Марита закрыла томик Льва Толстого, посмотрела на задумчиво молчавшего Заура и поднялась со стула. Ей захотелось подойти к распахнутому окну, за прямоугольным вырезом которого сонно шелестел дождь, пахло прохладной влажностью земли. Совсем как в Риге. Рига! Почему ей вдруг вспомнилась Рига? Почему ей так грустно? Когда она услышала от Эдуарда, что Заур ранен, она почти физически ощутила его боль, ее бил озноб от одной мысли, что жизнь Заура в опасности. Никогда она так остро не понимала, что Заур для нее больше, чем просто человек, вернувший ей доверие к людям, любовь к жизни, желание быть счастливой. И вот он, Заур, рядом. Ее Заур. Как спокойно ей рядом с ним. Вспомнила, как сама лежала на больничной койке, как пришел он тогда, вложил в ее ладонь солнечные дольки мандарина. Тогда он впервые сказал, что любит, «несмотря ни на что». Сколько мужества было в самом этом признании. Кем она была в глазах окружающих? «Соучастницей преступления…». А он именно тогда подарил ей свою любовь. Как же она могла сомневаться в Зауре? Только потому, что прервалась переписка? Может, сейчас в ней еще жив отголосок былого недоверия? Почему ей так грустно? Она обернулась: Заур смотрел на нее, улыбаясь.

— Ты что? — спросила Марита.

— Да так… Знаю, о чем думаешь. Сказать?

— Скажи.

— Ты сейчас думала о Риге и еще обо мне. Вот, мол, встретила его на свою голову. Не так?

Марита подбежала, прижалась к его груди.

— Все угадал, мой волшебник, кроме одного: я думала о том, за что мне выпало такое счастье?

— Ну, это просто — подвернулся, вот и полюбила.

— Подвернулся? Ты шутишь, конечно?

— Шучу, милая, шучу, — он обнял ее.

Они замолчали, боясь спугнуть словами нахлынувшую нежность.

Несколько дней подряд Марита дежурила в палате Заура. Пери-ханум внезапно заболела, врачи запретили ей выходить из дому, и на Мариту легли все заботы по уходу за больным, которому еще нельзя было вставать. Она строго следила за его режимом, всячески отвлекала от дел и забот, читала вслух «Войну и мир», книгу, которую они оба любили…

Вечерело. Ветерок вдохнул в палату запахи влажной листвы, дыма. Марита зажгла ночник у кровати. Матовый плафончик слабо высветил углы.

Заур притянул Мариту за руку.

— Посиди со мной.

Она присела на краешек койки. Чувствовала, Заур хочет что-то сказать ей. Помолчав некоторое время, он действительно заговорил.

— Я слушал Толстого и мне невольно подумалось, что люди иногда жестоки к предмету своей любви. Почему-то меня раньше не так трогала история любви Ростовой и Болконского. Говорят, Толстого можно заново открывать до конца жизни. Я вот сейчас, как впервые. Может от того, что ты прочла… Скажи, ведь Наташа по-настоящему любила князя Андрея. Верно?

— Да, конечно, — еще не совсем понимая Заура, кивнула Марита.

— Почему же тогда Анатолий Курагин смог так легко вскружить ей голову? Или вот — Наташа признается Соне в том, что любит Курагина чуть не сто лет, заявляет Пьеру, что она недостойна его и затем просит прощения у раненого Андрея! Кого же все-таки любила Ростова и любила ли она вообще? Ты думала об этом когда-нибудь, Марита?

Марита поняла Заура.

— Наташа любила только Андрея! Но в юном сердце ее было не столько любви к Болконскому, сколько ожидания любви, страстного желания откликнуться, пойти навстречу большому чувству, кого-то жалеть, страдать, ради кого-то жертвовать всем. Вот тут и появился Курагин. Не знаю… Может, ошибаюсь…

— Как сложно все это, — задумчиво произнес Заур. — И как необходима нам верность близких. Иногда приходится дорого платить за ошибки. Знаешь, мне вспомнилась одна история, которую я никому еще не рассказал. Я однажды ошибся, очень ошибся. Стыдно вспомнить, давнее дело, на фронте еще случилось. Думал, никто не знает. Но один раз мне напомнили. Когда взяли в уголовный розыск… А было это шестнадцать лет тому назад. Я служил тогда в армейской контрразведке…

Заур заволновался, привстал было с койки. Марита мягким движением заставила его лечь.

— Пуля, которую извлек Сергей из моей ноги, не первая. Первую пустила в меня женщина. Да-да, женщина, красивая, умная.

Марита насторожилась.

— Я неважный рассказчик, но хочу, чтоб ты знала. Тогда я был на 3-м Украинском… В декабре сорок четвертого мы вышли к Дунаю, заняли город Естергом и, соединившись со 2-м Украинским, окружили столицу Венгрии — Будапешт. Командование не хотело жертв и предложило немцам переговоры. Фашисты застрелили наших парламентеров. Не успели мы пережить гибель товарищей, как произошло другое событие, которое потрясло меня… Наша армия, прорвав немецкую оборону на линии Одесса — Львов, двинулась к Карпатам. Фашисты драпали вовсю. Как-то я ехал вместе с товарищами из охранения тыла и вдруг вижу — на шоссе из перелеска выбежала молодая женщина. Одежда на ней висела лохмотьями, босая, лицо в синяках. Она прижимала к груди ребенка, завернутого в тряпки! Я попросил шофера остановить машину, подошел к ней. Она пыталась убежать. Но я остановил ее. — «Вы кто, откуда? — спрашиваю. Ко мне подошел товарищ мой, лейтенант Винокуров и стал ворчать: «Старший лейтенант, оставьте ее. Не видите, боль» ная она? Пусть идет своей дорогой. Нам надо спешить». В чем-то он, конечно, был прав, нам надо было спешить. Но не мог же я так бросить несчастную женщину. Откинув тряпицу, посмотрел на ребенка и обомлел: он был мертв. «Послушайте, ведь ребенок ваш умер! — сказал я. — Умер, понимаете?» Она рассеянно кивала головой и бормотала: «Мертв… Умер. А я? Разве я живая? Я тоже умерла. Умерла, слышите? — вдруг закричала она. — Давно умерла! Неужели вы не понимаете! Оставьте меня! Что вам за дело?» Она разрыдалась.

Винокуров махнул рукой и вскочил в кузов. Женщине повернулась, чтобы уйти. Но я остановил ее и забрал мертвого ребенка. Похоронили мы его близ дороги, женщину увезли с собой, в часть. Успокоилась она, поела… Мы стали осторожно спрашивать: — Кто такая, откуда… Оказалось — из Львова она, работала там фельдшером. Когда немцы стали отступать, заставили и ее уйти из города. Она была беременна. В пути ей удалось бежать и вот после долгих скитаний она, наконец, с ребенком сумела выбраться на дорогу. Но ребенок умер.

Мне очень хотелось как-нибудь помочь ей. Я доложил обо всем начальнику особого отдела дивизии. Он разрешил определить эту женщину в медсанбат. Звали ее Екатериной Голощаповой… Шли дни. Отогрелась она у нас, стала хорошо работать. Иногда я навещал ее. Гордая была, молчаливая. И… красивая. Офицеры наши зачастили в медсанбат. Не скрою, я тоже пытался ухаживать за ней. И не знаю, может быть она больше доверяла мне… А может быть из чувства благодарности… Но к моим ухаживаниям отнеслась благосклонно. Я поверил ей.

И вот, наконец, в декабре сорок четвертого дивизионная радиостанция приняла срочную шифровку из штаба фронта. Радиограмму расшифровали. Трудно было поверить: из Москвы сообщали, что в одной из дивизий нашего фронта действует немецкий агент. Женщина! Агентурная кличка «Магдалина». Настоящее имя Луиза Летгер, И что она в течение длительного времени передает секретную информацию в «Абвер», в армейскую разведку немцев Прилагался словесный портрет разведчицы. Предполагалось, что агент будет пробираться в глубокий тыл советских войск.

Чем больше вчитывался я в описание внешности агента… Я даже боялся поделиться с кем-нибудь своими подозрениями. Выходит, я сам пригрел шпиона? Помогал, заботился, устраивал. Надо было немедленно рассказать обо всем начальнику особого отдела. Собственно, о шифровке он, конечно, знал… Но кому может в голову прийти? Я решил проверить сам. Вечером пошел в медсанбат. Он находился недалеко, в Естергоме. На всякий случай взял с собой ординарца. Мало ли что… Но Голощаповой ни в медсанбате, ни дома не оказалось. Мы засели в кустах под окном ее квартиры. Ждем. Смотрю, в окне вспыхнул свет. Я поднялся, осторожно заглянул. Вижу: она, Екатерина, мечется по комнате, что-то засовывает в санитарную сумку. Хлопнула дверь. Вышла, оглянулась. Идет, все старается в тени держаться. Мы за ней. Остановилась у небольшого дома и шмыгнула в калитку. Мы подкрались к окну и видим: Винокуров с ней! Да, тот самый, что отговаривал меня на дороге. Сначала мне даже легче стало. Черт подери, думаю, «вышел на след» тайного свидания с лейтенантом! Хотел уже было уйти, но вдруг вижу, они зарядили пистолеты, а в санитарную сумку вложили какие-то бумаги и маленький радиопередатчик. Я был потрясен. Значит, действительно, пригрел гадюку. Раскис, дурак, чуть нюни не распустил тогда на дороге. А теперь она собирается улизнуть.

Ординарец был не из робкого десятка. Взяв оружие на изготовку, мы распахнули дверь. «Руки вверх!» — крикнул я. Но в это время Голощапова выстрелила, не вынимая руки из кармана. Винокуров бросился к лампе, но ординарец дал по нему очередь из автомата. Я прыгнул на Голощапову, вывернул ей руки, держу. Как потом выяснилось, у нее в воротник гимнастерки ампула с ядом вшита была. На выстрелы уже бежали. Взвод охраны был недалеко.

Смотрю, полковник наш вбегает — начальник особого отдела. Я доложил ему. Представил, как надо, «Магдалину». С какой ненавистью смотрела она на меня. Потом я потерял сознание — в бедро она меня ранила. Вот и все. Это случилось перед самым днем моего рождения. Двадцать второй пошел…

Заур умолк. Марита нетерпеливо спросила:

— Ну, а потом, что было потом?

— Потом меня арестовали на двадцать суток… с правом лечения в медсанбате. Пулю извлекли, отчитали, как следует. Выяснилось, что Винокуров давно работал на немцев, я выход Луизы на шоссе, возмущение Винокурова — все это было отлично сыгранным спектаклем. Специально для сентиментального дурака. Я часто вспоминаю эту «Магдалину». Всегда, когда какая-нибудь стерва плакать начинает…

Акперов задремал. Рассказ утомил его. Марита бесшумно встала, вышла на открытую веранду. Ночь была на исходе. Над верхушками деревьев розовело небо. Свежий предрассветный воздух бодрил. Долго стояла Марита у каменных перил и не заметила, как рассеялась утренняя дымка, что-то пискнуло в ветвях раз, другой… И вот уже заверещали воробьиные стаи, приветствуя зарю. Утро вступало в свои права. Где-то далеко прозвенел трамвай. Марита возвратилась в палату. Здесь было еще темно. Она нагнулась к Зауру. Он не спал.

— Хорошо там?

— Да, я только встала, — растерялась она.

— Но я же все видел… Что ты так долго?

Марита смутилась.

— Слушала ночь, думала…

— О чем?

— О том, какая я счастливая. Такая счастливая!

— Спасибо тебе. — Он прижал ее ладонь к губам. — Знаешь, я, наверное, уже здоров, хочу утром встать, заглянуть на работу хоть на полчаса… Я же не болен. Подумаешь, пуля. Ее же извлекли.

Марита энергично запротестовала.

— Ни за что! Как будущий хирург, я категорически возражаю. Понятно?

— Только как хирург? — хитро улыбнулся он.

— Почему? Не только…

— А как еще?

Она прижалась щекой к его лицу.

— Не могу, — сказал Заур. — Не смогу больше без тебя…

— А я…

— Помоги мне подняться, прошу тебя.

— Не надо. Потерпи до утра. Снимут швы.

— Хорошо. Но только до утра.

…Сергей Николаевич ворвался в палату, широко распахнул дверь, веселый, возбужденный.

— Ну как себя чувствует наш герой?

Заур жалобно спросил:

— Сережа, я долго буду еще томиться в заключении?

Ковшов рассмеялся.

— Ну, что ж, посмотрим.

Марита помогла снять повязку с раны.

В это время в палату вошла Пери-ханум. Поздоровалась, опустила на тумбочку плетеную корзину.

Сергей Николаевич мягким пальпированием стал проверять окружность раны. Заур поморщился.

— Смотрите, Марита, опухоль исчезла, но краснота есть еще. Швы сегодня снимать нельзя, а встать можно.

— Сергей, — не унимался Акперов. — Я серьезно. Не могу, скоро, одеревенею.

— Нет, вы только послушайте, Пери-ханум, как он хнычет! Будто самое главное для него вырваться отсюда! Знаю, знаю, уже к работе прицеливается, все шепчется с Агавеловым. Дудки, брат.

— Уж он такой, — покачала головой Пери-ханум. — Сейчас вскочит с постели и побежит в свою милицию. Характер…

— Сергей, Сережа, — просил Заур.

— Во-первых, я тебе не Сережа, а лечащий врач, следовательно, самое прямое твое начальство сейчас. Рана еще не зажила, резкие движения тебе противопоказаны.

— Да ничего не будет, слушай. Все позади уже.

— Позади? Друг мой, медицина не оперативная работа. Мне лучше знать. Верно я говорю, Марита?

Она кивнула.

Заур сокрушенно махнул рукой, обиженно замолк. Сопротивление было бесполезным.

— Ну вот и отлично, — сказал Ковшов.