В доме на Горчаковской текла, казалось, обычная деловая жизнь. Но Али Марданбек правильно уловил желание хозяина. Банкет должен состояться во что бы то ни стало. И он не жалел усилий.

В ход пошла вся латынь, которую он с таким трудом усвоил в университете. «Терциум нон датур»[11], говаривал он, лично развозя приглашения наиболее именитым из приглашенных; «пэр фас эт нефас»[12] — надо собрать всех в один круг, господа, объединить в один кулак, ибо «бис дат, кви цито дат»[13].

Прежде всего, речь шла о его собственном положении председателя мусульманского национального совета. Далее, имея такого покровителя, он вполне мог рассчитывать на портфель министра иностранных дел. А это уже карьера. Воображение, опережая действительность, рисовало заманчивые поездки в Стамбул, Лондон, Париж…

И он с утра до позднего вечера носился по городу. Отпечатал и разослал тисненные золотом пригласительные билеты. Торговался с поставщиками свежей рыбы, икры, шампанского. Лично просматривал и заново составлял концертную программу. Инструктировал лакеев…

Конечно, в этой грандиозной пляске тысяч что-то перепало и ему. Но главное — весь город увидит его рядом с могучим Гаджи. Увидит и поймет, что политику делают не Мамед Эмин и этот вечно брюзжащий Ризабек, а он, Али Марданбек Топчибашев. Еще немного, и большевикам крышка. Тогда вспомнят, сколько он сделал для народа. Нужно будет расширить торговлю нефтью, хлопком, усилить приток золота! Тогда и у него появится капитал. Баку станет вольным мусульманским городом. Дальше? Дальше посмотрим.

К назначенному часу мраморный вестибюль тагиевского дворца сверкал. Мягкий ворс дорогих ковров. Сияние хрустальных люстр, повторенное в зеркалах. Швейцары в золоченных ливреях… Непривычные к этому блеску, по углам переминались с ноги на ногу кочи, готовые по знаку хозяина обнажить кинжал или пустить в ход маузер.

Сам Гаджи не утруждал себя заботами. Заложив руки за спину, чуть сутулясь, он неторопливо проходил по комнатам своего дворца. Встречал гостей Топчибашев. С неожиданной легкостью он скользил в толпе, расточал улыбки и комплименты. Небрежно, как фокусник, щелкал пальцами. Тотчас возникал слуга со стопкой коньяка на подносе. Он цедил ароматный напиток, оглядывая вестибюль с высоты второго этажа. С загадочным видом делал пометки в своей записной книжке. Кажется, он стал даже выше ростом в этот торжественный вечер.

Гаджи знал, что приглашенные по достоинству оценят прием. Именно ему отведена в этой игре роль козырного туза, и он решил одним широким жестом перетасовать всю эту колоду «валетов» и «королей», напуганных смутным временем.

Столы в Восточном и Малом залах ломились от закусок и напитков. Пора приглашать, но люди шли и шли. Важный мажордом, как в старину, объявлял чины, звания и титулы.

— Его сиятельство господин Шамси Асадуллаев с сыном!

Лицо Топчибашева просветлело. Он встретил поклоном чуть усталого, но по-прежнему важного Шамси. «Мне бы его миллионы. Я бы их не проигрывал в карты… Ладно, будет еще и на нашей улице праздник».

— Господин Ага Рагим Дадаш-заде…

Али Марданбек залпом опрокинул стопку коньяка, с восторгом поглядывая на бело-розовую, вовсе сногсшибательную сегодня Тонечку Фриденберг. Куда ему, адвокату, когда рядом с красавицей идет молодой миллионер, которому наплевать и на политику, и на это сборище… Только деньги. Может, больше всего ему, Топчибашеву, хотелось бы прожить жизнь так: иметь настоящее дело и ездить на настоящие заграничные курорты вместе с этой Тонечкой…

— Ризабек Селимбеков с супругой!

С ними появился и Мамед Эмин Расул-заде. Топчибашев вытер взмокший лоб; слуге, подлетавшему с очередной стопкой на подносе, сказал тихо:

— Исчезни, пока они пройдут!

Сняв шляпу и отдавая ее гардеробщику, Ризабек спесиво расправил сутулые плечи.

— Не понимаю, уважаемый Мамед Эмин, зачем старику весь этот спектакль?

Расул-заде провел щеточкой по редким рыжеватым волосам.

— Вы меня спрашиваете?

— А кого же, почтенный? Вам всегда известно все и вся.

— Я, видите ли, только председатель партии, а не поверенный Гаджи.

— Очень жаль!

— Отчего же? — съязвил Мамед Эмин. — Есть, говорят, человек, который на Гаджи влияет просто магически. Вы с ним не знакомы?

— Уверен, почтенный, что с таким человеком я никогда не буду знаком.

— Ну, кто не знает вашу скромность… Позвольте, однако, напомнить, что ваша супруга весьма близка с супругой Гаджи.

— Ах, эти женщины! Непостижимы, как мир. — Ризабек вдохнул, покачал головой. — Мне, например, редко доводится видеть мою Сону радостной. Она постоянно чем-то недовольна. — Ризабек подхватил Мамед Эмина под руку, увлек его в сторону от сияющей супруги. — Вчера ко мне заявился кочи Мамед-Усейн и говорит… Короче, у него с какой-то дамой получился конфуз и его, видите ли, хотят упрятать за решетку. Он это называет конфузом! Хэ-хэ… За такой конфуз — решетка! Я ему ответил: что же ты по мелочам ко мне обращаешься? Другое дело, если бы ты десятка два армян укокошил. Тогда я пошел бы за тебя к самому окружному…

Заметив Топчибашева, Ризабек мгновенно подобрался и, едва кивнув, двинулся вместе с супругой прямо к Гаджи Зейналабдину.

Старик стоял и с таким видом рассматривал висевший на стене палан амбала, словно это был фамильный герб. Увидев Ризабека и идущих за ним Мамед Эмина и Сону-ханум, Тагиев шагнул им навстречу.

— Понимаете, почтенный Гаджи, — сказал Селимбеков, — я как раз спрашиваю Мамед Эмина, что это вы решили собрать весь цвет нашего общества? И знаете, что он ответил? Я не знаю! Нет, вы только подумайте, почтенный Гаджи! Не знает сам председатель мусульманской партии!

Появилась блестящая, словно витрина ювелирного магазина, жена Тагиева и увела Салимбекову в свой будуар. За ними исчез и Ризабек. Гаджи Зейналабдин, взяв Мамед Эмина за лацкан пиджака, сказал доверительно:

— Ай, дорогой, да не обижайся на него! Откуда этому рабу аллаха, который ничего не видит кроме своих тюльпанов, знать мысли старого Гаджи?

Расул-заде смолчал, хотя мог бы многое рассказать о личности безобидного «короля» цветов Ризабека. Они уединились в комнате, чтобы поговорить без свидетелей.

Подъезжали новые гости. Топчибашев продолжал делать пометки в блокноте, все чаще прикладывался к рюмке. Увлеченный ролью распорядителя, он не заметил, как рядом оказался Гаджи.

— Опять пьешь, негодяй? На тебя уже смотрят. Только попробуй испортить дело… — Он прищурился.

— Прости, мой ага!

— Ну что, приехали бывшие?

— Пока только господин Нагиев. Ваш… ваш…

— Ваш, ваш! Помолчал бы. У этого человека золота раза в три больше, чем ты весишь с потрохами. Иди, встречай. Очень нужный человек. Понял?

— Слушаюсь, мой ага!

Топчибашев кинулся встречать легендарно скупого миллионера.

— Ай, Али Мардан, — ворчал тот, — что это вдруг придумал старый Гаджи? Не дает умереть спокойно! Э-эх!.. Фаэтон надо искать, деньги платить. Разве напасешься? Не хотел ехать. Потом подумал: наш уважаемый Гаджи не чихнет даром. Значит, что-то есть.

— Стоит ли жалеть, уважаемый Ага Муса? Одно ваше слово, и я, не раздумывая, отдам вам все свое состояние.

Нагиев фыркнул.

— Что у тебя есть? Одни долги. Я миллионы имею, а дорожу каждой копейкой. Потому что скопить миллион ох как трудно, сын мой! С неба деньги не сыпятся.

Нагиев всегда держался так, будто не подозревал, что над его феноменальной скупостью посмеивается весь город, что прозвали его бакинским гобсеком.

Несколько лет назад бандиты захватили Нагиева и пригрозили сжечь все его дома и фабрики, обесчестить жену и похитить сына, если он не заплатит сто тысяч рублей. Он заплатил. И отдавая шантажистам деньги, поставил лишь одно условие: молчать.

Да, постарел Нагиев. Особенно после смерти единственного сына.

Объявили новоприбывших. Гаджи вопросительно глянул на Топчибашева.

— Бывшие полицмейстер и начальник жандармского управления, — поспешно пояснил Али Марданбек.

— Жаль, что бывшие. Живая собака лучше мертвого льва.

Последними явились бельгийцы и французы — управляющие нефтепромыслами и заводами.

В Восточном зале нарастал шум. Гости обмениваясь любезностями, усаживались и сразу же заводили деловые разговоры.

Военные обосновались в правом углу, меньшевики, эсеры, мусаватисты и дашнаки — сели напротив. Тагиев, заняв отдельный стол, в общем остался доволен. Али Марданбек ловко собрал нужных людей.

Однако генерала Соколовского, главного гостя, пока не было. Гаджи Зейналабдин дал знак известному хананде. Под звуки саза и кеманчи полилась мелодия шур теснифи[14]. Гости умолкли, с наслаждением слушая певца.

Наконец со стороны Великокняжеской донесся цокот копыт. В сопровождении казачьего эскорта подъехали командующий гарнизоном генерал Соколовский и градоначальник Смирнов. Али Марданбек поспешил в вестибюль.

Появление в притихшем зале военного столь высокого ранга было полной неожиданностью для гостей. Шамси Асадуллаев и Ага Муса Нагиев многозначительно переглянулись.

— Помяните мое слово, Шамси. Старик что-то задумал. Он опять начнет трясти наши кошельки. Откуда их брать, деньги-то, дорогой?

— Вы правы. Старая лиса знает, что делает, — буркнул Шамси.

Градоначальника Якова Смирнова сопровождал офицер по особым поручениям прапорщик Карабаглы.

Соколовский церемонно поблагодарил Тагиева за приглашение, оркестр грянул торжественный марш. Генерал и сопровождающая его свита заняли стол рядом с хозяином. Тагиев первым поднял бокал. Стоявший рядом Топчибашев цветисто и витиевато переводил его на русский.

— Господа, наш покровитель и благодетель мусульман выражает вам свою благодарность за оказанную ему честь. Он просит всех господ дворян, представителей общественных организаций, господ генералов и офицеров чувствовать себя в этом доме, как в своем, пить и есть без стеснения…

Тагиев в знак согласия кивал. Генерал, выпятив грудь, довольно улыбался.

Исламбек, зорко наблюдавший за происходящим, видел, что кочи Мамед Али держит наготове «нарзан», то и дело подливая игристую воду в хрустальный бокал хозяина.

Гости, слегка закусив, соревновались теперь в изысканных тостах. В круг между столами вплыла под восточную музыку группа танцовщиц. Одна, покачивая бедрами, прошла так близко к Топчибашеву, что от пряного аромата ее гибкого, почти обнаженного тела у него закружилась голова.

— Блудный сын аллаха! Больше ни грамма. Чтоб был трезв, шайтан! Делай свое дело.

Али Марданбек поднялся и снова попросил внимания.

— Хозяин желает сказать еще несколько слов. — В зале почтительно умолкли. Не поднимаясь, Гаджи заговорил тихо, доверительно, как говорят в семье с самыми близкими. Али Марданбек теперь переводил точно, стараясь сохранить даже интонации хозяина.

— Дорогие мои гости, господа, беки, князья, господа генералы и офицеры! Я уже выразил удовлетворение тем, что вы сочли возможным разделить радость старика. Сегодня среди нас русские, армяне, грузины и мусульмане. Все мы — братья! У нас одна цель, одни помыслы. Мне, старику, жить осталось немного. И не собственная судьба беспокоит меня. Я вижу здесь молодых людей. И хотя сам я человек необразованный, но радуюсь тому, что мне удалось выучить и воспитать из них самых достойных врачей, инженеров, юристов…

Аллах всемогущ! Но никто не вечен. Я богат, господа, и все-таки забот у меня больше, чем золота. Я перестал бы себя уважать, забыв хоть на час о своем народе. Что такое наш мусульманин? Он доверчив, легко поддается соблазнам. Я сам мусульманин и бывает, по-старчески, ругаю своих единоверцев за их слабости. Но вы, дорогие мои гости, представляете цвет своих наций. Я вижу господ Саакова, Адамова, доктора Туманяна и знаю — эти господа способны возглавить свой народ и повести его за собой.

Он помолчал, собираясь с мыслями, отхлебнул «нарзан».

— Есть у нас в городе кучка бунтарей, сбивающих людей с толку своими разбойничьими речами. Не понимаю, господа, куда исчезла власть? Кто такие эти Шаумяны, Джапаридзе, Азизбековы или этот… Фиолетов? Кто? Люди без стыда и совести, продавшиеся российским большевикам. К чему призывают они наш народ? К оружию! К уничтожению меня — старика, вас, почтенные беки. Всех нас. Они душат нас этими своими договорами. Что плохого мы сделали народу? Почему, спрошу вас, я, старый человек, проживший на своей земле семьдесят пять лет, должен ходить под охраной, ожидая, что кто-то придет и убьет меня?

Я построил фабрику, поселки, заводы, имею промысла, земли, банки, дома и гимназию… А театр? Для кого все это? Разве для меня? Для народа. Чтобы люди имели кусок хлеба, могли жить в моих домах, учиться в моей гимназии и ходить в мой театр. Не стану отрицать, у них нелегкая жизнь. Но у кого она сейчас легкая? Пора обезглавить дэва, дабы потом он не сожрал нас. Срубить все его головы и прижечь шеи перцем, чтобы новые не вырастали. Думаю, все меня понимаете? — Гости зааплодировали. — Не буду утомлять вас, но повторю… Мы обязаны сегодня думать о завтрашнем дне, иначе будет поздно.

Тагиев повернулся к генералу и обратился прямо к нему:

— Извините, ваше превосходительство, но долг повелевает спросить и вас. Почему вы не проявляете твердость? В Петрограде же решились! Нет войска? Дадим! Дивизию дадим. Пусть дикую, необученную, но дадим. Денег нет? Дадим! Слава аллаху, все, кому дороги честь и достоинство, готовы пойти на жертвы. Разве мы в чем-либо отказываем? Нет. А чего просим мы? Защитить нас от кучки бунтарей. Не понимаю, кому будет легче, если не станет меня, или, скажем, уважаемых Асадуллаева, Ага Мусы… Мне стало известно, что рабочие готовы начать забастовку. Бросить работу… Давайте решать, пока это еще возможно.

Он умолк и жадно глотнул воду. По залу прокатился гул. Поднялся градоначальник Яков Смирнов.

— Господа, я искренне уважаю почтенного Гаджи Зейналабдина и, присоединяясь к его глубоко выстраданной речи, просил бы здесь присутствующих членов исполкома общественных организаций прекратить анархические призывы с трибун. Ваша не всегда продуманная агитация подрывает власть. Посмотрите, во что превращается наш город! Очаг заразы. А насчет забастовки… Мы тоже готовимся. Но и вы не подрывайте власть!

— Не подрывать власть? — перебил Тагиев. — Ай, молодец! Ай, начальник города! Нам в спину суют нож, а мы их уговариваем, проявляем вежливость. Кто только придумал эти слова: «эксплуатация», «революция», «колдоговор»? Кто, какой шантан!

— Маркс, — подсказал кто-то из зала.

— А-а! Знаете! Почему же не заставите его закрыть рот? Что нужно? Скажите. Все дадим. Эх, помню я генерал-губернатора Нокашидзе. Железный был человек. Посмотрите, какие у вас казаки, господа военные. И сабли есть, и карабины. Только действуйте, на то вы и власть.

Смирнов не ответил. По залу снова прокатился шум. Теперь уже все поняли, что это не просто званый вечер с ужином, а совет. Поднялся генерал.

— Господин Тагиев прав. Хотя в Баку положение особое. Большевики зарвались. Их действия переходят все границы. Однако захват власти военными, то есть переворот, о чем, как я понимаю, говорил господин Тагиев, дело серьезное. И говорить об этом надо не за столом… — Он многозначительно улыбнулся.

— Мы готовы, — объявил Тагиев, не дожидаясь перевода. Он знаком подозвал Топчибашева и отдал распоряжение. Заиграл оркестр. В зале появились дамы. Начались танцы.

В атмосфере общего веселья мало кто заметил, как в кабинет хозяина прошли генерал, градоначальник, еще несколько человек.

Офицеру по особым поручениям при градоначальнике Исламбеку Карабаглы было приказано далеко не отлучаться.

* * *

Исламбек вернулся на рассвете. Дверь открыла Эмилия. Он торопливо увлек ее в самую дальнюю комнату, кабинет Ширвани.

— Не сердись. Не мог раньше. Дай стакан воды. Нужно сообщить нашим нечто важное.

Эмилия внимательно выслушала рассказ Исламбека.

— Все, что тебе удалось узнать, в сущности, не ново. Правда, кое-какие детали настораживают. Положение в городе обострено до предела.

— Я только сегодня понял, как они нас ненавидят.

— Представляю. Главное теперь разъяснить рабочим обстановку.

— Да, но не все поймут. Тысячи людей готовы ради куска хлеба терпеть все. Им не до митингов. Им нужно выжить. Армянский совет вооружен до зубов, своей властью обыскивает и арестовывает людей. Его маузеристы нагоняют на людей такой страх, что в пору бежать куда глаза глядят. А куда бежать беднякам? Мусульманский совет тоже вооружается, тоже играет на национальных чувствах. А возьми русский совет во главе с моим благодетелем Подшибякиным. Это же гнездо монархистов. Эх, что говорить! — А ты говори, говори…

— Да разве не ясно, что кадеты, эсеры и прочая сволочь разобщают и русских. И все — религия. Основная масса рабочих пока колеблется и неизвестно за кем пойдет. Нет, Эмилия, ты не вполне представляешь, что произойдет, если план Тагиева осуществится…

Они смотрели, как розовеет небо. На его фоне мрачным символом надвигающихся бедствий чернел вытянутый прямоугольник тагиевской тюрьмы.

— Ну и лиса этот старик, — прервал молчание Исламбек. — На ладан дышит, а все за свои миллионы цепляется.

— Это ваши мусульмане возвели его в ранг пророка на земле. Интеллигенция даже объявила его прогрессивным.

— Можно подумать, что он мусульман ценит, — зло сощурился Исламбек, вспомнив тост Тагиева. — Ему наплевать на всех, лишь бы больше золота! Куда ни кинь — везде его рука; он построил, он дал рабочим кусок хлеба. Дал… В мазутных колодцах гниют тартальщики. Строить школы, театры — и убивать в людях саму жизнь? Ясно одно: кто с ним, того он терпит и готов платить, кто против — без всяких сантиментов уберет с дороги. Вот тебе и пророк!

— Ты думаешь, один Тагиев такой?

— В том-то и дело. Я видел, как горели глаза Ага Мусы и этого шулера Шамси. Нагиев трясется над каждой копейкой, а на дивизию дал сто тысяч. Раздобрился, потому что беспокоится о собственной шкуре. Лучше отдать что-то, чем потерять все. Боюсь, что эта тюрьма скоро наполнится до отказа.

Он отвел Эмилию от окна.

— Давай-ка выпьем чаю, милая. Скоро идти.

Эмилия обняла Исламбека.

— Буль осторожен, прошу тебя. Я так боюсь. Ты слишком горяч. Не дай бог, что-то с тобой… Ты слышишь, Ислам! Родной…

Эмилия заглянула ему в лицо. Он уснул, сидя. Она укрыла его пледом.

* * *

Прошли всего сутки, а управление градоначальника стало похоже на военный штаб. За столом Смирнова сидел теперь сам генерал Соколовский — раздраженный, отупевший от бессонной ночи и чрезмерных возлияний.

Под карагачами и платанами губернаторского сада командующего ожидал эскадрон казаков. Ржали лошади, сновали курьеры, приносили на подпись документы.

Градоначальник вызвал Исламбека. Встретил в дверях, шепнул: «Постарайтесь произвести впечатление». И уже официально представил:

— Ваше превосходительство, прапорщик Карабаглы. Георгиевский кавалер, сын известного бека, офицер по особым поручениям. Рекомендован господином Подшибякиным. Думаю ему и поручить…

— Ну-ну, — генерал бесцеремонно разглядывал прапорщика. — Что ж, попробуем. Подойдите, голубчик. Подготовьте список с адресами наиболее активных большевиков. Срочно. Затем поручим вам еще одно деликатное дельце.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Если вы имеете в виду Шаумяна, Джапаридзе…

— Именно, прапорщик, — прервал генерал. — Только установить необходимо подлинное местожительство, чтобы изолировать без особого шума. Вы меня понимаете?

— Так точно.

— Тогда действуйте, голубчик.

Карабаглы вышел и, присев к своему столу, продиктовал машинистке распоряжение градоначальника. Все это время он мучительно искал способ предупредить.

К столу подошли двое. В одном Исламбек узнал усатого маузериста, которого не раз видел в городе. Другой — поручик с холеным лицом — нагловато прищурился.

— Мы желаем, прапорщик, попасть к господину градоначальнику.

Исламбек ответил, почти не скрывая неприязни:

— Господин Смирнов занят, не принимает.

Усатый маузерист, вздернув брови, покачал головой к опустил свою тяжелую лапу на маузер.

— Господин прапорщик, доложи начальство… Приехал князь Лалаев! Понимаешь?!

Руки машинистки застыли над клавишами. Лалаев усмехнулся. Исламбек никогда раньше не видел Лалаева, но знал, что поручик слыл отчаянным кутилой и картежником. Не желая терять времени, он доложил.

— Пропустите, — поспешно распорядился градоначальник.

— Слышишь, Каро, в нас нуждаются, нас ждут, — бросил Лалаев спутнику. Но сказано это было явно для Исламбека.

Их появление встревожило Исламбека. «Отчего это, — подумал он, — Смирнов, который никого не принимает, сделал для них исключение? Может быть, их визит связан с готовящейся операцией? Списки большевиков… Неужели этими руками будут осуществлять убийства?»

— Господин Карабаглы, — проворковала секретарша. — О чем вы задумались? Диктуйте.

— Да, да! Пожалуйста. Степан Георгиевич Шаумян, улица Биржевая…

Дверь кабинета распахнулась. Смирнов, поманив Исламбека, отвел его в сторону.

— Господин Карабаглы, — он говорил свистящим шепотом. — Список передадите человеку по фамилии Буров. Он подойдет к вам в течение часа. Пусть уточнит, точно ли эти большевики проживают по названным адресам. И ничего больше, слышите. Никакого шума. Ясно?

— Не совсем, господин градоначальник.

— Ну и ну! Уж не думаете ли вы, голубчик, что «товарищи» будут представлены к награждению? Забыли банкет у Тагиева… — Он замялся. — Мы, правда, официально ничего не обещали. Только подготовка. Исполнением пусть занимаются другие.

Исламбек понимающе улыбнулся.

— Хотелось бы уточнить одну деталь. Нужно ли включать в список Сако, Гайка и…

— Ни в коем случае! Эсеров, демократов и меньшевиков не трогать. С ними можно договориться. Только большевики.

— Слушаюсь.

Исламбек закурил и вернулся к скучающей секретарше. Она отложила зеркальце, кокетливо взбила пушистые рыжие волосы над узенькой полоской лба.

— Господин прапорщик, вы кажется расстроены? Не мешало бы развеяться. Как вы относитесь к женщинам?

Исламбек игриво причмокнул губами и вздохнул.

— Как нельзя лучше. Но к чему вы?

— Ах, я так. Просто у меня есть подруга Светлана Ермакова — жена морского офицера. Очень милая особа. Чудесно играет на гитаре, поет. А вам так не хватает развлечений.

— С великим удовольствием, Анна Сергеевна. Обожаю романсы, да еще под гитару. К сожалению, в ближайшие дни вряд ли. Сами понимаете, — он кивнул на дверь. — Разве что нам с вами в «Дикую кошку» закатиться, отметить начало совместной работы?

* * *

Освободились только в восьмом часу. Образцова спрятала машинку, перебрала бумаги и уселась ждать Исламбека. Прапорщик задерживался. Очень милый мальчик, думала она. Такой молодой, а позади фронт, госпиталь. Прямой взгляд, густые брови над темно-шоколадными глазами, чуть широковатый нос, умопомрачительной красоты усики, чудные зубы под алой полоской нецелованных губ. И волевой подбородок с соблазнительной щербинкой… Может, закрутить самой? Или все же уступить Светке? Она, бедненькая, томится в одиночестве. Ладно, вечер покажет.

Щелкнула дверь, из кабинета вышел Исламбек. По его взгляду Анна поняла: он боялся, что она уйдет. Эх, молодо-зелено… Она встала и взяла со стола сумочку.

— Я готова, господин прапорщик.

— Да-да! Сейчас… Я так рад, что вы меня подождали. — Он предупредительно распахнул дверь. — Прошу! Генерал велел взять его экипаж и проводить вас. Все-таки время позднее.

Кафе-шантан «Дикая кошка» выглядел точно так же. Дым, смрад, пьяные визги, хохот, аппетитные запахи. Метрдотель поспешил навстречу, предложил уютное место за колонной. Тебя не видно, а ты видишь всех. Отлично. Исламбек передал даме меню с картой вин, вытащил коробку «Дарданелл» и с удовольствием закурил. Теперь можно оглядеться. Кажется, знакомых нет. Это неплохо. Он незаметно взглянул на часы. Двадцать минут девятого. Дюпо появится в девять. Время еще есть.

— Дорогой Исламбек, вы разрешите обращаться к вам так? После работы, разумеется! — Получив согласие, она улыбнулась и продолжала: — Я заказала на нас обоих. Не хотела мешать, вы были заняты своими мыслями. Неприятности?

— Почему вы решили?

— Мне кажется, вы несколько возбуждены после тет-а-тет с генералом.

— О, вы — ясновидящая. Может, и судьбу предскажете?

— Пожалуйста. В хиромантии для меня нет тайн. Положите руку на стол. Раскройте ладонь. Так. Теперь смотрите мне прямо в глаза. Сосредоточьтесь на каком-нибудь эпизоде из зашей жизни. Я вижу вас в богатом доме. Много слуг. Похожий на вас мальчик. Видимо, брат. Да, вы близнецы. Между вами и остальными раздвигается пропасть. Из нее бьет багровое пламя. Я вижу фронт. Взрыв, появляется лицо девушки. Очень красивая. И опять трещина, только на сей раз заполненная до краев черными розами. Дайте мне вашу руку и не отводите взгляда. Вас ждет неординарная судьба, мой друг. Вы станете большим человеком, но впереди много горя. Вижу детей. Они не ваши, но занимают место в вашем сердце. А это кто? Опять женщина. Русская, необычайной красоты.

Образцова весело рассмеялась. Ей здесь нравилось. Даже внешне она естественно вписывалась в атмосферу этого зала.

Принесли в ведерке замороженное шампанское. Официант выстрелил пробкой, разлил пенящийся напиток по бокалам. Анна подняла свой, улыбнулась одними глазами, шепнула: — За счастье! Вы очаровательны, мой дорогой. Но женщинам с вами будет трудно.

— Скажите, Анна, вы изучали мое досье, чтобы стать ясновидящей?

— Что вы, господин прапорщик, я действительный член тайного общества жрецов оккультных наук.

Щеки Образцовой пылали. Она смеялась весело и неудержимо.

— Вы, душечка, Исламбек, что привезли меня сюда. В этом шуме хоть на несколько часов забываешь о нашей серой жизни.

На эстраде приглушили свет, чтобы лучом высветить певицу. Длинное белое платье, затканное серебристой паутиной, глубокое декольте, вырезы по бокам, открывающие взору восхищенных мужчин две точеных ножки в серебряных туфельках. Образцова с любопытством наблюдала за лицом Исламбека, затем перевела взгляд на шансонетку. Грациозная, словно лилия, Дюпо пела какую-то веселую песенку, бросая в разные концы зала пленительные улыбки.

— Вот что значит француженка. И подать себя умеет, и любить. Бесподобная женщина, правда?

Гром аплодисментов подтвердил ее слова. Мужчины бросали к ногам Дюпо цветы, надрывались в криках «браво». Какой-то толстячок на кривых паучьих ножках подкатился к эстраде, вскарабкался и, схватив руку Дюпо, попытался надеть ей на палец кольцо. Рядом с ним неожиданно оказался офицер, в котором Исламбек узнал князя Лалаева. Поручик схватил толстяка за шиворот и без видимых усилий выкинул в зал. Зазвенела посуда, с грохотом опрокинулся стол, кто-то взвизгнул. Лалаев небрежно отряхнул руки и произнес с пафосом:

— Мадемуазель Дюпо — богиня, и я прошу… Прошу не осквернять ее грязными жирными лапами! — Князь опустился на одно колено и благоговейно поцеловал край платья Элизабет.

У портала, поигрывая маузером, стоял знакомый Исламбеку телохранитель. Задача усложнялась. Скандал с Лалаевым в планы Исламбека не входил, записки отпадали. Надо было срочно что-то придумать.

Пылающая Анна оглядела притихший зал и громко воскликнула:

— Оказывается, в зале ни одного мужчины!

Исламбек налил бокал шампанского, встал и, чеканя шаг, пошел к эстраде. Маузерист подобрался, будто барс, готовящийся к прыжку. В упор смотрел на Исламбека и Лалаев. Исламбек обернулся к залу и, подняв бокал, произнес:

— Уважаемые господа! Я обращаюсь к вам с той же просьбой. Поручик прав, красоту надо беречь. Мы счастливы, что именно в наш город залетела столь дивная птица. Счастлив будет тот мужчина, которому она скажет: люблю! Я хочу повторить слова Ширвани:

Исламбек помолчал. Велик Хайям, сказавший:

— Ваше здоровье, Лизабет! — Он залпом осушил бокал и швырнул его на пол. Заиграла музыка.

Анна выскочила из-за столика навстречу Исламбеку. Так же твердо ступая, он вернулся на место. Лалаев спрыгнул с эстрады и крикнул:

— Эй, Каро! Отнеси красноречивому адъютанту градоначальника бутылку шампанского… Это мой презент за его… м-м-м…

Он не нашел подходящего слова, махнул рукой и небрежно развалился на стуле.

* * *

Дома Исламбека ожидала радость. За накрытым столом с Эмилией сидел Ширвани. Дети еще не спали. Они с визгом кинулись на шею Исламбеку.

— А что нам дядя Ширвани привез!

Эмилия, понимая желание друзей остаться вдвоем, увела детей.

Друзья молча смотрели друг на друга и улыбались. Крепко пожали руки. Обнялись. После обычного похлопывания по спине, Исламбек увидел вдруг, что Ширвани уже не смеется, плачет.

— Что случилось?

— Отец.

* * *

Поблекли и растворились в наплывающем свете звезды. Ночной воздух охладил раскалившиеся за день крыши, стены домов, асфальт. Утром Исламбека разбудил крик:

— Ста-ары ве-е-щ пакпа-ем!

Старьевщик ходил из дома в дом, стучался в квартиры, щупал и разглядывал поношенную одежду, долго торговался, сбивая цену. Обиженно уходил, чтобы вернуться через несколько секунд, если у хозяина нервы окажутся крепкими. Кряхтя и постанывая, он выкладывал затертые медяки, двугривенные, в редких случаях серебряный полтинник. Запихивал добычу в бездонный заплатанный мешок и шел дальше. Дом за домом, этаж за этажом, квартира за квартирой.

— Стары вещ пакпаем!

Постучался он и в квартиру Ширвани. Али Гулу замахал на него руками.

— Иди ради бога, иди!

Но старик уперся и потребовал хозяйку, которая сама велела ему прийти.

— Такой кырасивый белый хазяйка…

Выглянула, кутаясь в пеньюар, заспанная Эмилия.

— Что случилось, Али Гулу?

— Да вот, ханум, пришел старывещик. Говорит, вы его звали. Врет он все. Ащи, гет![15]

— Хазяйка! Ты мине на базаре вчера сказал: «Пириходи кы нам дамой, я тибе много старый вещ дам… Пасматри на лицо, выспомни. И давай, что ты хотела пиридавать мине!»

В голосе старика было что-то знакомое. Эмилия пристально всмотрелась. И вспомнила.

— Ах, извините, даи, я только проснулась. Все из головы вылетело. Я сейчас.

Минут через пять она вынесла несколько пар брюк, старые туфли и две неношенные рубашки. Старик жадно схватил вещи, перещупал их, подергал, посмотрел ткань на свет и предложил за все рубль, уверяя, что на этой куче он заработает лишь двадцать-тридцать копеек…

Вышел уже одетый Исламбек. Заметив офицера, старик низко-низко поклонился, быстро сунул вещи в мешок и исчез.

Вскоре донесся отдаленный крик:

— Пакпаем!..

* * *

Ехать на дачу в Мардакяны Тагиев отказался. Просьбы жены не помогли. Ее он отпустил, а сам остался в городе, ждать вестей. На душе было тревожно. Впервые ему пришлось выступать вместе с Нагиевым и Асадуллаевым. Всю жизнь эти зайцы прятались за его спиной, загребая жар из его костра. И сейчас, когда самому их существованию грозила гибель, они ни на что не могли решиться. Ему, старому Гаджи, приходится заниматься всеми делами. Будто ему нужно больше, чем остальным. Да у него, Тагиева, столько миллионов, что хватило бы на покупку города.

Что будет, если к власти придут большевики? Может, стоит попытаться наладить тайный контакт с Наримановым, Шаумяном или Азизбековым? Ему не так уж много нужно. Лишь бы не трогали. Остальных — пожалуйста. Когда и как угодно. Ему наплевать. На этом деле еще и подработать можно, если взяться за дело с умом…

Гаджи недоверчиво оглядел вошедшего Топчибашева.

— Скажи честно, Али Мардан! Твои предки кто были? Умные, богатые или эти… эриванские Топчибашевы?

— К чему вы, мой благодетель? — смешался адвокат. — Я к вам всегда с открытым сердцем…

— Попробовал бы иначе. Кто тебя заметил в гимназии и сделал человеком? Я. И считаются с тобой до тех пор, пока знают, что за тобой стою я.

— К эриванским Топчибашевым я не имею никакого отношения, — Али Марданбек вытер взмокший лоб. — Я из тифлисских. А мой отец действительно кончил жизнь в нужде.

— Вот об этом я и подумал, сынок. И знаешь почему?

— Нет, мой благодетель.

— Потому, что если старого Гаджи не станет, ты со своей семьей будешь нищенствовать. Да-да! Не думай, что ты известный адвокат, председатель совета и прочее. Ты человек Тагиева! И пока за тобой я, ты персона.

Тагиев прошелся по комнате.

— Но… Нариманов умнее тебя, и в этом наша беда.

— Доктор Нариманов убежденный идеалист.

— Ай! Оставь пустые слова. Думаешь, если я позову, он не придет? Только по-умному.

— Вы хотите, чтобы я организовал переговоры с доктором, помог вам встретиться? По-моему, он относится ко мне неплохо…

— Слава аллаху, иногда голова у тебя варит.

Топчибашев поморщился.

— Ладно-ладно. Рассказывай, что там у генералов.

— Человек, которого я устроил к градоначальнику, виделся со мной и рассказал, что у них все кипит. Уточняются адреса большевиков, днями будут санкционированы самые решительные меры, вплоть до…

— Нариманова не трогать. С ним нельзя как со всеми. И инженера Азизбекова тоже. Я человек деловой, знаю цену толковым людям. От них пользы в сто раз больше, чем от твоих политиканов. Если склонить их на нашу сторону…

— Я сейчас же дам указание.

— Дай сынок, дай. Поначалу я погорячился и назвал их имена. Вот что еще… Я против арестов. Собака не залает, потеряв голову. Тебе ясно? Не хочу стелить ковры под ноги Мусы, Шамси и прочих, чтоб им легко шагалось. Возьмись-ка, Али Мардан, за дело. Пообещай Нариманову и Мешади денег, пусть они отделятся, потихоньку отойдут от этих социалистов. Передай, что я согласен на многое. Или, может, есть смысл подождать, пока Хойские с турками возьмут Баку? В любом случае надо выиграть время. Сможешь?

— Постараюсь, мой благодетель.

* * *

Часов в двенадцать к Исламбеку заглянул Ширвани.

— Иду в редакцию. Хочу предложить цикл новых стихов.

Исламбек представил Ширвани Образцовой.

— Познакомьтесь, Анна. Это мой друг — поэт Ширвани. Вам приходилось читать его стихи в переводах?

— О, да. Если не ошибаюсь, последний раз на страницах «Кавказского телеграфа». Такие нежные и глубокие стихи.

Исламбек дружески обнял поэта.

— Не думал, что ты так популярен.

— Какая там популярность. Просто попались под настроение и запомнились. Взгляни. То, что красным, вычеркнуто.

— У тебя тут сам черт ногу сломит. Ну-ка, Ислам, покажи. — На одной из страниц было приписано: «Просим передать, что все в порядке».

Образцова попросила:

— Исламбек! Прочтите что-нибудь. Мне не приходилось встречать живого поэта. Вы не против, господин Ширвани?

— Я буду польщен.

Исламбек слегка поклонился и прочел:

Образцова просияла:

— Вы талант, господин Ширвани. Как это точно — «Мне страшно умереть и жить так страшно».

Ширвани вытащил часы, щелкнул крышкой и покачал головой.

— Ай-яй-яй! Я должен бежать на рандеву с редактором. Рад был с вами познакомиться! Надеюсь, мы еще встретимся.

Образцова улыбнулась.

— Все зависит от господина прапорщика.

— Ну, тогда все будет в порядке.

Когда он ушел, Образцова сказала задумчиво:

— Насколько сложен внутренний мир этого человека. Да, чуть не забыла. Вот приказы. Можно отдавать на подпись. Вы зайдете или лучше мне?

— Я видел в каком настроении приехал Соколовский, поэтому не хочу подставлять вас под удар.

— Вот уж пустяки. Ну, ладно, идите. Рыцарь!

Соколовский сидел в кресле градоначальника. Он внимательно посмотрел на прапорщика, потом перевел взгляд на Смирнова. Тот откашлялся, тронул усы, спросил, глядя в сторону:

— Господин Карабаглы, вы хорошо знаете Подшибякина?

— Нет. С ним больше знаком мой отец.

— А кто рекомендовал вас помимо отца?

— Топчибашев.

— А, прихлебатель Тагиева. Так-с. Значит вы с этой стороны к нам попали. Ну, это уже лучше.

Угрюмо молчавший генерал спросил:

— Когда вы передавали список Бурову, рядом никого не было?

— Пожалуй, нет. — Исламбек задумался. — Разве что Образцова.

Генерал покачал головой.

— А может вы где-то проговорились об этой акции с большевиками?

— Это исключено, ваше превосходительство! — Я солдат.

Наступило молчание. Исламбек лихорадочно перебирал в памяти все, что могло его выдать.

— Понимаете, по всем адресам Бурова встретили рабочие пикеты. А у дома Шаумяна его узнали и намяли бока. Да еще как намяли. Хорошо не убили…

Соколовский немного оттаял и смотрел на Исламбека уже не так подозрительно.

— Зато Лалаев молодец. Пока рабочие охраняли своих вождей, он на Бибиэйбатских промыслах поработал.

Градоначальник поморщился и потер виски.

— По-моему, он опять перестарался. Зачем нужно было убивать Салаева? Этого профсоюзника. Бьем из пушки по воробьям. А вы, голубчик, оставьте папку и идите. Приказы я потом передам…

* * *

Кончалось сухое, знойное лето. Тоскливо завывая, ветер рвал деревья, трепал порыжелый кустарник. Пыль забивалась в рот и уши. Солнце словно провалилось в тартарары, бросая на землю оранжево-черные отблески. Было сумрачно и неуютно.

Ничего не замечая, Исламбек стоял у могилы Багиры. Чуть поодаль ждали Эмилия и Ширвани. Ветер терзал шляпу Эмилии, срывал плащ, осыпал песком черный сюртук поэта.

В этот день с утра они поехали к матери Багиры. Это было жутко. Сухонькая, белая, как лунь, старушка смотрела на них застывшим взглядом. Она сидела на подстилке в самом темном углу комнаты. Она боялась света, боялась громкого голоса, шума улицы.

Чемберекендское кладбище, как и весь мир, делилось на две части: для бедных и для богатых. С одной стороны — склепы, зеленые кущи, глыбы мрамора, чугунные ограды и белая стена. За ней — редкая трава, осколки камней, маленькие надгробья. Исламбек с трудом нашел место. Вместе с Ширвани они прикатили камень, чтобы потом поставить памятник.

Потом они ушли. Ветер выл, бросал им вслед сорванную листву, мелкие острые камешки. Тяжело и густо пахло нефтью.