Дорога обратно заняла пять долгих переходов через осенние леса. Эйрена шла позади отряда, словно ещё не решаясь поверить, что ей позволено идти рядом. Заря несколько раз пыталась заговорить, но Эйрена отвечала коротко, и взгляд её уходил в сторону.

Беженцы — десять человек — растянулись цепочкой. Замыкал Бран.

— Сорок лет я кланялся только металлу и огню, — сказал он однажды у костра. — А теперь кланяюсь этой женщине. И не стыжусь.

Эйрена, сидевшая поодаль, сделала вид, что не слышит.

Ночами спали по очереди, прижавшись друг к другу. Однажды Эйрена вскрикнула во сне. Заря молча протянула ей кружку с горячей водой — она не выпила, просто грела ладони о тёплые стенки.

На третий день Заря села рядом с ней у костра.

— Ты хранила медальон. Томаш выковал его в тот день, когда ты впервые держала топор. Ты не снимала его, даже когда думала, что недостойна.

— Не снимала. — Эйрена расстегнула ворот плаща. — Даже когда хотела. Даже когда казалось, что легче было бы выбросить. Но я не могла.

— Значит, ты не безнадёжна.

Рогар сидел по другую сторону костра. Он не смотрел на них — чинил ремешок на заплечном мешке, хотя ремешок был цел. Эйрена поднялась, чтобы набрать хвороста, и прошла в двух шагах от него. Рогар не поднял головы. Только пальцы, сжимавшие ремешок, побелели.

— Рогар, — тихо позвала она.

Он не ответил. Дышал тяжело, как человек, который только что пробежал вверх по склону с полной выкладкой. Когда Эйрена отошла, он резко выдохнул и поднялся сам.

— Я в дозор, — бросил он Кайру и ушёл в темноту, не дожидаясь ответа.

Кайр нашёл его через полчаса у края лагеря. Рогар стоял, прислонившись спиной к сосне, и смотрел в небо. Молот лежал у ног — он никогда не клал его на землю, всегда держал при себе. А тут положил.

— Ты как? — спросил Кайр.

— Никак. — Рогар не обернулся. — Она смотрит на меня, а я вижу отца. Стоит у дверей трактира. И стрелу в груди.

— Она не убивала его.

— Знаю. — Голос Рогара стал глуше. — Она просто открыла дверь. Но этого хватило. Я понимаю, что ты скажешь. Понимаю, что она спасла десятки людей, что она заплатила, что она теперь другая. Я всё понимаю. — Он наконец повернулся. В свете луны его лицо казалось высеченным из камня. — Но смотреть на неё пока не могу. Прости.

— Не за что извиняться.

— Есть за что. Томаш верил, что она может зацвести. Я... я хочу верить. Но не сейчас. Может, завтра.

Кайр кивнул. Рогар поднял молот, повесил на плечо и пошёл обратно к костру.

На четвёртый день они сделали привал у ручья. Эйрена, заметив, что у пожилого беженца развязался башмак, опустилась на колени и перевязала ему обмотку. Молча. Не глядя на благодарность.

Рогар стоял в двадцати шагах, у края тропы. Он смотрел на её руки — на то, как быстро, умело они затягивали узел. Такие же руки были у его матери: узловатые, сильные, привыкшие работать, а не держать меч.

Он отвернулся, шагнул в лес и через минуту вернулся с охапкой хвороста. Подошёл к Эйрене — та замерла, вжав голову в плечи, — и молча протянул ветки. Она взяла. Их пальцы не коснулись.

Он развернулся и пошёл к костру.

Не простил. Просто перестал видеть в ней только ту, кто открыл дверь.

На пятый день впереди показался частокол. Эйрена остановилась посреди дороги.

— Я не могу.

Кайр встал рядом.

— Можешь. Осталось несколько шагов.

— Это самые трудные шаги.

— Когда я впервые попал сюда, самым трудным было войти в трактир, где меня никто не ждал. Иногда самое трудное — просто переступить порог.

Эйрена посмотрела на него. Глубоко вдохнула. И шагнула вперёд.

Первой их заметила Клуша. Её крик поднял всю деревню. Марта вышла на крыльцо — без фартука, что означало: ждала. Зоська прижимала к груди куклу. Мирко вскарабкался на забор. Грум забыл раскурить трубку.

Эйрена шла через двор. Каждый шаг отдавался в висках.

Марта спустилась с крыльца. Оглядела её — грязную, исхудавшую, в чужом плаще.

— Комната твоя не занята. Платье в сундуке. Утром приходи — накормлю.

И ушла в трактир.

Вот и всё. Ни речей. Ни прощения. Просто дверь открыта.

Ночью Эйрена сидела в своей комнате — той самой, где когда-то жил Козырь. Платье с заплатой на локте лежало на стуле. Метла стояла в углу. Она поднесла платье к лицу — пахло щёлоком и сушёной мятой. Запах этого дома. Запах, который она не имела права помнить, но помнила.

Надела платье. Медленно застегнула пуговицы. Подошла к окну — на заборе неподвижно сидела Клуша.

В дверь тихо постучали. Вошла Зоська, босая, в ночной рубашке, прижимая к груди деревянную фигурку.

— Это вам. Я сделала. Это Клуша. Чтобы вам не было одиноко.

Эйрена взяла фигурку — кривые линии, неровные срезы, в каждой чёрточке старание.

— Спасибо. Я сохраню.

Зоська убежала. Эйрена поставила деревянную Клушу на подоконник, села на кровать и закрыла глаза. За стеной детский голос что-то спросил, женский — ответил. Смех. Чужая жизнь? Нет. Теперь — её.