Внушительное серое здание с затейливыми шпилями, украшенное каменной вязью орнамента, занимало в центре города почти целый квартал. Его фасад с большими золочеными витринами выходил на Горчаковскую. Это был дворец Гаджи Зейналабдина Тагиева.

Долгие годы за массивными стенами цитадели одного из самых богатых людей Баку незримо плелись интриги и делалась политика, хотя сам Гаджи, казалось, интересовался ею меньше всего.

Главное, ради чего он жил, устраивал приемы, волновался и хитрил, был год от года растущий капитал. За обладание несметными богатствами его называли «Могучим», «Отцом мусульман Кавказа», даже «Богом на земле».

Впрочем, все тут было не так просто. Ажиотаж вокруг дома Тагиева и его благотворительных дел раздували преимущественно те, кому посчастливилось пристроиться к благодатной кормушке Гаджи. Правда, он и в самом деле был человеком живого ума и, не получив образования, понимал значение прогресса в становлении нации. Во имя этого он не пожалел средств на строительство женской гимназии на Николаевской и театра, щедро оплачивал обучение нужных ему людей. Расчет был точен: Гаджи Зейналабдина Тагиева долгие годы сопровождал титул «прогрессивный».

Но значительно чаще это имя сопровождалось проклятиями рабочих нефтяных и рыболовных промыслов, ткацкой фабрики, служащих банков и многочисленных контор. Каждый вложенный в «доброе» дело грош должен был вернуться к «великому Гаджи» с процентами. И он добивался этого неукоснительно, выжимая из тех, кто от него зависел, все — время, силы, способности.

Самого Гаджи не очень интересовало, кто и что говорит о нем. Он опирался на испытанных людей и, прожив более семидесяти лет, знал цену словам.

Низложение царя встревожило старого Гаджи. Вечерами за бархатными шторами кабинета, он медленно перебирал четки, снова и снова вымеряя пройденный путь, подбивал проценты с благодеяний во имя нации.

Кто посмеет упрекнуть его в том, что он мало сделал для своего темного и бедного народа? Теперь они слушают музыку не на базаре, а в театре, роскошной отделкой не уступающем московским.

Кто, кроме него, мог бы подарить городу вокзал с лепными потолками, мраморной мозаикой лестниц, рестораном? Он построил женскую гимназию, чтобы почтенные граждане города безбоязненно доверяли своих дочерей опытным педагогам и помнили при этом, что построил гимназию Гаджи Зейналабдин, бывший паланчи[7]. У кого повернется язык сказать, что он для себя строил фабрику, бараки, дома? Разве не для людей, чтобы дать им кусок хлеба и крышу над головой. Э-эх, Гаджи, Гаджи, сколько совершил ты благодеяний, дай бог каждому! Правда, и тюрьму на Шемахинке называют «тагиевской». Что ж, народу нужна не только халва. Иначе порядка не будет.

Раскаленное добела солнце неподвижно висело в голубом небе. Стены домов, кировые крыши, булыжник мостовых дышали жаром. Даже беспокойный Хазар уснул, прильнув к горячей земле. На улицах — ни души, все живое попряталось в тень, за закрытые ставни, в подворотни, подвалы.

В этот час с Барятинской на Горчаковскую свернул фаэтон и, звеня колокольчиками, подкатил к парадному подъезду тагиевского дворца. Вышли двое. Обмахиваясь платочками, торопливо пересекли мягкий асфальт. В роскошном вестибюле им навстречу поднялся слуга в ливрее. Чуть в стороне лениво прохаживались кочи, обвешанные маузерами и кинжалами. По тому, как старый слуга склонил седую голову, нетрудно было догадаться, что гости почитаемы хозяином.

Один — известный адвокат Али Марданбек Топчибашев, ближайший советник Гаджи, другой — издатель газеты «Каспий» Мустафа Расулов.

Бегло оглядев себя в зеркалах, они поднялись на второй этаж, миновали парадные покои, великолепный Восточный зал. Хозяин ждал их в прохладной комнате, затененной шторами.

«Великий Гаджи» — маленький, тщедушный человек с глубоко сидящими зоркими глазами — пил чай, посасывая кусочки мелко наколотого сахара. Пот ручейками сбегал по впалым вискам и шее. Слуга, стоящий за его спиной, методично прикладывал полотенце к влажному затылку. В кресле у двери зевал кочи Мамед-Али, тень Гаджи. Словно пес, учуявший посторонний запах, он вскочил с места, сжав рукоятку кинжала.

— Ага[8], к вам господа Али Марданбек и Расулов!

Гаджи Зейналабдин снисходительно кивнул. Адвокат и издатель одновременно поклонились. Словно не замечая их, хозяин неторопливо допил чай, жестом отпустил слугу.

— Вижу, вижу, господа хорошие, что пришли с новостями. К добру ли? — Он прошелся по ковру, разглаживая поясницу.

— Да пошлет вам аллах здоровье и благополучие, благодетель. — произнес Топчибашев. — Мы принесли добрую весть. Большевикам конец.

Адвокат театральным жестом извлек из кармана телеграфный бланк.

— Эх-хэ-хэ, Али Мардан. Ты всегда любил прихвастнуть. Кто не знает твой сладкий язык? Соловьем заливаешься!

— Ничего подобного, почтенный Гаджи. Телеграмма из Тифлиса. Только что получил. Такая весть достойна награды.

— Гм! В наше время никто бесплатно не высморкается, — проворчал старик, промокая лицо полотенцем.

Кочи Мамед-Али, демонстрируя свою преданность хозяину, выхватил из руки Топчибашева телеграмму и поднес ее Тагиеву.

— Ты что, обалдел? — беззлобно протянул старик. — Тычешь мне в нос клочок бумаги, будто деньги даришь. Я и в молодые годы толком не знал как складываются буквы. Отдай моему поверенному, пусть сам прочтет. — Он повернулся к Али Марданбеку. — Ну, что там пишут грузины?

Топчибашев, не глядя в телеграмму, заговорил вдохновенно:

— В воскресенье, мой благодетель, в Петрограде Временное правительство Керенского открыло огонь по демонстрации вооруженных анархистов. Преданные правительству доблестные казаки и юнкера смывали грязь с улиц столицы кровью большевиков…

— Э-э, еще одно кровавое воскресенье! Ну, а дальше что?

— Двоевластие кончилось! Разгромлены организации большевиков, их агитаторы разбежались.

— Так-так… Кому ты успел продать эту новость?

— Никому, мой благодетель.

— И Ризабек не знает?

— Что вы, что вы!

— Так. Еще что?

— А это по секрету. Есть основания полагать, что Ленин, их вождь, оказался тайным агентом германцев. После разгрома он бежал к своим хозяевам. Сведения, скажу вам…

Гаджи поморщился, поманил к себе Али Марданбека и Расулова. Переглянувшись, они склонились к утонувшему в глубоком кресле старику.

— Что вы мне болтаете? Я, старый дурак, думал, что ты, Али Мардан, не зря возглавляешь мусульманский совет, что ты не лишен глаз и кое-что смыслишь в политике. Оказывается, ничего не смыслишь. Эх-хе-хе. Ленин — агент! Слышишь, Мамед-Али, Ленин — агент… Да кто тебе поверит? Дураков все меньше, а тебе кажется — умных мало. Послушай, бек, меня. Царя нет, так? Народ, как хищник, вкусивший свободы, так просто не даст загнать себя в клетку. Рахметти оглу[9], неужели ты не понимаешь, что несколько трусливых чабанов не остановят сорвавшуюся с места отару. Помяните мои слова. Это говорю я, Гаджи Зейналабдин. Восставший народ одним расстрелом не остановишь, не вернешь к повиновению. Не тешьте себя чепухой. Не один расстрел, а море крови нужно! И делать это надо не своими руками. Пусть взбесившиеся пожрут друг друга сами, понимаете?

— Вы имеете в виду гражданскую войну? — подался вперед Топчибашев.

— Шайтан его знает, называй как хочешь! Важно, чтобы стадо успокоилось. Вспомни девятьсот пятый! Была революция? Была. Что тогда сделали? Натравили мусульман на армян, армян на мусульман, они друг друга перебили. Это, конечно, кровавое дело, но зато двенадцать лет было спокойно. Правда, в этой рискованной игре я потерял большого друга… Балабека Лалаева. Это был честный и порядочный торговец. Намного благороднее иных моих единоверцев. Разве его можно сравнить с Ага Мусой или Шамси? Эти за золото любимую жену продадут. Ни стыда, ни чести. Тьфу!

Гости терпеливо слушали брюзжание Гаджи. Что делать: кто платит, тот и заказывает музыку. А хозяин щедр! Все так же щедр.

— Вы с радостью говорите о расстреле. А понимаете, что означал бы такой расстрел в Баку? — Тагиев чмокнул губами. — Политики! Сгорит моя фабрика, сгорят мои заводы, промысла, будет разграблен мой банк, все полетит к черту! Я разорюсь, стану нищим. Э, нет! Не для того я всю жизнь гнул спину, копил добро по копейке. Политика — грязная штука. Не мое это дело. Я плачу вам, а уж вы, любезные, оградите меня от всего этого… — Гаджи крякнул и с помощью Мамед-Али тяжело поднялся с кресла. — Устроят перед моим домом Площадь Свободы. — Он брезгливо отшвырнул мокрое полотенце. — Одно меня беспокоит. Слышал, этот их Ленин — голова. Горе нам, если во главе бунтарей станет умный вожак. Эти — Керенский, Львов, Скобелев — слишком много говорят… Болтуны.

— А что предлагаете вы, ага? — Али Марданбек едва сдерживал раздражение.

— Я? Ничего. Я не политик. Не люблю играть словами. Тут, сын мой, нужно побольше жандармов. Отсечь голову революции. Этих, как их…

— Почтенный ага, — догадался Расулов, — имеет в виду анархистов: Шаумяна, Джапаридзе, вероотступников Нариманова и Азизбекова…

— Ну, ну, понес. Такие, как Азизбеков, Нариманов, Джапаридзе и Шаумян рождаются не каждый день. А мне, рахметти оглу, сколько осталось жить?

— Верно говорите, ага! — брякнул Мамед-Али. — Мой великий ага!

Тагиев покосился на телохранителя.

— Помолчи, дурак. Я просто больше прожил, дальше вижу. — Он обернулся к Расулову. — Тебе, издатель, советую сегодня же оповестить об этой телеграмме народ, обязательно на мусульманском языке. Пусть знают, чем кончается неповиновение.

— Слушаюсь, мой ага.

Гаджи кивнул Али Марданбеку и бесцеремонно увел его в другую комнату. Спросил в упор, буравя колючими злыми глазками:

— Дошло до меня, что ты третьего дня был в гимназии и любовался одной… Так?

— Что вы, мой благодетель? Как я могу…

— Ну, ну! Ты можешь. Мадам Сикорская зря не скажет.

— Я в таком возрасте, мой ага, — растерялся Топчибашев.

— Возраст ни при чем. Кобель и есть кобель. Для чего я тебя на юриста выучил? Чтоб за девчонками волочиться? Гимназию не смей осквернять! Тень падет на мое имя. Слава аллаху, в Баку немало красавиц, особенно в «Мулен Руж». Девушка, которую ты обидел…

Али Марданбек побледнел. Тщедушный Гаджи порой приводил его в трепет. Не только в деньгах его сила. Кажется, чихнешь за тысячу верст от Баку, старик узнает. А уж если разгневается, не жди добра. Вытащит из твоего прошлого, из самых тайников такое, в чем себе побоишься признаться. Не колеблясь, вот этой хилой рукой задушит, лишит положения, оставит без куска хлеба.

— Смотри, чтоб больше не слыхал. Надо время чувствовать, совесть беречь. Козел ненасытный. — Клочковатые брови дернулись. — Думаю, не захочешь оказаться в положении инженера Бехбутова. Не испытывай моего терпения. Николая уже нет. Теперь я сам себе царь, а для меня и моего дела намус прежде всего. Мне не нужны друзья с худой репутацией. Ясно?

Топчибашев виновато сгорбил плечи.

— То-то, ценю понятливость! Теперь о деле. Ты эту телеграмму покажи Ризабеку. Передай, что я хочу его видеть.

Они вернулись в кабинет, Гаджи сел за письменный стол, деловито распорядился.

— Запиши-ка себе, Али Мардан. Через неделю я даю банкет в Восточном зале. Надо встретиться с людьми, поговорить. В числе гостей должны быть генерал и градоначальник, бывшие полицмейстер и жандармский начальник, председатель Совдепа Сако. Несколько крупных деловых людей. Те, кому есть что терять, в такое время должны объединиться. Да, и этого шакала Мусу тоже пригласи. — Гаджи засмеялся. — Говорят, он с чурекчи[10] спорил вчера из-за пяти копеек. Ну, записал? И чтоб музыка на все вкусы была: сазандары, певцы, танцовщицы. Все, как положено.

Тагиев достал из кармана пять сторублевых ассигнаций и усмехнулся.

— Есть такие, что не помнят добра. Вам я не советую. Идите! — Адвокат и издатель откланялись. Глядя на медленно закрывающуюся дверь, Тагиев вздохнул. — А ты чего уставился, бездельник? — он беззлобно шлепнул по макушке насупившегося кочи. — Тоже захотел хрустящую?

Кочи кротко опустил глаза. Но обнаружив перед носом розовую купюру, вскочил с коврика и горячо прижал к губам. Гаджи рассмеялся.

— Хорошо, хорошо. Иди погуляй, я буду спать. Скажи, чтоб никого не принимали.