котел бурлил… Рабочие больше не желали ждать. Две тысячи рабочих фирмы «Т-ва бр. Нобель» потребовали немедленного роспуска органов временного правительства, создания вооруженных рабочих отрядов и введения рабочего контроля над производством и распределением, национализации главнейших отраслей промышленности…

Рабочие Балаханов приняли резолюцию:

«Ввиду того, что обнаглевшая буржуазия выступает с явно контрреволюционными целями, усиливая провокационную деятельность среди темных масс, мы единогласно постановили:

Требовать немедленной организации рабочей красной гвардии, независимой от исполнительного комитета общественных организаций. Только в нашей гвардии мы видим надежную защиту революции и нашей свободе…»

Джапаридзе, Курганов, Азизбеков срочно выехали на конференцию солдат бакинского гарнизона. Нариманов и члены стачкома с тревогой ждали их возвращения. Вернулись они только вечером, предельно уставшие, но довольные.

Попросив чаю, они выложили на стол резолюцию солдатского митинга.

«А. Гарнизон признает, что рабочие, испробовав все доступные средства разрешения конфликта мирным путем, вынуждены прибегнуть к решительному средству борьбы — к забастовке. Таким образом, конференция солдат признает, что вся ответственность за дальнейшее возлагается на предпринимателей.

Постановляем: предоставить в распоряжение стачечного комитета и Исполнительного комитета совета рабочих и военных депутатов все чины бакинского гарнизона для проведения в жизнь организованной забастовки…

Послать к предпринимателям шесть представителей с требованием немедленно удовлетворить рабочих…»

Это был частный успех, который мог привести к выигрышу всего сражения. Солдаты приняли сторону забастовщиков.