Марите все еще не верилось, что она видит перед собой далекого бакинского друга. Как он здесь очутился? Почему? Может что-то случилось? Хотелось задать тысячу вопросов. Но не могла, — смотрела на Эдуарда с опаской, боясь, что он исчезнет так же внезапно, как и появился.

— Не ожидали? — спросил Эдуард. — А ведь все просто. Взял отпуск, сел в поезд и приехал.

— Боже, что мы стоим? — спохватилась, наконец, Марита. — Я совсем сошла с ума. Идемте в дом, идемте! Я живу здесь, — она кивнула на почерневший от времени подъезд.

Двор, словно туннель, — темный, пропахший сыростью. Они поднялись по скрипучим ступенькам деревянной лестницы.

— Дом очень стар, как и сама жизнь, — словно оправдываясь, смущенно бормотала Марита.

— Пустяки…

Марита остановилась на узкой площадке, спросила чуть слышно. — А как… Заур Алекперович? Здоров?

— А что ему, черту, сделается? — весело ответил Эдуард. — По-прежнему занят чужими судьбами, все что-то распутывает. Только вот свою, кажется, запутал. Неисправимый человек.

— Разве плохо, когда человек живет для людей?

— Один мудрый поэт говорил: «Скорее жизнь свою в заботах истощи!» Не слышали? Мы и стараемся.

Марита улыбнулась. Она поняла, на что намекал Эдуард, но промолчала. Вообще, она стала немногословной. Повзрослела, и от этого тоньше стали черты ее лица… Эдуард заметил и другое: старенький плащ, сбитые каблуки туфель.

Они поднялись на последний этаж, а точнее, на чердак, оборудованный под жилье: длинный коридор, скошенный потолок, узкие, как щели, окна.

— Похоже, здесь раньше была гостиница?

— Ну, что вы? — Марита оживилась. — Развалина! Бывшее рабочее общежитие. Когда-то у меня была комната получше. Располагайтесь. Я сейчас заварю кофе. Говорят, поднимает настроение.

— Спасибо, Марита.

И все-таки, встреча была не такой, какой Эдуард ее представлял. Марита чего-то не договаривала… Бросив плащ на спинку кровати, она вышла в прихожую. Эдуард осмотрелся: даже вешалки нет. Старый облезлый шкаф, железная кровать, стол, заваленный книгами, два стула. Вот и все, что было в комнате. Как далек сейчас Заур от того, что видит он, Эдуард…

Агавелов открыл чемодан, выложил на стол коробки с печеньем и шоколадными конфетами. Его взгляд упал на газету «Ригас Балле», лежавшую поверх книги. «Ага, — подумал он, — вечерка». Пробежал Заголовки, прочел фельетон о квартирных склочниках и, перевернув страницу, натолкнулся на объявление: «Лайтис Марита Мартиновна, проживающая в г. Риге по улице Августа Деглавы… Дело будет слушаться в Верховном суде». Эдуард посмотрел на число. Поздно. Уже слушалось. Он бросил газету на прежнее место. Вошла Марита.

— Не соскучились? Кофе готов! — она поставила на край стола поднос.

— Я терпелив. Сидел и смотрел на остатки средневековья. Интересный костел. Прямо напротив окна.

— О, мой старый сосед симпатичен! Но давайте пить кофе. А это что? Конфеты? Вы, как всегда, внимательны. Спасибо, Эдуард. — Они уселись за стол. Марита разлила кофе.

— Когда я ехал сюда, думал, что встречу Мариту и столько наговорю ей. Словом, все, что накипело… И за Заура, и за себя.

Марита отставила свою чашку.

— А сейчас, сижу и не знаю, что сказать. Многое непонятно мне.

— Я заслуживаю упрека, Эдуард, — просто сказала она. — Виновата. Зимой болела тяжело, долго. Пропустила зимнюю сессию. Потом умерла хозяйка. Словом, год был трудным. Потом дела разные…

— Развод?

— Вы уже знаете? — она покосилась на газету.

— Да. Прочел. И все равно… Обидно! Выходит, не осталось в Баку человека, который в трудную минуту откликнется. Хотя бы одно письмо.

— Я писала…

— Когда-то. Знаю. А потом? Если бы видели, как Заур радовался вашим письмам! Как маленький.

— Может быть я неправа…

— Конечно. Не хотелось расстраивать Акперова! Все не так. Ах, черт! Молчали из ложного самолюбия. Как бы Заур не подумал, что… В общем, не принял за навязчивость. Верно? А он ждал. Ну, естественно, решил, как и каждый на его месте, что вы молчите потому, что все… кончилось. Обидно за вас. Нет, не обидно, зло берет! Разве можно, любя друг друга, ничего не делать, чтобы встретиться?

Марита опустила голову.

— Обижаетесь?

— Нет-нет, Эдуард. Говорите. Только поймите, не могла же я сама…

— Верно. Заура не оправдываю. Есть вещи, которые должен делать мужчина. Знаете что? Давайте вечером поговорим с ним по телефону. Решили? Ну… Теперь я немного успокоился. Уф-ф! Еще кофе, — попросил он. — Вы здорово готовите его.

Они пили молча, но в безмолвии уже не было прежнего тягостного ожидания. Эдуард вроде бы проложил мостик и Марита едва сдерживала всплеск радости, надежды, желания говорить, говорить о Зауре. Но разве это так просто? И как часто бывает, самое сокровенное, самое важное вдруг находит выражение в нелепых, лаконичных словах…

— Еще кофе?

— Спасибо. Думаю, куда проще было раньше джигитам. Понравилась девушка, сел на коня, подстерег и увез. Украл… Разбирались уже потом… А сейчас? Все на уровне чуть ли не государственной проблемы.

Марита повеселела, лукаво блеснула синими глазами.

— Мне надо опасаться?

— Конечно. Лопнет вот мое терпение и я… возьму, да увезу вас. Использую, так сказать, служебное положение. Это предисловие. Теперь же, после кофе, давайте побродим по магазинам. Обожаю рижские магазины…

— Давайте, — оживилась она. — Здесь вы сможете купить кое-что для Аиды.

Эдуард кашлянул. Надо же, помнить то, о чем он сам уже забыл.

— С Аидой… все, Марита. Ничего из этого не вышло. И не будем вспоминать.

— Зачем же магазины?

— Это тайна! Впрочем, не буду интриговать старого, доброго друга. Вы, конечно, помните Пери-ханум? Так вот, эта милая женщина перед отъездом схватила меня за руку и спрашивает: «Ты едешь в Ригу?» Говорю: «Да». Смотрю, пакет мне сует. Развернул, а там куча денег. В Риге, говорит, живет моя невестка. Я знаю, что ей там нелегко. Много еще сказала, целых полчаса перечисляла то, что должна иметь невестка такой свекрови, как Пери-ханум. На тебя, говорит, вся надежда. А я что? Я обязан исполнить. Она мать. Понимаете?

— Эдуард, вы это сочинили.

— Ей-богу, истина. Ее слова…

— Но я не могу, не имею права… Мне стыдно. Прошу вас… Не надо.

— Я обязан. Я обещал.

— Эдуард, не настаивайте… Знаете, кажется, у Толстого по этому поводу очень хорошо сказано. Он писал, что несчастье человека в том, что он не может удовлетворить свои потребности. Но чем меньше у человека потребностей, тем меньше поводов быть несчастным.

— Марита, Толстой имел в виду не вас. Вы хотите, чтобы Заур меня пристрелил?

— Нет, не хочу. Но при чем тут Заур?

— Как же? Он стоял рядом с матерью и смотрел на меня несчастными глазами. Он же любит вас, любит, понимаете?

Эдуард ласково обнял ее за плечи. Она всхлипнула, уткнувшись носом ему в грудь, и вдруг горько расплакалась.

— Ну зачем ты? Разве это плохо? — сам того не замечая, он заговорил с ней на «ты».

— Нет, конечно… — она вытерла глаза. — Если бы знать заранее, что человека ждет. Разве изменишь то, что произошло? Я плачу от того, что снова надеюсь…

— Я рад. И перестань сырость разводить. Я ужасно боюсь, когда женщины плачут. Собирайся, пройдемся немного.

Эдуард с Маритой объехали весь город: побывали в старой Риге, на берегу Даугавы, на Рижском взморье, в магазинах и возвратились домой к вечеру усталые и довольные.

— Марита, — сказал Эдуард, когда они вошли в комнату, — я выйду в коридор. Ты переоденься и позови меня.

Марита чувствовала себя Золушкой, которой волшебник подарил хрустальные туфельки. В самом деле, Эдуард заставил ее купить сразу несколько платьев, плащ, жакет, туфли, словом, все, чего ей так недоставало. Десять минут шуршаний и топота острых каблучков за дверью, и вот перед ним элегантная, похорошевшая Марита.

— Ну и ну! — Эдуард восхищенно пожал ей руку. — Впору на бал.

— Спасибо тебе. Спасибо за все, за надежду, которую ты подарил мне. — Она порывисто поцеловала его в щеку и покраснела до корней волос.

Вечер они провели в ресторане «Рига», где решили отметить встречу. Марита боялась поднять голову. Ей казалось, что все только и смотрят на нее. Эдуард галантно передал ей меню, шепнув, «что хочешь… самое любимое». Но Марита рассеянно пожала плечами. За соседним столиком она заметила Стасика. Он смотрел на Мариту круглыми от удивления глазами. «Ну и пусть, — подумала Марита. — Не будет приставать».

— Отличный ресторан, — услышала она голос Эдуарда. — И, вообще, Рига великолепна.

— А ты представляешь, я в этом ресторане впервые.

— Представляю. Но ничего, мы наверстаем упущенное. Идет? Поможем ресторанам перевыполнить план…

На эстраде играл оркестр. Потом появился солист. Слова песни были Эдуарду непонятны. Но Марита тут же переводила их на русский язык:

Пары поднялись из-за столиков, начались танцы.

— Ну что, Марита, помолчим? — спросил Эдуард.

Она кивнула ему с благодарной улыбкой.

— А может потанцуем?

— С удовольствием. Я когда-то говорила Зауру, что не люблю танцевать. Это неправда. Это потому, что знала — он не умеет…

Баку дали в двенадцать часов. Агавелов увлек в кабину Мариту. «Вот обрадуется Заур», — заранее торжествовал он.

— Алло! Кто говорит? Никольский? Привет, дружище! Майор Агавелов! Да-да, из Риги. Как дела? Где Заур Алекперович? Что-о? Махмудова?.. Когда? — Эдуард чуть не кричал и, казалось, руки его раздавят трубку. — Хорошо. Все ясно, — упавшим голосом заключил он и повесил трубку.

Они вышли на улицу и направились по бульвару Падомью. Марита поняла, что случилось неладное, но не решалась нарушить молчания. Потом все-таки не выдержала:

— Эдуард, так же нельзя…

Он остановился под деревом, стал шарить по карманам. Наконец нашел сигарету. Закурил.

— Заур ранен.

Марита вцепилась в его руку.

— Ранен выстрелом из пистолета. У-ух, гады! — Гнев душил Эдуарда. Марита бессильно прислонилась к стволу дерева.

— Господи, — только и промолвила она. — Не может быть… Нет, нет.

— Успокойся. Понимаешь, теперь не до отпуска. Надо лететь. Убит мой товарищ, ранен Заур.

— И я еду! И не смей отговаривать. Слышишь?

— Я не смею.