Каллум Рейн

В комнате не был растоплен камин, и зимний воздух казался леденящим, почти осязаемым. Но моя ладонь, лёгким и властным движением сжимавшая её тонкую талию, была обжигающе горячей, полной скрытой, сокрушительной силы.

Я заворожённо смотрел на её спину. Густые шёлковые волосы Элли я послушно перекинул на одно плечо, позволив им струиться блестящим темным водопадом, полностью обнажая её безупречную бледную кожу. Прохладное, тонкое остриё вороньего пера медленно и плавно выводило буквы по нежной ложбинке её поясницы. Строка ещё не была завершена, а кончик пера уже сам по себе стремился уйти гораздо ниже, повинуясь моему порочному, собственническому желанию исследовать каждый изгиб её тела.

— Щекотно, — едва слышно выдохнула она.

Её тонкие пальцы мёртвой хваткой вцепились в резной край деревянного стола, а хрупкие плечи непроизвольно вздрогнули от трепетной, сладкой дрожи.

Моя ладонь на её талии инстинктивно сжалась сильнее, а затем я слегка притянул её к себе, упиваясь её беззащитностью. Этот живой, белоснежный пергамент её кожи был слишком изысканным и гладким — казалось, он сам сопротивлялся, нехотя впитывая в себя тёмные чернила. Но то, как чёрные, изящные буквы проступали на её полупрозрачной, сияющей коже, выглядело колдовским, почти греховным зрелищем. Элли была моим личным, самым прекрасным проклятием, и теперь я клеймил её своим рукописным словом.

Я размеренно, наслаждаясь моментом, отложил перо в сторону. Мой голос прозвучал непривычно хрипло, выдавая ту тёмную бурю, что вновь поднималась из самых глубин моей изломанной души:

— Из чего же создано твоё тело, моя Элли, раз оно такое податливое, невероятно мягкое и гладкое?

Я низко опустил голову, утыкаясь лицом в основание её обнажённой шеи, и жадно вдохнул её тепло. Внутри меня всё перевернулось от этого чистого, дурманящего аромата, который принадлежал только мне.

— И почему ты так сводяще с ума благоухаешь?

* * *

Элара Валериус

Мне, только что дрожавшей от прохлады, вдруг стало невыносимо, удушающе жарко.

Будь мы в уединённом дворце Регента, я бы покорно приняла любые, даже самые опасные причуды Каллума. Но сейчас мы находились в фамильном поместье Валериусов. Стоило мне подумать о том, что Юлиан или Валерия могут в любой момент решить проведать меня, или кто-то из слуг пройдёт мимо открытых кружев беседки, как остатки моего самообладания начали стремительно таять.

— Полно глупостей, — вспыхнув, пробормотала я и инстинктивно попыталась потянуть шёлковую сорочку вверх, чтобы прикрыться.

— К чему такая спешка? — Каллум твёрдой ладонью прижал ткань обратно, не позволяя мне спрятаться. — Я ещё не закончил. Этот прекрасный пергамент не имеет силы, пока я не скрепил его своей личной печатью.

Я обернулась и, заметив в его длинных пальцах до боли знакомый оттиск из гладкого чёрного обсидиана, на мгновение лишилась дара речи. Мои щёки запылали ещё ярче. — Знать бы тогда, к чему это приведёт, я бы ни за что не отдала тебе тот кусок камня...

Он носил его с собой всё это время. Постоянно. Близко к сердцу.

Каллум выслушал моё ворчание с абсолютной, невозмутимой серьёзностью, пока его пальцы уже неторопливо развязывали пояс моей юбки, спуская ткань чуть ниже. За неимением штемпельной краски он едва заметно, почти незаметно нахмурился.

У меня за спиной воцарилась долгая, томительная тишина. Каллум не шевелился. Нервное напряжение внутри меня росло, грозя разрушить последнюю ментальную защиту. Не выдержав этой пытки ожиданием, я стыдливо уткнулась лицом в его предплечье, обтянутое тяжёлой парчой, и глухо, смущённо выдохнула: — Ну и сколько ещё ты заставишь меня мёрзнуть? Поторопись.

В ответ надо мной раздался тихий, вкрадчивый и позволительный смешок.

Я не видела, чем именно он был занят в эту секунду, но мгновением позже прохладный, идеально гладкий чёрный обсидиан личной печати мягко, но властно прижался к моей коже чуть выше поясницы.

Я слегка извернулась и оглянулась через плечо, тщетно пытаясь разглядеть, что происходит за моей спиной. Своё собственное тело из такого положения рассмотреть было невозможно, но в поле моего зрения попал его чёткий, застывший профиль. Напряжённо замерев, я наблюдала, как Каллум ленивым движением вытер пальцы краем своего роскошного рукава, а затем наклонился ещё ниже. Моё дыхание перехватило, когда его прямой нос медленно, почти неощутимо скользнул вдоль изгиба моей талии, и он прижался губами прямо к свежим чернильным знакам на моей спине.

Это был тихий, пугающе благоговейный и набожный поцелуй. Я почувствовала, как от места прикосновения его губ вверх по позвоночнику разлилась тёплая, покалывающая волна, стремительно затопившая всё моё существо. Это сводило с ума.

Лицо обдало жаром, тело непроизвольно вздрогнуло, и я громко чихнула.

Каллум тут же распахнул свой тяжёлый, подбитый лисьим мехом плащ и целиком укутал меня в него, прижимая к своей груди. Обжигающее, лихорадочное тепло его тела мгновенно разогнало остатки зимней стужи. Я так отчаянно нуждалась в этой защите и монолитной надёжности, что бессознательно расслабилась, позволяя себе полностью обмякнуть в его руках.

Потребовалось несколько минут, чтобы я пришла в себя. Устроив подбородок на его плече, я тихо хмыкнула: — Это несправедливо.

— М-м? — Каллум лениво коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову.

Я посмотрела в его бездонные антрацитовые глаза и капризно сощурилась: — Я тоже хочу оставить на тебе свою печать. Свой уникальный знак, который никто не посмеет стереть.

— Вот оно что, — уголок его губ дрогнул, и он мягко провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Что ж, я прикажу вырезать личную печать и для моей Элли.

— Правда? — я искренне изумилась тому, как легко этот деспот пошёл мне на уступки.

В тёмных зрачках Каллума вспыхнул странный, лихорадочный огонёк азарта. Перебирая шёлковые пряди моих волос у виска, он протянул: — Как только я найду подходящий, редкий пигмент... я лично сделаю её для тебя.

Пигмент? Разве для создания самой печати нужен пигмент, а не чернила? Я плохо разбиралась в ремесле ювелиров, и вскоре это мимолётное сомнение растворилось в сладком предвкушении. У Каллума были широкие плечи, узкая талия и длинные, сильные ноги. Его тело было безупречно тренированным, гибким, а кожа — бледнее и холоднее, чем у большинства людей. Если на этой идеальной белизне отпечатается ярко-алый, кровавый след моей печати...

От этих мыслей у меня перехватило дыхание. В прошлой жизни я бы ни за что не посмела вообразить подобное. Кажется, дурное влияние Безумного Регента пустило глубокие корни в мою душу — мои думы становились непозволительно дерзкими.

Решив спасаться бегством от собственного смущения, я попыталась перевести разговор на серьёзную тему. Немного помолчав, я тихо спросила: — Каллум... ты действительно хочешь стать Императором?

Его голос мгновенно утратил былую леность, прозвучав ровно и пронзительно чётко: — Это вопрос твоего отца? Или Юлиана?

— Я спрашиваю от себя, — отрезала я, устремив на него прямой взгляд.

Я ни на секунду не сомневалась в его чувствах к себе. Любовь этого безумца всегда была удушающей, одержимой и абсолютной, а на обратной стороне этой одержимости жила верность, несвойственная обычным мужчинам. Я лишь не была уверена, хватит ли у меня сил разделить с ним бремя короны и стать Императрицей Остерии.

— Хочешь править Империей? — произнёс Каллум, и его лицо не выражало ровным счетом ничего.

Я не сразу уловила странную интонацию в его словах и инстинктивно покачала головой: — Не знаю...

А затем вздохнула, пряча взгляд: — Действительно не знаю. Если ты решишь вступить в кровавую борьбу за трон и захочешь подняться на самую вершину мира, я не должна стать твоими кандалами. Что думаешь ты сам?

— Я думаю, что сейчас самое время поговорить о любви, — Каллум многозначительно моргнул и добавил без лишних прикрас: — В постели.

Я поспешно перехватила его ладонь, которая уже уверенно скользила вниз, и испуганно отпрянула: — Мы в доме моих родителей! Даже не думай...

— Хочу безраздельно владеть моей Элли, — он собственнически ущипнул меня за обнажённую талию.

Вся моя напускная строгость мгновенно испарилась, уступив место слабости в коленях. С трудом вырвавшись из его удушающих объятий, я принялась лихорадочно приводить в порядок растрёпанную одежду и затягивать шнуровку зимнего платья.

Каллум тихо, низко рассмеялся. Поднеся к губам ладонь, он вдохнул едва уловимый шлейф моего аромата, оставшийся на его пальцах, и запечатлел на них короткий поцелуй.

Поскольку мы были в резиденции моего отца, я не посмела потакать его желаниям дальше. После долгих, ласковых уговоров мне наконец удалось выпроводить Принца-регента до наступления темноты.

Когда Каллум садился в свою роскошную карету, его лицо вновь стало непроницаемой, леденящей маской, а глубина антрацитовых глаз могла поглотить заживо. Для человека с его необузданным, деспотичным нравом сегодняшний день и без того стал величайшим уроком самообладания и терпения.

— Завтра я приеду, чтобы забрать тебя, — бросил он напоследок.

Его совершенно не волновало, какое выражение лица в этот момент было у стоявшего рядом отца. Каллум просто задернул шёлковую шторку, и кучер погнал лошадей прочь.

Я повернулась к отцу, который провожал удаляющийся экипаж мрачным взглядом. Попытавшись разрядить обстановку, я сиротливо улыбнулась: — Отец, ну признай... у твоей дочери ведь безупречный вкус на мужчин?

Я старалась улыбаться как можно ярче, но сердце отца, казалось, камнем пошло ко дну. Он лишь тяжело, сокрушённо вздохнул, ласково похлопал меня по плечу и молча ушёл в дом, так ничего и не сказав.

Оказавшись наконец в своей комнате, я первым делом плотно заперла двери и деревянные ставни окон. Сбросив с плеч тяжёлый лисий мех и расстегнув платье, я встала спиной к большому ростовому зеркалу в бронзовой раме.

Пытаясь разглядеть собственную поясницу, я едва не вывернула шею — угол обзора был слишком неудобным. Тогда я взяла со своего туалетного столика маленькое серебряное зеркальце и принялась осторожно ловить отражение, совмещая углы двух зеркал.

Моя тонкая талия в полумраке комнаты казалась белой, как чистый снег, а на ней чёткими, изящными мазками проступали чёрные буквы. Я была уверена, что Каллум напишет там что-то собственническое или двусмысленное, в своём репертуаре. Но когда мне наконец удалось поймать правильный ракурс и прочитать написанное, дыхание перехватило. На моей коже красовались шесть размашистых, гордых и свободных слов:

«Элли — благословение вечности, Эларе — вечная радость».

Рядом с текстом красовался идеальный оттиск его личной печати. Но он не был ярко-алым, как обычная краска. Цвет был тёмным, глубоким, почти бордовым. Присмотревшись, я поняла — это была подсохшая, настоящая кровь. Его кровь. Он скрепил это обещание собственной жизнью.

Я медленно опустила серебряное зеркальце. Стоя перед ростовым зеркалом полуобнажённой, я ещё очень долго не могла пошевелиться, а сердце в груди билось так сильно, словно хотело пробить рёбра.

Что же мне делать с этим безумцем?

Я вспыхнула до кончиков ушей и поспешно закрыла лицо ладонями, пряча горящие щёки от собственного отражения. Похоже, я совершила ужасную ошибку.

Я просто не смогу дотерпеть до завтрашнего утра.

* * *

Каллум Рейн

Купальня замка Регента была затянута тяжёлым, удушливым паром, который лениво поднимался к высоким каменным сводам. Я стоял по грудь в тёплой воде огромного бассейна, рассеянно глядя на своё размытое отражение в большом зеркале, установленном на стене у самого края воды.

Сквозь влажную дымку на меня смотрел человек с ледяным, мертвенно-пустым взглядом. Мокрые чёрные волосы — куда более длинные, чем принято носить мужчинам и солдатам в Остерии — тяжёлыми, темными прядями спускались ниже плеч, доходя до самых лопаток и облепляя бледную кожу. Я равнодушно окинул взглядом собственное тело в отражении — поджарое, с резкими, жёсткими линиями мышц, закалённых в бесконечных стычках. Горячая вода неохотно стекала по моим ключицам, перекатывалась через старые шрамы на груди и очерчивала кубики пресса, прежде чем беззвучно сорваться обратно в лазурную гладь.

Из-за плотно запертых дверей донёсся приглушённый, лишённый эмоций голос Ирэ. Его высокая, прямая тень неподвижно застыла на матовом стекле.

— Ваше Высочество, свидетель надёжно спрятан и допрошен. Однако медицинские архивы Императорской Медицинской Академии за тот год практически уничтожены. Восстановить свитки прежними методами не представляется возможным.

Я медленно открыл глаза, и на моих губах заиграла леденящая, надменная усмешка. Внутренний политический хаос Остерии вызывал у меня лишь скуку.

— Пусть наша пешка из Медицинской Академии лично нанесёт визит во дворец. Рожала ли Императрица Беатрис ребёнка на самом деле — можно без труда проверить всего одним принудительным осмотром.

— Я понял, господин, — отозвался Ирэ. — И ещё... тот редкий алый пигмент, который Ваше Высочество приказали отыскать, наконец доставлен в замок.

С моего короткого, безмолвного кивка Ирэ аккуратно приоткрыл дверь купальни, бережно держа в руках серебряный поднос. На его лице не отразилось ни единой эмоции.

— Вам нужна моя помощь в проведении ритуала, Ваше Высочество?

— Не нужно, — я едва заметно повёл пальцами, приказывая ему оставить меня.

Ирэ без лишних слов поставил поднос на мраморный столик у самого края бассейна, почтительно склонил голову и бесшумно растворился в полумраке коридора.

Я неторопливо поднялся по каменным ступеням купальни сквозь плотную, влажную завесу пара. Набросив на плечи тяжёлое полотенце, я лениво вытер воду с кожи и подошёл к столику. На подносе покоилась изящная шкатулка из полупрозрачного белого кахолонга. Сквозь матовые стенки камня угадывался густой, багровый пигмент, до безумия похожий на сгусток свежей, едва угасающей крови.

Отбросив влажную ткань в сторону, я взял длинную серебряную иглу и несколько секунд равнодушно, заворожённо держал её кончик над пляшущим языком свечного пламени. Затем я повернулся к высокому ростовому зеркалу в бронзовой раме и долго, пристально всматривался в собственное отражение. Из глубины амальгамы на меня смотрел бледный, смертоносно красивый мужчина с пустыми, антрацитовыми глазами. Человек, чьё тело было испещрено тяжёлым прошлым.

Я приставил серебряное остриё, щедро смоченное в алом пигменте, прямо к бледной коже над собственным сердцем.

Укол. Ещё укол.

Я хладнокровно, методично, с пугающим изяществом вбивал глубоко под кожу буквы её имени — прямо поверх самого глубокого шрама, оставленного в моей изломанной душе. Тёмная, густая жидкость выступала крупными каплями на груди, и в полумраке купальни невозможно было различить, где кончается редкий заморский пигмент и где начинается моя собственная кровь. Острая физическая боль была ничем по сравнению с тем пьянящим, экстатическим восторгом, что затапливал мой разум.

Через час на моей мертвенно-белой, крепкой груди чётко, вызывающе ярко проступило имя: «Элара».

Она была единственным чистым, святым проблеском в моём персональном аду. Моё личное, прекрасное божество, имя которого я навечно выжигал в своих ранах, привязывая её душу к своей.

На мягкой кушетке неподалёку лежала аккуратно сложенная лунно-белая сорочка — та самая, которую Элли в спешке забыла во дворце Регента. Я взял этот нежный, пахнущий её телом шёлк и бережно, почти благоговейно отёр капли крови и излишки краски со своей груди. Теперь наши следы, наша плоть и наша кровь были соединены воедино, и этот союз не под силу было разорвать даже смерти.

Пламя свечи испуганно дрогнуло от сквозняка. Я не стал одеваться — просто опустился в глубокое кресло напротив зеркала, вальяжно скрестив длинные ноги, и продолжил гипнотизировать своё обнажённое отражение.

Сразу после ритуала, подпитанные жаром раскалённой купальни, буквы её имени горели на моей груди вызывающе диким, ядовито-алым цветом. Но шло время. Моё тело, от природы лишённое нормального человеческого тепла, постепенно остывало, возвращаясь к своей привычной ледяной норме. Зимний холод брал своё.

И на моих глазах багровые знаки начали медленно бледнеть, терять чёткость и, наконец, полностью слились с общим мертвенно-белым тоном кожи, бесследно исчезнув. Это было тайное, невидимое чужому глазу клеймо. Мой личный секрет. Моё сокровище проступало на коже лишь тогда, когда моя кровь закипала от ярости или безумной страсти к ней.

С чувством глубокого, извращённого удовлетворения я вернул серебряную иглу на поднос, поднялся и небрежно набросил на плечи тяжёлый тёмный халат.

Завтра мы встретимся снова. Надеюсь, к тому времени великий генерал Дамиан Валериус успеет прийти в себя и смирится с неизбежным. В противном случае... мне придётся показать ему, на что способен Безумный Регент ради своей женщины.

Уголки моих губ дрогнули в едва заметной, зловещей усмешке. Я медленно поднял ладонь и прижал её к груди, отчётливо чувствуя, как под моей кожей, прямо над замерзающим сердцем, преданно бьётся её скрытое имя.