Вдали все отчетливей проступали островерхие крыши Риги. Вдоль полотна железной дороги разворачивалась и убегала назад кромка придорожного мелколесья. Порой заросли подступали к самому поезду и, казалось, вот-вот острые иглы елей чиркнут по окнам вагонов. Местами лес уходил далеко, и тогда глаз радовали ковры некошенных лугов, изрезанных петляющей проселочной дорогой. Черепичные крыши домиков выглядели ярко, празднично. Эдуард вспомнил с выжженных солнцем окрестностях Баку, о поселках с низкими каменными заборами, за которыми тяжело никнут пыльные листья инжира…

Поезд приближался к Риге, где живет Марита. Марита Лайтис, которую не может забыть его друг. Найдет ли Эдуард ее в Риге, и как она его встретит?

Только в одном был твердо убежден Эдуард: Марита, если она настоящий человек, не должна забыть того, что сделали для нее Заур и Эдуард, старая Пери-ханум, заменившая девушке мать.

Поезд простучал по длинному мосту через Даугаву и медленно подполз к вокзалу.

Пятикурсники лечфака сдавали зачеты по клинической хирургии. Знания субординаторов проверял сам руководитель клиники госпитальной хирургии профессор Тилтус, одно имя которого приводило студентов в трепет. Собеседование с профессором приравнивалось к государственным экзаменам. Ничто не могло обмануть Тилтуса — ни густо заполненные страницы, ни подписи больничных врачей. За сухими строками дневника — он безошибочно угадывал и самостоятельность первых шагов будущих врачей, и подлинность самих записей.

Накануне зачетов Ян Тилтус со своим ассистентом внимательно просмотрел дневники питомцев, куда записывался каждый день практики, первые диагнозы, специфика лечения.

Марита пришла на зачет почти спокойной. На практике она поработала добросовестно, не гнушалась обязанностями нянечки, не одну ночь просидела в палатах тяжелобольных, как дежурная медсестра, работала в хирургической приемной. И все-таки, встреча с профессором немного пугала возможными неожиданностями.

Устроившись в третьем ряду аудитории, Марита еще раз перелистала свой дневник. Вроде бы все в порядке — и истории болезни вписаны, и ход несложных, самостоятельных операций освещен.

Отличившихся студентов профессор, как правило, после окончания института оставлял в своей клинике, чтобы сделать из них первоклассных специалистов. Об этом мечтала и Марита.

Начался зачет. Первой вызвали Мариту. Она вздрогнула, потом решительно прошла к столу.

Профессор откинулся в кресле, нахмурился. Марита оглядели себя — белая шапочка, тщательно отутюженный халат, все было на месте. Что же не понравилось Тилтусу?

— У хирурга, между прочим, волосы должны быть под колпачком, — проворчал профессор. — Да-с! Вы должны знать, что всякая вольность или небрежность в этом смысле, может принести непоправимый ущерб устоям антисептики.

Марита моментально подобрала волосы под шапочку.

— Простите, профессор.

— Я сделал вам замечание не из-за дурного настроения. Вы понимаете?

— Да, профессор.

— М-да. Чем вы занимались целый месяц в клинике?

Ассистент передала ему дневник студентки Лайтис. Профессор перелистал страницы.

— Травматический шок… Перитонит. Резекция… так-так. Ну-с, весьма серьезно. Начнем хотя бы с этой больной… Вот, — Юрнас — сорок один год. Что вы скажете, студентка Лайтис?

— Это было нелегко. Больная поступила с жалобами на печень, утверждая, что у нее рак…

— Хе-хе… Сама утверждала?

— Да, профессор. Но впоследствии оказалось, что она страдает холециститом. При пальпировании прощупывалась увеличенная печень. Это сильно затрудняло диагностирование. Больная убеждала меня, что ей всегда помогала грелка, а в этот раз при приступе получилось наоборот: боли резко возросли. Количество лейкоцитов увеличилось до восемнадцати тысяч…

Марита говорила смело, уверенно. Чуть заметной улыбкой подбадривала ее ассистентка. Да и сам профессор перестал разглядывать свои желтоватые от йода ногти.

— Уф-ф! — прикрыв за собой дверь, вздохнула Марита. Такой усталой, широко улыбающейся, увидел ее Стасик со стоматологического.

— А хорошие зубки — залог здоровья! — обычной шуткой приветствовал он ее. — Ты почаще улыбайся так, Марита.

На людях Стасик всегда дурачился, надменно щурил глаза, копируя профессора Тилтуса. А стоило ему остаться наедине с ней, как он пытался вызвать Мариту на разговор, которого она старательно избегала. Подруги, беспрестанно упрекавшие ее в холодности, были далеки от истины. Не знали они Мариты, ее нелегкой, путанной судьбы.

Не обратив и на сей раз внимания на шутки Стасика, Марита протиснулась к выходу. Скорее на воздух, на воздух! — Сложила на ходу халат, сунула его вместе с колпачком в сумку и, накинув свою старенькую болонью, выбежала на улицу.

Она станет врачом, профессор не только похвалил ее, но и руку церемонно пожал, как коллеге! Еще год с небольшим и она войдет в клинику, сделает свой первый самостоятельный обход в сопровождении сестры. Ее будут называть «доктор».

Размечталась Марита, шагая по залитому солнцем бульвару. И даже Стасика не заметила рядом, пока он решительно не преградил ей дорогу.

— Говорят, ты произвела фурор… Я хочу искренне поздравить тебя, Марита.

— Спасибо, Стась.

— Ассистентка вышла из аудитории в диком восторге. Еще немного и она заговорила бы призывами: «Будьте, как Лайтис!».

— Хватит, ты уже перебарщиваешь.

Она хотела уйти, но он удержал ее за локоть.

— Надо же отметить. И сейчас же, немедленно! Считай, что госэкзамен по хирургии… Словом, все будет о-кей! Старик подтаял…

— Не преувеличивай.

— Клянусь! По этому случаю предлагаю коктейль. Твой любимый — лимонный.

— Нет, Стасик.

— Отказываешься? От лимонного?

Марита медленно пошла по аллее к бассейну, Стасик покорно поплелся за ней.

— Ты знаешь, что такое несчастье? — вдруг спросила Марита.

— Ну, конечно, — растерянно ответил он. — Несчастье, когда увели жену, украли лотерейный билет, выигравший «Волгу», не тот зуб вырвали…

— Чудак! Впрочем, тебе это трудно представить. Ты же только начал свою жизнь…

— Не понимаю, Марита, о чем это ты? Цену нашей дружбе я знаю. Вот уже два года…

Она вскинула брови.

— Что такое два года? Человека трудно разглядеть и в пять лет.

— Брось ты эту философию, Марита!

— Нет уж, Стасик, выслушай. Я не хочу, чтобы у моих подруг складывалось обо мне ложное мнение. Выслушай. Так надо.

— О чем ты? Может быть это банально, но человечество не придумало иных слов. Я люблю тебя, Марита. Я люблю тебя. И ничего не хочу знать.

— Побереги эти слова, Стась, для другого случая. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

— Но я тебя люблю!

— А я нет. И очень прошу, если мы не можем быть добрыми друзьями, оставь меня в покое. — Она строго посмотрела ему в глаза и медленно прошла вперед.

— Послушай, Марита, — не отставал Стасик. — Думаешь, я отступлюсь?

Разговор принимал нежелательный оборот. Марита с трудом сдерживалась, чтобы не надерзить ему.

— Мне лучше знать тебя, Марита, — улыбнулся Стасик. — Как говорит Руставели «и для каменного сердца, есть алмазное копье».

Она улыбнулась.

— А ты убежден, что у меня есть сердце?

— Могу сомневаться в отсутствии зуба мудрости, но уж сердца…

— Что ж, ты не ошибся. Есть сердце, Стасик, но оно принадлежит другому. А сердцу, как говорят поэты, не прикажешь.

— Кто он? — возбужденно спросил он. — Я должен поговорить с ним.

— О, Стась, мне тебя жаль… Только не дуэль! Ты не справишься. Будь здоров.

Она усмехнулась, махнула ему рукой и торопливо зашагала по улице. Уже на перекрестке Марита незаметно оглянулась. Стась все еще стоял на краю тротуара, как слепой, ожидающий чьей-то руки, чтобы перейти улицу…

Марита жила на окраине города, на дорогу домой уходило не меньше часа. И все-таки каждые два-три дня она, сделав крюк, шла на Главпочтамт, подходила к окошечку «До востребования». Писем из Баку не было…

Весь апрель Марита пролежала в постели с воспалением легких. Только поднялась, заболела хозяйка квартиры — старая, одинокая женщина, искренне привязавшаяся к своей квартирантке. Пришлось выхаживать тетушку Юлию, как она ее называла. Бежали дни: учеба, уход за больной, хождение по аптекам, вызовы скорой помощи — все это отнимало массу времени. Марита неоднократно принималась за письмо к Зауру, но слова получались невеселые, какие-то чужие. А потом умерла тетушка Юлия. На плечи Мариты легли похоронные хлопоты. Благо, однокурсники пришли на помощь. Словом, неприятностям не было конца. А потом… Потом Марита просто не решалась писать, не зная, чем объяснить свое молчание.

Шло время. Марита терпеливо ждала писем. Грустно было слышать: «Нет. Вам пишут…». Грустно и обидно.

Марита подошла к трамвайной Остановке, с трудом втиснулась в вагон… Эдуард, шедший по бульвару Падомью к той же остановке, опоздал только на минуту. Трамвай тронулся…

Эдуард подошел к справочному киоску. Худощавая, белокурая, с чуть подсиненными веками латышка кокетливо улыбнулась ему:

— Скажите, как мне проехать на улицу Августа Деглавы, — спросил Агавелов.

— Смотря в какую часть, геноцвали. Я бы показала, но до перерыва двадцать минут, — весело ответила девушка.

— К костелу, — как можно суше сказал Агавелов.

— Трамвай номер три, угол Авоту, гражданин! — ответила она и с обидой захлопнула окошечко перед самым его носом.

Эдуард лукаво подмигнул ей через стекло… Оставалось зайти в магазин, чтобы не ввалиться в гости с пустыми руками. Да и поиски такси в чужом городе обычно отнимают немало времени.

Марита вышла из трамвая у небольшого скверика. Это была окраина города — тихая, малолюдная. Дом, к которому шла Марита, потемнел от времени и казался заброшенным. Напротив, обнесенный оградой причудливого литья, высился готический костел. Четко вырисовывались низкие облака, которые, казалось, вот-вот заденут шпили. Древняя величавая красота храма всякий раз открывалась Марите по-новому, вызывала восхищение. Вот и сейчас она убавила шаг, зачарованно следя за игрой солнечных лучей в узких витражах костела.

В это время у старого тополя затормозило такси. Марита скользнула взглядом по вышедшему из машины пассажиру и обомлела.

— Нет, не может быть, — подумала она и зажмурилась, словно перед ней возник призрак. А когда она открыла глаза, призрак стоял почти рядом, живой, не менее удивленный, обрадованный.

— Эдуард! — Марита бросилась к нему, уткнулась лицом в жесткую ткань плаща. Нет, конечно, она не зря фанатически верила в счастливый случай! Заплакала от радости, потом рассмеялась, затеребила Агавелова.

— Ну перестань, ну хватит, — смутился Эдуард. — Я слушал сводку, вроде бы осадков не предсказывали. Перестань, Марита, а то от слез твоих рубашка промокнет…