Письмо пришло через три дня после того, как обоз с зерном ушёл в Кресты. Принёс его не гонец, не голубь и не магический вестник, а замурзанный парнишка лет двенадцати, который сунул Кайру берестяной свиток и тут же сбежал, не попросив ни монеты.

Кайр развернул свиток на стойке трактира. Почерк был корявым, буквы прыгали, а чернила явно разводили свёклой.

— «Господину кастеляну Новаго Шва от пекаря Сыча, что в Крестах. Привет и поклон», — прочитал он вслух.

Марта, гремевшая посудой, замерла.

— От кого?

— От Сыча.

— Того самого? Который вечно чихал в канаве?

— Он самый.

Марта вытерла руки о фартук и подошла ближе. Кайр продолжил:

— «Пишу вам по делу, значит. Я теперь пекарню держу. Боров-то сгинул, и я решил, хватит с меня разбою. У меня супруга, она говорит, что из меня может выйти толк. И я вам благодарен, что вы меня тогда не добили, а дали уйти. Я это помню. И вот какое дело: мука у вас, говорят, хорошая, а у меня заказы пошли, и моей муки не хватает. Не продадите ли? Я заплачу серебром. Или булками».

Кайр хмыкнул и продолжил:

— «Ещё скажу: я теперь не чихаю. Лира-травница, когда мимо проезжала, дала мне какую-то мазь, и всё прошло. Прямо чудеса. Так что, если у вас есть мука, я бы взял мешков пять. А лучше десять. С уважением, пекарь Сыч».

Марта помолчала. Потом взяла свиток и перечитала сама. Потом положила его на стойку.

— Мука у нас есть, — сказала она.

— Есть.

— И продавать её надо.

— Надо.

— Но десять мешков — это много.

— Это много, — согласился Кайр.

Марта помолчала ещё. Потом взяла кружку, плеснула воды и села за стол. Некоторое время она смотрела в пространство, и Кайр не мешал.

— Когда он в первый раз с Боровом пришёл, — произнесла она наконец, — я думала, что такие, как он, не меняются. Что если человек начал с грабежа, то так и сдохнет в канаве.

— Но он не сдох.

— Не сдох. И даже пекарню открыл. И жену завёл. — Марта хмыкнула. — Кто бы мог подумать.

Она встала, подошла к полке и достала чистый лист бересты. Протянула Кайру.

— Пиши.

— Что писать?

— Что мука есть. Что цена — десять серебром за мешок. Что отправлять будем с обозом через неделю. Пусть ждёт.

Кайр взял уголёк и начал выводить буквы. Марта стояла над душой и диктовала. Где-то на подоконнике Селена, точившая стрелы, подняла голову и едва заметно усмехнулась. Где-то у печи Зоська, помогавшая мыть посуду, шепнула Мирко: «Это тот, который чихал?» — и Мирко важно кивнул.

Кайр дописал, отложил уголёк и перечитал. Потом, прежде чем свернуть, добавил внизу одну строку — от себя, не от кастеляна.

— «Рад, что ты перестал чихать. Заходи, если будешь в Новом Шве. Каша у нас всё ещё есть».

Марта покосилась на приписку, но ничего не сказала. Только хмыкнула — то ли одобрительно, то ли осуждающе, Кайр так и не понял.

— Отправлю с завтрашним обозом, — сказала она. — И муку погрузим. Десять мешков.

— Он просил десять.

— Я помню, что он просил. Десять и будет. Но если не заплатит — я лично приеду в Кресты и заберу долг половником.

Кайр усмехнулся. Марта развернулась и ушла на кухню. Из-за двери донеслось её ворчание — но теперь в нём было что-то почти довольное.

Кайр сложил письмо, перевязал бечёвкой и оставил на стойке. Потом вышел на крыльцо. Солнце стояло высоко, у колодца переругивались две женщины, из кузницы доносился стук молота. Всё было как всегда. Но что-то изменилось.

Раньше враги были врагами. Теперь враг держал пекарню, писал корявым почерком и просил муку. И это было... правильно. Как будто мир, в котором такое возможно, стоил того, чтобы его спасать.

Где-то на заборе Клуша чуть шевельнула крылом. Кайр усмехнулся и пошёл обратно в трактир. Завтра будет новый день. А сегодня — письмо от бывшего бандита, который научился печь хлеб. И это — победа. Не громкая, но настоящая.