Императрица-мать Беатрис
В эти дни Остерхольд лихорадило. Снаружи, за толстыми каменными стенами моих покоев, бушевал настоящий хаос.
Сначала гвардейцы Королевской стражи во время обыска в резиденции покойного Даэна умудрились отыскать старую полоумную служанку. Эта дряхлая тварь оказалась единственной выжившей из тех, кто прислуживал мне в ночь моих «родов». На основании её безумного лепета ищеики разворотили сухой колодец у стен Холодного замка и подняли со дна три скелета. Разумеется, чернь тут же подхватила слухи о том, что лозунг «избавиться от матери, чтобы сохранить дитя» не был пустой угрозой.
А затем этот дерзкий щенок — новоиспечённый глава Императорской Медицинской Академии — посмел явиться в Дворец Непорочной Луны под предлогом проверки моего пульса. Мерзавец умышленно дольше положенного сжимал моё запястье, чтобы объявить Совету: Императрица Беатрис бесплодна уже много лет, а строение её костей доказывает, что она никогда не вынашивала первенца.
Весь двор содрогнулся от ужаса. Смешение императорской крови, обман повелителя и подмена законного наследника сыном безродной девки — за такое полагалась лишь плаха.
Но здесь, в моих личных покоях, по-прежнему пахло дорогими остерийскими благовониями и псалмами.
Я отрешённо полулежала на кушетке, оперевшись локтем о резной подлокотник. Мои глаза были плотно закрыты, а пальцы размеренно, один за другим, перебирали холодные костяные бусины вервицы. Я молилась Богине Милосердия — Эларии, делая вид, будто шагнувший в залу Каллум Рейн для меня пустое место.
— В те годы семейство Валериусов стремительно возвысилось на полях сражений, в то время как твой собственный благородный род угасал, — раздался в тишине его голос.
Этот вкрадчивый, пугающе утончённый и леденящий тон невозможно было спутать ни с чем. Каллум стоял, закинув руки за спину, и заворожённо созерцал золочёный лик Богини Эларии.
— Твоё положение на троне Остерии было шатким, — продолжил Каллум, не оборачиваясь ко мне. — Тебе позарез нужен был законный сын, чтобы удержать власть и корону. Но судьба сыграла злую шутку: у тебя случился выкидыш, навсегда лишивший возможности иметь детей. Прежний Император Октавиан в то время ещё бредил тобой. Ты до смерти испугалась, что твоё бесплодие вскроется, ты потеряешь благосклонность и полетишь с престола. И тогда ты хладнокровно приказала убить осматривавшего тебя лекаря. А затем с помощью редких снадобий сымитировала собственную беременность. О, ты всё тонко рассчитала: щедро развела в опочивальне Императора удушливую Пыльцу Слепого Искушения, которая лишила его остатков разума, превратив в похотливое, послушное животное, и подложила в его постель свою верную служанку Кин. Именно она вместо тебя зачала дитя в ту беспамятную ночь, пока венценосный супруг в экстазе выкрикивал твоё имя.
Перед глазами на миг со звуком бьющегося стекла пронеслась та проклятая, душная ночь двадцатисемилетней давности.
Но я даже не шелохнулась. Мои пальцы продолжали скользить по костяной вервице, хотя внутри всё сжалось от затаённой ярости.
— Так ты инсценировал то мнимое покушение с отравлением, только чтобы выманить меня из тени и заставить говорить? — ровным, безжизненным голосом отозвалась я. — Я требую встречи с Императором.
Каллум проигнорировал мои слова. Он медленно подошёл к бронзовой курильнице, лениво коснулся пальцами поднимающегося сизого дыма, словно прогуливался по весеннему саду.
— Твой план был безупречен, Беатрис. Ты обвела вокруг пальца всю Империю. А чтобы закрепить успех, ты одного за другим казнила всех дворцовых слуг, причастных к тайне, едва они успевали закончить службу. Концы в воду. Но ты не учла одного: одна мелкая рывёшка всё же выскользнула из твоих сетей. И ты никак не могла ожидать, что за тем, как твои цепные псы закапывали трупы в сухом колодце, из окна Холодного замка подглядывала сумасшедшая старуха.
— Я ещё раз повторяю: я желаю видеть Императора, — я открыла глаза и смерила его презрительным взглядом. — Вся твоя речь — лишь искусные, ничем не подкреплённые домыслы. К тому же, бывший кронпринц Даэн поднял мятеж и уже казнён. Какое значение теперь имеет его прошлое?
Каллум поднёс к лицу испачканные в благовониях пальцы, шумно вдохнул аромат и обернулся ко мне. В его антрацитовых глазах полыхнуло нечто настолько жуткое, отчего у меня по спине пробежал мороз.
— Именно поэтому, едва уличный переворот захлебнулся, ты отдала приказ евнуху Северусу немедленно прирезать Даэна. Чтобы мертвец унёс твою тайну в могилу.
Моя рука замерла. Пальцы намертво вцепились в очередную костяную бусину.
«Он блефует», — лихорадочно застучало в висках. Этот ублюдок низкого происхождения просто пытается выбить из меня признание. Даэн мёртв. И пока они не найдут ту саму девку, настоящую биологическую мать, которая родила им бастарда, у них ничего нет. Несколько безымянных скелетов и показания сумасшедшей служанки не потянут на государственную измену Императрицы-матери.
А место, где надёжно спрятана Кин, этот щенок не найдёт никогда в жизни.
Я сделала глубокий, размеренный вздох, возвращая лицу маску священного спокойствия: — Есть ли у тебя хоть одна осязаемая, неопровержимая улика, Принц-регент? Заключения придворных лекарей и горстка костей неизвестных бродяг — слишком слабая попытка сместить меня с престола Остерии.
Каллум стоял напротив огромной золотой статуи Богини Милосердия. Наступило затяжное, удушливое молчание.
Уголок моих губ непроизвольно дёрнулся в торжествующей, едва заметной усмешке. Так я и думала. Его тактика посредственна. Ему нечем меня прижать.
Каллум медленно поднял руку и ласково коснулся холодного золотого плеча божества. На его губах заиграла странная, леденящая кровь улыбка.
— А эта статуя Богини Эларии... весьма недурна.
Каллум Рейн
Я закинул руки за спину и довольно долго изучал величественную золотую статую Богини Милосердия.
— И чем же она тебе так приглянулась? — высокомерно, сквозь зубы процедила Императрица-мать Беатрис, всё ещё пытаясь удержать ускользающий контроль.
— Её размеры идеальны, — я слегка повернул голову, скользнув по её окаменевшему лицу насмешливым взглядом. Мои слова прозвучали лёгко, будто упавшее на воду лебяжье перо. — Как раз достаточно для того, чтобы спрятать внутри иссохший человеческий скелет.
Я неотрывно наблюдал за ней, ловя каждую микромимику. Глаза Беатрис, до этого благостно закрытые в притворной молитве, резко распахнулись. В них плескался первобытный, леденящий ужас. В ту же секунду раздался сухой, трескучий щелчок — её длинные, холёные ногти с маху перебили прочную нить вервицы. Костяные бусины градом посыпались на мраморный пол, с глухим стуком разлетаясь в разные стороны.
Почти одновременно со звуком рассыпающихся бусин воздух справа от меня пронзил свист стали. Стоявшая подле кушетки служанка молниеносным движением выхватила скрытый в широком рукаве кинжал и бросилась вперёд, целиком вкладывая вес тела в удар, направленный прямо мне в горло.
Глупая, предсказуемая девка. В моих глазах её выпад тянулся мучительно долго и неуклюже. Прежде чем остриё успело коснуться хотя бы пряди моих длинных волос, я даже не шелохнулся — лишь едва заметно повёл плечом. Кинжал со звонким, вибрирующим «дзинь» был выбит из её руки и намертво вонзился в золочёный бок статуи Богини Эларии. А в следующий миг глаза несостоявшейся убийцы дико выкатились из орбит, голова неестественно, под нелепым углом вывернулась вбок, и она мешком рухнула на каменные плиты. Хруст ломающихся шейных позвонков прозвучал в мертвенной тишине залы удивительно мелодично.
Ирэ сделал знак рукой, и безжизненное тело девки потащили к выходу, оставляя на шёлковом ковре багровую полосу.
Я медленно, размеренно подошёл к осквернённому изваянию. Мои пальцы уверенно обхватили рукоять застрявшего в золоте кинжала, и я с силой рванул её вниз.
Золочёная обшивка Богини с противным треском лопнула, расползаясь во все стороны, словно подгнившая человеческая кожа. Из образовавшейся бреши густым потоком посыпалась серая иссохшая известь, а вслед за ней из тёмного нутра статуи, шурша, вывалился полуистлевший подол синего шёлкового платья и высохший, жёлтый, как пергамент, человеческий палец.
Святой, сострадательный лик Богини, застывший в вечной благородной улыбке, теперь создавал чудовищный, гротескный контраст с уродливым скрюченным трупом, проступающим сквозь зияющий разлом.
При виде этого синего шёлка маска высокомерия окончательно сползла с лица Беатрис. Её кожа приобрела землистый оттенок, а губы затряслись от подступившей дурноты. Вся Империя свято верила, будто Императрица-мать проводит долгие часы в Дворце Непорочной Луны вместе с принцессой Изабель, вымаливая у небес благословение для Остерии. Ни одна живая душа не догадывалась, что эта её набожная благодетель — лишь утончённая, грязная ширма, призванная годами скрывать следы былых зверств.
— И как же мне теперь поступить с многоуважаемой Императрицей? — я неторопливо развернулся, вальяжно опустился в резное кресло напротив её кушетки и принялся мерно, лениво постукивать указательным пальцем по деревянному подлокотнику.
— У тебя нет никаких законных прав судить меня самолично, щенок, — Беатрис с такой силой вонзила ногти в собственные ладони, что на кожу выступили капли крови. Она отчаянно цеплялась за остатки своего мнимого величия.
— Теперь есть, — мой палец замер, прекратив стук.
Я посмотрел на неё самым мягким, безвредным и ласковым взглядом, на какой только был способен, и произнёс слова, от которых воздух в зале мгновенно заледенел: — Раз уж Императрица-мать так безгранично преданна Богине, ей определённо стоит принять древний обряд замуровывания в глиняном чане. Только так можно в полной мере постичь истинный Путь.
Зрачки Беатрис расширились от дикого, неописуемого ужаса.
Она слишком хорошо знала, что означало это «замуровывание». Великих монахов-аскетов заживо сажали в огромную глиняную урну и закапывали глубоко под землю. Если через три года их плоть находили нетленной, их объявляли святыми. Но для обычной, земной женщины, погрязшей во грехе, этот священный ритуал превращался в самую изнурительную, кошмарную казнь.
Когда Королевские гвардейцы тяжёлой поступью внесли в залу огромный, массивный глиняный чан, последние крохи самообладания Беатрис разлетелись в прах. Её лицо перекосилось от безумия, и она сорвалась на истошный, захлёбывающийся визг: — Я требую встречи с Императором! Никто... никто в этой проклятой Империи, кроме Октавиана, не смеет вершить надо мной суд!
Было поздно. Слишком поздно для раскаяния и королевских капризов.
Тяжёлые дубовые двери залы с глухим грохотом захлопнулись за моей спиной, отсекая её предсмертные крики. Моё лицо оставалось абсолютно спокойным, холодным — я не чувствовал ни капли триумфа или удовлетворения от свершённой мести.
Ирэ шёл на полшага позади меня по длинному коридору. Некоторое время он хранил молчание, но перед самыми воротами всё же тихо спросил: — У этой женщины больше нет путей к спасению, мой господин. Почему бы не бросить её в подвалы Алой Канцелярии для долгого допроса?
Ирэ прекрасно знал мою жестокую, мстительную натуру. Такого опасного и злопамятного врага, как бывшая Императрица, следовало держать на цепи, медленно и изощрённо ломая кость за костью день за днём.
Я остановился, достал из кармана шёлковый платок и принялся неторопливо, тщательно вытирать пальцы от едва заметных следов чужой крови и извести. На моём лице не отразилось ни единой эмоции.
— Я так отчаянно спешу сыграть свадьбу, Ирэ... Разумеется, мне нужно как можно скорее избавиться от любого мусора, что путается под ногами и затягивает это событие.
Стоило мне произнести это слово, как перед глазами сам собой возник тёплый, чистый образ Элары. Я вспомнил её лицо, испуганный трепет длинных ресниц и то, как ласково её ладони делились со мной своим теплом. Сердце в груди глухо стукнуло, и мои вечно сухие губы сами собой поползли вверх, расплываясь в непривычно мягкой улыбке.
Ирэ резко замер рядом, так и не сделав следующий шаг. Я краем глаза заметил неподдельное изумление, на мгновение исказившее его вечно бесстрастную маску. Мой верный слуга, привыкший видеть во мне лишь безжалостное, леденящее кровь чудовище, был глубоко потрясён — за все долгие годы преданной службы он ни разу не видел, чтобы я улыбался с такой щемящей, подлинной нежностью.
Роскошная карета уже ждала у самых дворцовых ворот. Придворный лакей, прекрасно знавший, что после завершения дел я неизменно приказываю гнать лошадей к резиденции Валериусов, поспешил склонить голову в докладе: — Ваше Высочество, вторая мисс Элара полчаса назад покинула фамильное поместье и направилась в резиденцию семейства Гире.
Я поднялся по деревянным ступенькам вглубь кареты и опустился на тёплое мягкое сиденье. На мне было тяжёлое зимнее одеяние из плотного тёмного бархата с глубокими, широкими рукавами, изнутри подбитыми мягким лисьим мехом. Я лениво протянул руку к курящейся бронзовой курильнице в форме мифического зверя, позволяя ткани впитать тонкий аромат благовоний — тяжёлый бархат и мех всегда безупречно удерживали запахи. Лишь после этого я слегка приподнял веки, устремив на слугу прямой взгляд.
Лакей мгновенно всё понял без лишних слов. Обернувшись к кучеру, он громко скомандовал: — В поместье Гире! Живее!
Элара Валериус
Старая леди Гире так и не пережила эту суровую, безжалостную зиму и покинула наш мир.
Беатрис в одночасье осталась круглой сиротой, оказавшись единственной беззащитной наследницей огромного состояния, которое тут же привлекло десятки алчных взглядов. Услышав скорбную весть, я едва успела накинуть строгие тёмные одежды и, даже не тратя времени на подобающую причёску, приказала гнать карету к её поместью.
Резиденция семейства Гире была щедро задрапирована тяжёлым чёрным крепом и глухим тёмным бархатом, поглощавшим любой свет. Траурные знамёна с гербом рода и венки из колючих тисовых ветвей глухо бились на ледяном ветру, словно сломанные вороньи крылья. Главный зал, где на высоком постаменте среди сотен оплывающих восковых свечей и густого дыма мирры покоилось тело, гудел от толпы. Здесь собрались какие-то дальние родственники, чьих имён никто толком не помнил, — все они искусно натягивали маски скорби, жадно косясь на богатства рода. Были здесь и отпрыски знатных семейств Остерхольда, явившиеся под предлогом соболезнований, а на деле — ради стервятнического любопытства, создавая невыносимую, удушливую суету.
Едва спустившись с подножки кареты, я заметила у главных ворот молодого человека в потёртом студенческом плаще. Его лицо показалось мне смутно знакомым, и я присмотрелась внимательнее.
А затем вспомнила. Это спокойное, точёное лицо принадлежало Николасу Лерну, бедному юноше, которому когда-то покровительствовала Беатрис. Будущему безжалостному заместителю главы Алой Канцелярии.
— Мастер Николас пришёл отдать дань уважения старой леди? — тихо спросила я. Если он пришёл ради Беатрис, я была готова лично провести его внутрь.
Услышав мой голос, Николас вздрогнул, бросил на меня настороженный взгляд, коротко поклонился, а затем резко развернулся и зашагал прочь. Он казался таким замкнутым и нелюдимым; глядя на эту ссутуленную спину, никто бы в жизни не поверил, что в будущем он станет самым преданным и пугающим «Судьёй с ледяным лицом» в окровавленных руках Каллума Рейна.
Я не стала его окликать и лишь спросила у идущего следом гвардейца Клеона: — Ты сделал то, о чём я просила? Оказал ему поддержку от имени Беатрис?
Клеон почтительно кивнул: — Этот юноша горд и принципиален, моя госпожа. Он наотрез отказался брать деньги. Поэтому я регулярно отправляю ему лучшую бумагу, дорогие чернила и редкие книги, используя титул графини земель Танмарк. — Очень хорошо, — с лёгким облегчением выдохнула я.
В главном зале суетилась незнакомая пара средних лет. Они с хозяйским видом встречали знатных гостей, двигаясь так раскованно и уверенно, будто этот особняк уже принадлежал им.
Истинная же хозяйка, Беатрис Гире, с повязанной на лбу грубой белой лентой и в глухом траурном платье, безмолвно стояла на коленях перед гробом.
Стоило мне увидеть её напряжённый, похудевший силуэт, как в носу предательски защипало от подступивших слёз. Пережив гибель собственной семьи в прошлой жизни, никто лучше меня не понимал этот всепоглощающий, липкий ужас потери. Ужас осознания того, что ты остаёшься абсолютно один в целом мире.
— Беатрис, — я трижды низко поклонилась гробу старой леди, а затем опустилась на колени, заглядывая в потухшие глаза подруги. — Мои глубочайшие соболезнования.
Губы Беатрис мелко задрожали. Слёзы, которые, казалось, уже давно иссякли, вновь грозили хлынуть потоком. Она торопливо, почти остервенело вытерла щёки и выдавила хриплым, сорванным голосом: — Спасибо, Элли.
— Что здесь происходит? — я едва заметно кивнула в сторону суетящейся пары у дверей.
— Мои тётушка и дядюшка... примчались делить семейное имущество, — деревянным голосом произнесла Беатрис, бросая щепоть сухой полыни и кристаллики мирры в серебряную жаровню у подножия гроба. Тлеющие угли со злым шипением вспыхнули, выпуская густой сизый дым. — Они притащили с собой кузена, которого я в глаза не видела, и заявили, что уже всё решили. Они хотят нас поженить...
Я гневно нахмурилась. Это был самый грязный и древний стервятнический трюк: использовать принудительный брак, чтобы легально прибрать к рукам чужое наследство.
— Этим утром... они даже подсыпали дурман мне в мясной бульон, — Беатрис до побеления костяшек сжала в кулаке оставшиеся кристаллики мирры. На её бледном лице мелькнула истеричная, надломленная улыбка. — Пытались силой уложить меня в постель с этим выродком. Без защиты бабушки я даже с прислугой совладать не могу. Наверное, я кажусь тебе сейчас жалким посмешищем.
— Как ты смеешь так говорить? — я решительно протянула руку и мягко утерла её слёзы краем своего рукава, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Ты моя самая близкая подруга! Я никому не позволю тебя растоптать.
В этот самый момент алчная тётка грубо толкнула вперёд обрюзгшего, потного мужчину лет двадцати пяти, злобно зашипев: — Чего застыл как истукан? Иди, помоги своей кузине! Скоро вы станете одной семьёй, плоть от плоти...
Мужчина был отвратительно тучен, его заплывшие глазки-щёлочки сально поблёскивали в свете свечей. Услышав окрик матери, он нехотя подковылял к нам и швырнул охапку сухой полыни в огонь. Я кожей почувствовала, как от омерзения напряглось всё тело Беатрис.
Я резко поднялась на ноги, расправила плечи и вперила в женщину ледяной взгляд.
— Беатрис Гире — графиня земель округа Танмарк, лично назначенная Императором. Любой её брак должен быть строго одобрен Ведомством Дворцового Протокола. Мадам, тело старой леди Гире ещё не успело остыть, а вы уже смеете плести интриги с замужеством. В своём ли вы уме? Какое место в ваших планах занимают законы и этикет нашей Империи?
Стоило кузену поднять взгляд и увидеть меня, как его свиные глазки моментально округлились от восхищения.
Тётка отвесила сыну звонкий подзатыльник, а затем хищно сощурилась, с головы до ног сканируя меня оценивающим взглядом.
— О, так вы, должно быть, вторая леди Валериус? — она намеренно повысила голос, чтобы её услышал каждый в траурном зале.
В одно мгновение десятки чужих глаз скрестились на моей спине. История с моим публично разорванным контрактом о помолвке успела наделать шуму в столице, и теперь лица гостей кривились в насмешливых, многозначительных ухмылках.
Эта змея явно пришла подготовленной и успела навести справки об окружении племянницы.
— Вторая леди может не понимать всей тяжести положения, — елейным, источающим яд голоском запела тётка. — Но семья Гире владеет огромными землями. Такая хрупкая, одинокая девочка, как наша Беатрис, просто обязана иметь рядом крепкое мужское плечо, чтобы не стать жертвой обмана. Мы не можем доверить наше богатство чужакам, поэтому брак внутри семьи — самое благоразумное решение...
Она притворно ахнула и прикрыла рот шёлковым платком: — Ох, что это я! Говорить о замужестве со второй леди Валериус... в такое время... Должно быть, я задела ваши чувства. Молю о прощении.
Разве могла я не уловить её дешёвую издёвку?
— Следи за своим языком! — Беатрис резко вскочила на ноги, её глаза, красные от слёз, полыхали первобытной яростью. Она заслонила меня собой. В этом была вся её суть: готовая молча глотать собственные унижения, но превращающаяся в разъярённую волчицу, стоило кому-то оскорбить её близких.
В этой жизни, даже когда старая леди умерла от старости в своей постели, Беатрис всё равно пришлось столкнуться с этой грязью. Боги, сколько же невыносимых мучений она вынесла в прошлой жизни?
Я мягко перехватила дрожащие пальцы подруги, собираясь ответить этой дряни так, чтобы она навсегда забыла дорогу в этот дом, как вдруг...
Краем глаза я уловила высокое, пугающе-грациозное движение у главных дверей. Воздух в зале мгновенно уплотнился, стал тяжёлым, словно перед грозой. Я оцепенела.
И не только я. Огромная толпа скорбящих в единый миг подавилась собственными шепотками. Люди в панике бросились врассыпную, словно вода перед рассекающим её клинком, торопливо освобождая широкую дорожку.
Каллум Рейн медленно, летящим шагом шёл сквозь толпу. В своих тяжёлых тёмно-пурпурных одеждах, с чёрными как смоль волосами, он излучал такую концентрированную, тёмную власть и смертоносную эстетику, что становилось физически больно дышать.
Тётка Беатрис не узнала его, но её муж — узнал. Смертельно побледнев, словно полотно, дядюшка судорожно дёрнул жену за рукав, с грохотом рухнул на колени и, заикаясь, истошно завопил: — В-ваш покорный слуга, чиновник Ведомства Инженерии, п-приветствует Принца-регента!
Словно по невидимой команде, весь двор разом опустился на колени. Толпа дрожала, не смея поднять голов, пока Каллум неспешно продвигался вперёд.
Безумный Регент подошёл к единственному длинному креслу в зале, вальяжно опустился на него, оставив половину сиденья свободной. А затем его рука, бледная, холодная и изящная, небрежно перехватила моё запястье. Он дёрнул меня на себя с неумолимой, властной силой.
Я потеряла равновесие и мягко приземлилась прямо на сиденье рядом с ним. Мои ресницы медленно дрогнули. Я изо всех сил старалась сохранить серьёзное, невозмутимое выражение лица, но в глазах уже плясали беспомощные смешинки.
— Зачем ты пришёл? — едва слышно, одними губами спросила я.
— Чтобы повидать мою драгоценную Элли, — его низкий, бархатистый шёпот опалил мне шею. Рука Каллума по-хозяйски, пугающе нежно легла мне на спину.
Затем он лениво приподнял веки и устремил свой бездонный, антрацитовый взгляд на трясущегося дядюшку.
— Не обращайте на меня внимания. Продолжайте.
Да как этот несчастный смел продолжать? Услышав слово «драгоценная» в адрес той, кого его жена только что попыталась публично смешать с грязью, чиновник наверняка мечтал разбить себе голову о ближайшую колонну, лишь бы потерять сознание.
Пока он обливался холодным потом, ленивый голос Каллума вдруг обрёл остроту хирургического лезвия: — Говори.
Дядюшка затрясся крупной дрожью и выдавил, задыхаясь от животного ужаса: — С-старая леди покинула нас... моя племянница осталась совсем одна и б-беззащитна. Я осмелился прийти лишь затем, чтобы разделить её скорбь... б-без всяких скрытых мотивов... К концу фразы его голос сорвался на жалкий писк — то ли от всепоглощающего страха, то ли от осознания собственной фатальной лжи.
Каллум тихо, почти ласково рассмеялся.
— Какая трогательная сыновняя почтительность. Уверен, дух старой леди на небесах просто вне себя от утешения.
Услышав этот до одури нежный, тягучий тон Каллума, я сразу поняла: быть большой беде. Под прикрытием широких рукавов я нащупала холодную ладонь Каллума, всё ещё до конца не веря, что он заявился в эту обитель скорби только ради того, чтобы развлечься и устроить кровавое шоу.
Каллум сидел с безупречной осанкой. Не меняя выражения лица, он перевернул ладонь, поймал мой мизинец, чуть сжал его и собственнически переплёл с моим.
А затем произнёс: — В таком случае, лорду стоит прямо сейчас спуститься под землю и составить старой леди компанию лично.
— С-спуститься... под землю?
Осознав чудовищный, беспощадный смысл его слов, супружеская чета с глухим стуком повалилась на каменный пол. Их холёные лица мгновенно посерели, превратившись в бледные посмертные маски, а по лбам покатился ледяной пот.
Я смотрела на их искажённые ужасом лица и отчётливо видела: они до конца, до самой последней секунды не верили, что Каллум Рейн снизойдёт до вмешательства. В траурном зале воцарилась удушающая, мертвенная тишина — парализующий шок прошиб абсолютно каждого из присутствующих аристократов. Я ловила на себе их оцепенелые, полные паники взгляды и едва удерживала маску холодного равнодушия.
Они ведь пришли сюда поглумиться. Эти стервятники были абсолютно уверены, что после скандального разрыва помолвки я превратилась в лёгкую мишень, в опозоренную леди, которую можно безнаказанно жалить ядовитыми намёками прямо у гроба бабушки моей подруги. Никто из столичной знати Остерхольда и помыслить не мог, что сам Принц-регент — безжалостное, леденящее кровь чудовище, которое никогда ни с кем не считалось, — вот так просто, открыто и властно перевернёт доску, объявив всему высшему свету, что отныне я нахожусь под его личной и безраздельной защитой.