Деревня открылась ему разом — два десятка домов, кривой частокол, колодец на площади. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились поперёк единственной улицы. Из трубы самого большого строения поднимался дым. Над дверью висела вывеска с нарисованной кружкой, и мозг услужливо перевёл: «Тёплый угол».

— Трактир, — пробормотал Кайр. — Цивилизация.

Не обольщайся. Ты голый, босой и пахнешь мешковиной. Для них ты бродяга.

— Спасибо за поддержку.

Всегда пожалуйста.

Он одёрнул мешковину и шагнул к воротам.

Первым его заметил мальчишка лет десяти, сидевший на заборе. Он замер с открытым ртом, потом скатился вниз и с криком «Ма-а-ам!» исчез за углом. Через минуту у колодца собралась толпа. Двое мужиков — один с топором, другой с вилами — переглянулись. Собака тявкнула и спряталась за бочку.

— Добрый вечер, — произнёс Кайр.

Топор в руках первого чуть приподнялся.

— Я ищу трактир.

Топор не опустился. Старуха в тёмном платке перекрестилась.

— Ты глянь, — прошептал один мужик. — Голый. И с палкой.

— Может, юродивый?

— Может, разбойник.

— Разбойники одетые.

— А этот хитрый.

Кайр вздохнул и пошёл к трактиру. Толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло дымом, кислой капустой и свежим хлебом. Три стола, лавки, стойка из неотёсанных досок. На стене — рога животного, похожего на лося. Пучки сухих трав под потолком. В углу старик даже не поднял головы.

За стойкой стояла женщина. Широкая, коротко стриженная, с руками, которые явно поднимали не только кружки. Передник в пятнах, но чистый. Она окинула Кайра одним движением глаз — от босых ног до макушки.

— Живой? — спросила она.

— Вроде да.

— Откуда?

— Издалека.

— Голый зачем?

— Мода такая.

Женщина не улыбнулась, но уголок рта дрогнул.

— Марта. Хозяйка. Есть хочешь?

— Да.

— Платить чем?

Кайр замер. Денег не было. Карманов не было. Даже нижнего белья не было.

— Могу работать. Руками, головой. Считать умею. Писать. Организовывать. — Он осёкся, представив, как здесь прозвучит «делал отчёты в Excel». — В общем, могу быть полезен.

Марта разглядывала его, не торопясь, — так смотрят на лошадь перед покупкой.

— Садись, — сказала она наконец. — Поешь. Потом решим, какой от тебя прок.

Она принесла миску. Похлёбка оказалась горячей и наваристой — с кусками мяса, кореньями и чем-то зелёным. Хлеб тёмный, тяжёлый, с хрустящей коркой. Кайр ел молча, обжигаясь. Желудок принимал еду с благодарностью.

Пока он ел, в трактир вошёл мужчина с сединой в бороде. Невысокий, крепкий. Кожа на руках грубая, тёмная, в трещинах. Марта кивнула ему.

— Грум. Староста. Это пришлый.

Грум сел напротив, положил руки на стол.

— Кто?

— Кайр. Пришёл из леса.

— Через Чёрный Ручей?

— Да.

— Один?

— Нет. Селена провела.

Грум и Марта переглянулись.

— Селена кого попало не водит, — сказал Грум. — Значит, ты чем-то полезен. Или чем-то опасен.

— Скорее первое. Но гарантий нет.

— Гарантий тут ни у кого нет. — Он набил трубку. — Стражи нет. Бароновы люди в Крестах сидят, сюда не ездят. Боров это знает. Потому и не боится.

Кайр отложил ложку.

— Боров — это тот грузный, с дубиной?

— Ты его знаешь?

— Встречались. Вчера. Он грабил травницу Лиру, я вмешался. Он убежал.

Грум замер с трубкой в зубах. Потом медленно вынул её.

— Ты заставил Борова убежать?

— Я просто попросил. Громко попросил.

Грум перевёл взгляд на Марту. Та пожала плечами.

— Лира жива?

— Да. Передавала привет. И ещё — мазь от кашля для Мирко готова.

— Мирко! — рявкнула Марта, и из-за двери высунулась вихрастая голова. — Слышал? Лира мазь приготовила. Завтра с утра сходишь.

— А можно сегодня?

— Нельзя. Ночью волки.

— Я быстро!

— Ты быстро только в неприятности. Завтра.

Мирко вздохнул и снова исчез, но Кайр заметил: мальчишка устроился на лавке у стены и делает вид, что не подслушивает.

Грум раскурил трубку.

— Раз ты Борова прогнал, значит, не просто так явился. Но ты не воин. Руки не кузнеца, не пахаря. Кто ты по ремеслу?

— В прошлой жизни работал в конторе. Считал, писал, решал споры.

— Кастелян? — подсказала Марта.

— Что-то вроде того.

— Кастелян — это хорошо. Нам такой нужен. Деревня без порядка который год. Боров обложил данью, мужики разучились спорить. Может, хоть ты их растормошишь.

— Я попробую.

— Попробуй. А пока — жить будешь здесь. Марта даст угол. Отработаешь.

Марта уже доставала из-за стойки свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Вот. Рубаха. Штаны. Сапоги. Козыря.

Имя повисло в воздухе, тяжёлое, как мокрая земля.

— Кто такой Козырь? — спросил Кайр, беря рубаху. Ткань грубая, но чистая. На левом плече — аккуратная заплата. Под ней, у самого сердца, — бурое пятно.

— Был человек, — глухо сказал Грум. — Хороший. С женой, с дочкой. Жили здесь, пока Боров не начал лютовать. Козырь отправил их в Кресты, под защиту барона. А сам остался.

— И?..

— Однажды Боров пришёл с наёмниками. Ночью. Подпалил амбар и ждал, пока люди выбегут. Козырь выбежал первым. Один. Против шестерых. — Грум выпустил струйку дыма. — Двоих положил на месте. Но через месяц Боров вернулся. Снова ночью. Снова подпалил. Козырь опять вышел один. И не вернулся.

Кайр провёл пальцами по пятну.

— Его пытали?

— Хотели, чтобы сказал, где деревня прячет зерно. Он не сказал. Тело нашли у ручья через три дня.

Марта взяла со стойки кружку, плеснула воды, но пить не стала.

— Рубаху эту жена шила. Дана. Успела передать перед отъездом. «Носи и помни, что тебя ждут», — сказала. А когда хоронили, рубаха была на нём. Вся в крови. Я отстирала, как могла, но пятно осталось.

Из угла донёсся голос Мирко. Мальчишка подошёл ближе и встал, привалившись к стойке.