Каллум Рейн

В моих покоях царила гробовая тишина. Я лежал на постели, плотно сомкнув веки и полностью подчинив себе каждое мимолётное движение воздуха в комнате. Горькая пилюля, скрытая под моим языком, исправно делала своё дело: кровь в жилах замедлялась, а сердце билось через раз, послушно имитируя полное угасание жизни. Я отчётливо ощущал, какими лихорадочно тёплыми и дрожащими были пальцы молодого придворного лекаря, прижатые к моему холодному запястью. Он тщетно пытался поймать мой вялый, затихающий пульс, и по его прерывистому, сбитому дыханию я понимал — этот глупец попался на наживку.

До моего слуха донёсся торопливый скрип пера по пергаменту: лекарь набрасывал рецепт какого-то бесполезного отвара для отвода глаз. Затем раздался шорох шёлковых одежд — он низко поклонился пустоте и торопливо попятился к выходу, боясь издать лишний звук перед лицом чужой смерти.

Стоило тяжёлым дверям наконец захлопнуться, как я рывком открыл глаза. Навязанное телу марево слабости испарилось в ту же секунду, возвращая мне привычную, леденящую ясность мыслей.

Я выплюнул горькую пилюлю, скрывавшуюся под языком и искусственно замедлявшую биение сердца, легко поднялся на ноги и небрежно бросил застывшим у штор гвардейцам: — Идите за ним.

Спустя время мой верный гвардеец донёс мне о каждом шаге лекаря. Как я и ожидал, этот трусливый лекарь даже не подумал возвращаться в медицинский институт. Он долго и судорожно путал следы в лабиринтах столичных улиц, пока наконец не скользнул в неприметный постоялый двор. Гвардеец сообщил, что вскоре с заднего двора в серое небо взмыл почтовый голубь предателей, взяв курс на юго-восток. Но шпион не учёл, что небо Остерхольда тоже принадлежит мне.

Гвардеец также доложил, что мой сокол, сидевший на соседней крыше, успел перехватить тайное послание прямо в воздухе.

Спустя два часа я спускался из кареты у мрачных сводов подземелья Алой Канцелярии. Я был одет в тяжёлый, иссиня-чёрный лисий мех, защищавший от зимней стужи Остерхольда. Серый сокол, сделав круг в морозном воздухе, послушно опустился на моё крепкое запястье. Его когти вонзились в кожаную перчатку, а круглые, немигающие глаза отразили мою собственную внутреннюю пустоту.

Я шёл вниз по сырым каменным ступеням. В самую глубь, туда, где воздух был намертво пропитан удушливым, гнилостным ароматом застарелой крови и чужого отчаяния.

— Я правда не думал, что именно Седьмой принц зайдёт так далеко и станет Безумным Регентом, — евнух Северус висел на железной дыбе, скованный тяжёлыми цепями. Кровь сочилась из его носа и разбитых губ, но на измождённом лице всё ещё блуждала мягкая, змеиная улыбка. — Если бы не кровная месть между мной и родом Рейн, Ваше Высочество... мы могли бы стать прекрасными единомышленниками. Нам было бы о чём поговорить за чашей вина.

Я неторопливо опустился в резное кресло, изящным, изысканным движением расправляя широкие рукава и закидывая ногу на ногу. Мой взгляд изучал его так, словно передо мной ползало забавное, но надоедливое насекомое.

— Это ведь ты обратил внимание Даэна Рейна на Элару Валериус? Ты заставил его раз за разом целиться в неё?

Мой голос прозвучал пугающе ровно, без единой капли гнева. Я был абсолютно уверен в каждом своём слове. Любой, кто смел дышать в сторону моего сокровища, автоматически подлежал истреблению.

— А кто просил её рождаться дочерью генерала Дамиана Валериуса? — Северус хрипло закашлялся, сплевывая багровую жижу на каменный пол. — Если бы не проклятая удачливость этого генеральского семейства, мой план давно бы увенчался успехом.

Он нагло смотрел мне прямо в глаза, уверенный, что останется жив. Этот ничтожный раб знал слишком много грязных тайн Императрицы-матери Беатрис. Он думал, что раз мне нужно его живое свидетельство для устранения врагов у престола, я буду беречь его жалкую жизнь.

— Думаешь, пока ты молчишь, я не посмею тебя убить? — я слегка наклонил голову набок, подперев висок согнутым пальцем. — Какая нелепая, глупая ошибка. В отличие от остальных людей в этой Империи, я никогда не руководствуюсь здравым смыслом или выгодой. Я действую исключительно по собственному прихотливому желанию.

Улыбка на губах Северуса мгновенно застыла. В его глазах впервые промелькнул дикий, осознанный ужас.

— Зачем так нервничать? — я едва заметно повёл ладонью, и один из теневых рабов тут же шагнул из темноты, держа в руках серебряную сетку, тонкую и невесомую, словно саван из речного тумана. — Ты посмел протянуть свои грязные руки к той, кто дороже моего собственного сердца. Позволить тебе умереть быстро... было бы слишком непозволительным милосердием с моей стороны.

Я знал, что Северус, искушённый в дворцовых пытках, прекрасно понимал, для чего нужна эта изысканная серебряная снасть. Если обернуть её вокруг человеческого тела, плоть начнёт уродливо выпирать сквозь мелкие, похожие на рыбью чешую ячейки. И тогда останется лишь взять маленький, острый нож и срезать эти выступающие кусочки один за другим... День за днём. Час за часом.

— Три дня. Тысяча порезов, — я мягко, почти ласково улыбнулся ему, наслаждаясь тем, как рушится его хвалёное самообладание. — Я лично составлю тебе компанию в этой маленькой, увлекательной игре. Ах да, чуть не забыл... Ты ведь уже лишён двух унций плоти, так что до ровной тысячи мы, пожалуй, не дотянем. Какая досада.

Спокойная маска на лице евнуха окончательно треснула, обнажая первобытную, звериную злобу. Он зашёлся неистовым, безумным хохотом, захлёбываясь кровью: — Хорошо... отлично! Пусть нож Вашего Высочества будет достаточно твёрд!

Впрочем, очень скоро его крики превратились в истошный, захлёбывающийся хрип. Он больше не мог произнести ни единого членораздельного слова.

Выйдя из удушливого, пропитанного болью ада подземелья, я сел в свою карету. Послушный слуга тут же подал мне влажную белую ткань. Я взял её и принялся методично, дёрганными и точными движениями вытирать свои бледные, длинные пальцы.

Ткань меняли семь или восемь раз, пока моя кожа не стёрлась и не покраснела от яростного, безумного трения. Лишь после этого я лёгким щелчком приоткрыл крошечную крышку личной золотой курильницы, позволяя леденящему древесному аромату вытеснить этот омерзительный, въевшийся в поры запах чужой крови.

Простой чистой воды было слишком мало, чтобы смыть эту мерзость с моих рук. Мне нужно было нечто неизмеримо более чистое, мягкое и тёплое, чтобы наконец почувствовать себя живым. Мне нужна была она.

Я перебирал пальцами, медленно опустив на ладонь чёрную резную фигурку из обсидиана, и лениво, с затаённым, тёмным предвкушением приказал слугам: — В поместье Валериусов. К Элли.

* * *

Элара Валериус

После возвращения в родное поместье я безвылазно провела дома три дня. Большую часть времени я сидела в уединённой беседке в глубине нашего цветущего сада, отрешённо глядя в окно.

Предзакатное солнце, струящееся сквозь раму, казалось блёклым и призрачно-белым. Это место до сих пор хранило первозданный вид — ровно тот, каким оно было до того, как Вейн Трой покинул меня. Стол и резной стул словно всё ещё безмолвно хранили его незримое присутствие, окутанное едва уловимым шлейфом леденящего древесного аромата.

Затерявшись в лабиринтах собственных мыслей, я вдруг заметила, как последний, уцелевший после свирепых бурь кленовый лист сорвался с ветки и, подхваченный порывом ветра, плавно опустился на деревянную столешницу прямо у моих рук.

Я бережно подняла его. Этот лист был подобен застывшему пламени: он стойко перенёс всю суровость зимних заморозков, проливных дождей и тяжёлых снегопадов, но вопреки всему сохранил свой пронзительный, вибрирующий багрово-алый цвет. Совсем как моя любовь к нему, проросшая сквозь пепел и кровь прошлой жизни.

Я задумчиво покрутила кленовый лист между тонкими пальцами, а затем, повинуясь внезапному порыву, потянулась к письменному прибору. Выбрав самое мягкое воронье перо с закруглённым кончиком и обмакнув его в тёмные чернила, я принялась едва ощутимо вести по листу, боясь ненароком проколоть его хрупкую сухую плоть. Прямо поверх багряных прожилок аккуратными, летящими буквами я вывела строчки, смысл которых был до боли ясен и прост:

«Хочу звездою стать, а ты — моей луной, чтоб чистый свет делить во тьме ночной».

Закончив писать, я лёгким дыханием осушила влажную тушь и тихо, обречённо вздохнула. Сердце предательски сжалось от тоски. Я никак не могла совладать с собой, непрестанно задаваясь вопросом: чем Каллум Рейн занят в это самое мгновение? Поглотила ли его привычная тьма Алой Канцелярии, или он тоже ищет мой силуэт в пустых зеркалах своего дворца?

— Марта говорит, что ты теперь отказываешься даже от пряного сливового вина, — раздался со спины тихий, глубокий голос Юлиана.

Мой брат вошёл бесшумно. Он опустился на стул напротив меня, скрестив ноги, и долго, испытующе всматривался в моё лицо.

— Всё ещё обдумываешь слова отца?

Я поспешно спрятала алый кленовый лист под тяжёлое медное пресс-папье и, попытавшись собрать в кулак растрёпанные чувства, тихо спросила: — Юлиан, почему... почему отец так сильно невзлюбил Каллума?

Это было препятствие, с которым я никогда не сталкивалась в своей прошлой жизни. Тогда я была одинокой щепкой в бушующем океане, без привязанностей и обязательств. Я без оглядки следовала за Безумным Регентом, и мне не приходилось считаться с мирскими условностями, семейным долгом, чужими статусами или выгодой.

Но в тот день, в карете, увозившей меня из поместья Принца-регента, отец не проронил ни единого слова. Сколько я себя помнила, меня всегда окружали безграничной любовью. Когда отец разговаривал со мной, его грозный командный голос инстинктивно становился мягким и тёплым. Я никогда прежде не видела своего сурового отца настолько пугающе, монументально безмолвным.

Юлиан на мгновение задумался, опустив взгляд, а затем негромко спросил: — Элли, ты хоть знаешь, как именно Принц-регент поступил с наёмниками и слугами, которые были причастны к покушению в ночь Зимнего карнавала?

Мне ли не знать... Перед моими глазами мгновенно восстали леденящие кровь картины из прошлой жизни.

Юлиан между тем продолжал, и в его голосе звенела суровая сталь: — Некоторые из тех людей были непосредственными заговорщиками, другие — лишь жалкими пешками, которых принудили к соучастию силой. Но Каллум Рейн без тени сомнения распорядился повесить их всех на деревянных столбах прямо под стенами дворца, заживо превратив в «небесные фонари». Они горели всю ночь, Элли.

— Но ведь те люди первыми хотели лишить его жизни! — горячо возразила я, пытаясь защитить того, чья изломанная душа так долго не знала пощады. — Когда враги одержимы желанием предать тебя мучительной смерти, мы, посторонние, просто не имеем права требовать от него отвечать на абсолютное зло небесным милосердием!

— Безусловно, — Юлиан горько усмехнулся. — Если смотреть на это глазами государственного деятеля, я могу лишь восхититься его безжалостной решительностью и железной хваткой. Принц-регент гениален в своей жестокости. Но если смотреть на него как на потенциального зятя и твоего мужа... он слишком, смертельно опасен.

Брат зловеще замолчал, а затем поднялся с места, плотно закрывая резные двери и окна беседки, отсекая нас от остального мира.

— Давай произнесём эти крамольные слова за закрытыми дверями, раз уж нас никто не слышит, — Юлиан повернулся ко мне, и его взгляд стал предельно серьёзным. — Каллум Рейн сейчас находится в одном-единственном шаге от Императорского престола Остерии. Даже если у него самого нет ни малейшего желания становиться Императором, его титаническое влияние и толпы преданных сторонников всё равно вытолкнут его на этот трон ради их собственного будущего, ради власти и привилегий.

Юлиан тяжёло вздохнул, и в его глазах промелькнула искренняя боль за мою судьбу:

— Нет ничего более беспощадного и грязного, чем законы престола. Став Императором, Каллум больше не будет принадлежать себе. Ради прочности границ Остерии Совет и дворянство обяжут его заключить династический брак — взять в жёны знатную чужеземную принцессу или дочь какого-нибудь могущественного верховного герцога, чтобы скрепить политический союз. А кулуары его замка наводнят высокородные придворные дамы, мечтающие стать официальными фаворитками государя. За каждой из этих женщин у трона будет стоять хищный аристократический клан со своими шкурными интересами. Сможешь ли ты, моя гордая, чистая Элли, вынести подобное унижение? Позволит ли тебе твоя гордость делить любимого мужчину с законной королевой и десятками придворных фавориток, вечно сражаясь за его мимолётный взгляд в вихре дворцовых интриг?

Спокойный, трезвый анализ брата упал в мою душу подобно тяжёлому камню, брошенному в бездонную воду. Зеркальная гладь моего сердца тревожно всколыхнулась, и по ней пошли глубокие, пугающие круги.

Действительно, в этой жизни Каллум не был калекой. Он был силен, здоров и смертоносно прекрасен. Позорное клеймо его происхождения больше не могло удержать его от восхождения на вершину мира.

Но хотел ли он на самом деле стать Императором? Я не знала наверняка.

Единственное, в чём я была уверена до безумия, до последнего вздоха — это в своих чувствах к нему. И в той пугающей, собственнической одержимости, с которой он любил меня в ответ.

— Юлиан, — я подняла голову, и на моих губах заиграла слабая, но нежная улыбка, а глаза слегка сощурились. — Пусть в ваших с отцом глазах мы с Каллумом Рейном знакомы всего чуть больше года... но я потратила целую вечность, чтобы осознать одну простую истину.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри расправляет крылья железная решимость: — В моём сердце есть место только для одного мужчины — для Каллума Рейна. И раз уж это так, почему я должна безвольно отступить лишь из-за страха перед призраками будущего, которое ещё даже не наступило? Неужели мы должны запретить человеку ходить только потому, что он боится однажды споткнуться и упасть?

— Элли...

— Я верю ему, — твёрдо отрезала я. — Верю так же свято, как верю в то, что ты и отец никогда не причините мне вреда.

Мои слова прозвучали тихо и мягко, но в этой тишине они звенели с такой непреклонной, монолитной силой, против которой любые доводы разума казались лишь пустой пылью.

— Госпожа! Принц-ре... Принц-ре... — в этот момент в беседку, задыхаясь от быстрого бега и цепляясь за деревянный косяк, влетела Марта. Она долго и испуганно заикалась на одном слоге, пока наконец не выпалила на одном дыхании: — Принц-регент прибыл в поместье!

Моё сердце пропустило удар и бешено пустилось вскачь. Совершенно позабыв о приличиях и о застывшем в изумлении Юлиане, я резко подобрала пышные юбки и стремглав бросилась прочь из беседки.

Позднее зимнее солнце по-прежнему изливало на землю свой холодный, блёклый свет. Холодный воздух мгновенно подхватил тяжёлые, многослойные юбки моего платья, а длинный шёлковый шлейф взвился за спиной подобно невесомому сизому дыму, пока я вихрем неслась мимо угасающих фонарей, всё ещё украшавших длинные садовые галереи после Зимнего карнавала. Я бежала без оглядки, стремясь прямо к парадной зале для приёма почётных гостей.

Каллум действительно был там. Он по-хозяйски восседал на самом почётном месте во главе стола. Услышав мои торопливые, сбивчивые шаги, он медленно повернул голову, и его бездонные, антрацитово-чёрные глаза намертво пригвоздили меня к месту.

Уголки его губ дрогнули в едва заметной, собственнической усмешке. Игнорируя всех присутствующих в зале, он лёгким, ленивым движением пальцев поманил меня к себе.

Едва дыша от бешеного бега и волнения, я сделала несколько шагов в его сторону.

— Кхм! Кхм! — в гробовой тишине зала раздался намеренно громкий, угрожающий кашель.

Я вздрогнула и краем глаза наткнулась на суровое, чернее грозовой тучи лицо отца. Справившись со сбитым дыханием, я плавно опустила руки, едва заметно присобрала кончиками пальцев тяжёлые складки юбок и склонилась в безупречном, глубоком придворном реверансе, изящно наклонив голову: — Ваше Высочество.

И всё же, вопреки всем правилам приличия, я не стала стыдливо опускать глаза. Я открыто посмотрела прямо на него, позволяя своему взгляду выдать всё то горячее, чистое чувство, что бушевало во мне — без капли стыда или напускного притворства.

— Подойди ближе, — властно приказал Каллум.

Прямо на глазах у застывших от подобной дерзости отца и моей сестры Валерии, Каллум бесцеремонно протянул руку и чувствительно ущипнул меня за щёку, словно проверяя, насколько я похудела за те несчастные три дня, что провела в родительском доме. Его пальцы были прохладными, но их прикосновение обжигало.

Моя кожа действительно немного спала с лица. И этот факт явно привёл Безумного Регента в крайнее неудовольствие — его зрачки опасно сузились.

Видя, как лицо отца стремительно наливается опасным багровым оттенком, я была вынуждена аккуратно, но настойчиво перехватить руку Каллума и убрать её от своего лица, едва слышно прошептав: — Зачем ты пришёл?

— Я пришёл, чтобы забрать мою Элли обратно в свой дворец, — Каллум, явно недовольный моей набожностью перед семьёй, нехотя опустил ладонь на собственное колено и принялся размеренно постукивать по нему пальцами. — Теперь, когда я здесь, я больше не стану обременять генерала Валериуса заботами о тебе.

Наш отец, прославленный полководец Империи, вероятно, за всю свою жизнь не встречал человека, который заявлял бы о намерении забрать его любимую дочь с такой обыденной, непоколебимой уверенностью. От столь неприкрытой наглости у отца даже шея покраснела и вздулись вены.

Первой тишину нарушила Валерия. Обладая прямым и вспыльчивым нравом, она резко шагнула вперёд и без обиняков отчеканила: — Элара всё ещё не замужем и обязана оставаться в родных стенах под защитой рода! По какому праву она должна оставаться на ночь в резиденции Вашего Высочества?

Каллум издал тихое, ленивое: «О?» — и на его губах расцвела смертоносно-вежливая улыбка. — В таком случае, я преподнесу свадебные дары прямо сейчас.

Я потрясённо прикусила губу, отчаянно посылая Каллуму красноречивые взгляды: «Что ты творишь?! Какие ещё дары среди бела дня?!»

— Генерал Валериус — человек безупречной чести и несгибаемой воли, его вряд ли впечатлят золото, серебро или редкие самоцветы, которые я мог бы прислать, — Каллум лениво повёл плечом, и в его глазах вспыхнул пугающий огонёк. — Поэтому я решил обменять банальную мишуру на куда более интригующий и полезный свадебный дар.

Он слегка приподнял указательный палец. В ту же секунду из тени выступил молчаливый гвардеец, держа в руках изящный серебряный поднос. На бархатной подушке покоился окровавленный сверток с пучком тёмных курчавых волос, срезанных у самого корня вместе с полосками кожи.

— Что это? — Валерия нахмурилась, вглядываясь в жуткое подношение, но уже через секунду её глаза округлились от шока. — Ваше Высочество... вы поймали беглого евнуха Северуса?!

— Достаточно ли хорош этот свадебный дар, генерал? — с леденящим душу спокойствием поинтересовался Каллум.

Он пришёл абсолютно подготовленным, загнав нашего отца в безупречный стратегический тупик. Тяжёлый, исполненный бесконечной родительской тревоги взгляд отца медленно перевёлся на меня. В этих глазах не было злости — лишь сокрушительная забота о моём будущем.

Я замерла на мгновение, принимая самое важное решение в этой жизни. Затем я сделала глубокий вдох, медленно отступила на полшага назад и решительно опустилась на колени перед своим отцом.

* * *

Каллум Рейн

В ту же секунду воздух в зале словно превратился в раскалённое стекло. Земля ушла у меня из-под ног, а в груди вспыхнуло нечто настолько жгучее и свирепое, что мне стало трудно дышать. Моё хрупкое, чистое сокровище... опустилась на колени.

Внутри меня словно пробудился дремавший, безумный зверь, готовый в мгновение ока разорвать эту вселенную в клочья. Ярость — чистая, леденящая, первобытная — ослепила сознание. Ей? Моей Элли? Стоять перед кем-то на коленях? Даже когда я сам бывал безумен от гнева и собственнического наваждения, я позволял себе наказывать её лишь поцелуями, трепетно боясь оставить лишний след на её нежной коже. Ни одна живая тварь в поднебесье, ни один бог и тем более её собственный отец не имели права заставить её склонить голову. Она была моим единственным божеством, моим спасительным сокровищем, и видеть её униженной было физически невыносимо. Это причиняло мне дикую, разрывающую изнутри боль.

Я не помнил, как поднялся с места. Разум полностью отключился, уступив место животным инстинктам. В одно мгновение я оказался рядом с ней. Мои пальцы намертво, до побелевших костяшек, вцепились в её хрупкие плечи. Я резко рванул её вверх, вынуждая подняться и едва сдерживаясь, чтобы не сломать эти тонкие кости от бушующего внутри шторма. Одержимость затапливала мысли. Я чувствовал, как мои зрачки бешено расширяются, а лицо каменеет, но когда я заговорил, мой голос вопреки всему прозвучал неестественно, пугающе ласково — так, словно я шептал признания на ухо своей спящей прелести:

— Моя Элли поднимется сама... или мне прямо сейчас заставить каждого в этом чёртовом доме рухнуть на колени перед ней?

Я перевёл взгляд на застывшего генерала, а затем на Валерию. Моя ладонь под тяжёлым лисьим мехом уже инстинктивно легла на рукоять скрытого клинка. Одно их неверное движение, один лишний вздох — и эта парадная зала захлёбнется в крови.

Элли вздрогнула, её длинные ресницы испуганно затрепетали. Но вместо того чтобы отпрянуть от чудовища, в которое я превращался, она сделала то, что всегда мгновенно лишало меня рассудка и воли. Её тёплые, мягкие ладони взметнулись вверх и крепко, изо всей силы сжали мои ледяные, подрагивающие от жажды убийства пальцы, пытаясь передать всё своё душевное тепло.

Это прикосновение подействовало как спасительный якорь, брошенный в бушующий океан моего безумия. Моё личное солнце делилось со мной своим светом, и пожирающий душу пожар начал неохотно отступать, оставляя лишь глухое, контролируемое рычание. Я замер, не в силах пошевелиться, полностью подчинённый её воле.

Она повернулась к отцу. Я смотрел на суровый профиль генерала Дамиана и отчётливо видел, как его твёрдое лицо искажается от глубокой муки — родительское сердце ранило моё поведение и её покорность куда сильнее, чем уязвлённая гордость прославленного полководца. Но мне было плевать на его страдания. Я жадно ловил каждое слово, слетавшее с губ Элли.

— Отец, — её голос звенел чистой, монолитной решимостью. — Принц-регент — это мужчина, которого твоя дочь выбрала раз и навсегда. Я никогда не предам твою безграничную родительскую любовь и воспитание ради него. Но умоляю тебя... позволь мне, как самой обычной девушке в этой Империи, связать свою судьбу с тем, кого я истинно, до беспамятства люблю.

Каждое её слово падало в мою изломанную, тёмную душу целительным, благословенным бальзамом. Она выбрала меня. Не праведного Адриана Августа, не идеальное, безгрешное семейство Валериусов, а меня — Безумного Регента, чьи руки по локоть испачканы в чужой крови. Внутри разлилось такое мощное, торжествующее и пьянящее чувство обладания, что мне стоило огромных усилий не рассмеяться в лицо её отцу. Она принадлежала мне. Навечно. И сама открыто заявляла об этом миру.

В просторной зале повисло тяжёлое, удушливое молчание. Ни генерал, ни Валерия не нашли, что ответить на эту святую, пугающую верность.

Я почувствовал, как Элли мягко выдохнула, словно сбросив с плеч неподъёмное бремя. На её губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— А теперь я бы хотела остаться наедине со своим любимым. Отец, прошу, позволь нам уйти.

Она изящно присобрала края юбок, совершая короткий придворный реверанс перед генералом, а затем повернулась ко мне. Её тонкие, изящные пальцы уверенно и крепко переплелись с моей ладонью.

Этот простой жест окончательно усмирил зверя внутри меня. Послушный, приручённый и укрощённый её мягкой силой, я позволил ей увлечь себя за собой. Мы вместе шагнули к выходу из душного зала, и пока её рука сжимала мою, ни один страх, ни одно сомнение этого мира больше не имели надо мной абсолютно никакой власти.

* * *

Юлиан Валериус

Лучи заходящего солнца тянулись по земле, расстилаясь золотистым газовым саваном.

Я подошёл к высокому стеклянному окну парадной залы и взглянул во двор, сокрушённо покачав головой. Рядом со мной замер отец. Его взгляд был невыносимо тяжёлым, мрачным и устремлённым в пустоту. Родительское сердце великого полководца сейчас кровоточило, разрываясь от слепой, отчаянной тревоги за дочь, которую он только что отпустил.

Там, в саду, на самом стыке умирающего света и наползающей тени, нежный подол светлого платья Элли переплетался с полами тяжёлого парчового камзола Каллума сандалово-пурпурного цвета. Если на мгновение отбросить в сторону все зловещие пророчества, пугающую неопределённость и бездну, что ждали их в будущем, эта молодая пара являла собой поистине безупречное, завораживающее зрелище. Словно искусный мастер написал картину смелыми, сочными красками: хрупкая, чистая лилия, добровольно обвивающаяся вокруг ядовитого, но прекрасного тёмного древа.

Сквозь прозрачное стекло я молча наблюдал, как Элли уверенно ведёт Каллума вглубь нашего увядающего зимнего сада к дальнему залу. Когда они ступили под резные своды уединённой беседки, я в очередной раз поймал себя на мысли, насколько Принц-регент в своих роскошных одеждах правителя Остерии кажется абсолютным чужаком в нашем скромном фамильном гнёздышке. В его облике больше не осталось и следа той мнимой юношеской невинности и кротости, которой он так умело окутывал себя, когда притворялся беззащитным калекой Вейном Троем. Каждое его движение, высокомерный разворот плеч и холодный блеск антрацитовых глаз теперь источали пугающее величие тирана, подчинившего себе всю страну.

* * *

Элара Валериус

Каллум послушно опустился на стул напротив меня. Его изящные длинные пальцы потянулись к подолу моего светлого платья, бережно смахивая невидимую пылинку — след от моего недавнего преклонения колен перед отцом. Его движения были пугающе утончёнными, грациозными, словно у благородного хищника, который временно усмирил свой нрав ради хрупкой добычи.

— И какую же отговорку моя любимая госпожа придумает на этот раз, чтобы подольше оттянуть своё возвращение во дворец Регента?

По его ровному, обманчиво спокойному голосу я не могла понять, сердится он или нет. Мне оставалось лишь мягко улыбнуться и попытаться объяснить: — У отца есть свои причины для тревоги. Он боится, что, войдя в королевскую семью, я столкнусь лишь с болью и обидами. Мы должны своими поступками доказать ему, что его опасения напрасны.

Каллум лениво подпёр подбородок ладонью, устремив на меня свой гипнотический, антрацитовый взгляд. На его губах заиграла едва уловимая, двусмысленная усмешка, в которой сквозило чистое лукавство.

— Разве то, что мы уже разделили тайны одной постели, не лучший способ развеять любые его сомнения?

При этих словах моё лицо мгновенно вспыхнуло от густого, обжигающего смущения. Моё тело, лишь недавно оправившееся от его неистовой, собственнической страсти, отозвалось едва заметной, сладостной ломотой.

— Обычные влюблённые сначала открывают друг другу сердца, — тихо произнесла я. — И только когда родители видят искренность их чувств, они благословляют брак. А мы... я ведь ещё ни разу по-настоящему не говорила с Вашим Высочеством о любви.

И это было чистой правдой — для обеих моих жизней. В прошлом мы были скованы цепями страха, долга и безумия, так и не успев произнести эти простые, но такие важные слова.

Каллум загадочно улыбнулся, продолжая безмолвно разглядывать меня. Предзакатный свет, пробивающийся сквозь оконное стекло залы, золотил его безупречный профиль, превращая его в ожившее изваяние прекрасного, но безжалостного тёмного божества. Однако его следующие слова полностью разрушили эту возвышенную иллюзию.

С абсолютной, пугающей серьёзностью и каким-то вкрадчивым, опутывающим всё моё существо вниманием он тихо произнёс: — Разве той неистовой любви, которой я одарил тебя прошлой ночью, было недостаточно, чтобы ты всё поняла?

Я смерила его шутливо-возмущённым взглядом, чувствуя, как к горлу подступает волна беспомощности перед его наглостью. Пытаясь вернуть разговор в серьёзное русло, я решительно вытащила из-под тяжёлого пресс-папье тот самый алый кленовый лист со стихотворением и мягко подтолкнула его к Каллуму.

Он небрежно взял его в руки, изящно приподняв одну бровь: — Лист?

Но стоило его взгляду упасть на аккуратные, летящие строчки, написанные чернилами, как его безмятежность мгновенно испарилась. Он замер.

«Хочу звездою стать, а ты — моей луной, чтоб чистый свет делить во тьме ночной».

Видя, как долго и заворожённо он всматривается в эти слова, я почувствовала, как моё сердце окончательно растаяло.

— Доверять осенней листве свои сокровенные мысли, делиться тоской и отдать этот лист Вейну Трою... Вот что значит говорить о любви на языке обычных людей.

В его глазах промелькнула едва заметная, щемящая ностальгия. Он бережно отложил кленовый лист в сторону, текстом вверх, ещё раз скользнул по нему долгим, собственническим взглядом, а затем тихо, с пугающе нежной улыбкой произнёс: — Подойди ко мне. Я хочу написать ответное стихотворение для моей Элли.

Заметив эту ласковую, но оттого ещё более опасную улыбку, я инстинктивно почувствовала подвох. Сделав шаг назад, я нерешительно пробормотала: — Но здесь... здесь нет чистой бумаги.

— Это не имеет значения, — его голос стал хриплым, вкрадчивым. — Ведь прямо передо мной находится самый прекрасный, самый чистый пергамент в мире.

Прежде чем я успела осознать смысл его слов, Каллум властно обхватил мою талию обеими руками и одним лёгким, совершенно невесомым движением поднял меня, усаживая прямо на деревянную столешницу.

— Что ты делаешь? — вырвалось у меня.

Я инстинктивно попыталась спустить ноги и встать, но его твёрдая ладонь мягко, но непреклонно легла на моё плечо, пригвождая к месту. Свободной рукой он потянулся к шёлковой шнуровке моего платья. Один ловкий рывок — и узел распался. Мои верхние одежды и тонкая сорочка послушно скользнули вниз, обнажая мои руки и открывая его хищному взору нежную, бледную кожу обнажённой спины и изгиб тонкой талии.

По моей коже мгновенно пробежала сильная, трепетная дрожь. Каллум наклонился ко мне почти вплотную. Тяжёлая, дорогая ткань его парчового камзола коснулась моих голых плеч, принося с собой обжигающий холод и заставляя сердце биться в сумасшедшем ритме.

— Не двигайся, — хрипло прошептал он мне прямо в ухо, обнимая меня со спины и собственнически сжимая пальцами мою талию, словно заявляя свои права на каждый сантиметр моего тела.

Он лениво потянулся к письменному прибору, взял изящное воронье перо, неторопливо обмакнул его острый кончик в чернильницу и приставил к белоснежной ложбинке на моей спине. Я затаила дыхание, когда первое прикосновение прохладных чернил обожгло мою кожу, и Каллум начал медленно, плавно выводить свои первые буквы прямо на моём теле…