Элара Валериус
Густой пар клубился в купальне, а пляшущие языки пламени отбрасывали нежный золотистый отблеск на сияющий белый кахолонг.
Каллум, чьи губы ни на мгновение не оставались праздными, увлёк мою руку вниз, заменяя поцелуи прикосновениями моих пальцев. Он заставил меня медленно очерчивать бледные старые шрамы на его груди. Хотя в прошлой жизни я видела это тело бесчисленное множество раз, сейчас, всё было совсем иначе. Прежде ни одна ночь не была похожа на эту — теперь каждое лёгкое, трепетное касание заставляло моё сердце содрогаться, а чувства — переливаться через край.
Прижимаясь к груди Каллума, я необъяснимо вспомнила ту самую охотничью гончую из моего прошлого... Бедное животное тогда получило тяжелые раны, и Каллум собственной рукой переломил ей шею. В его изломанном подсознании зрел один непреложный закон: вместо того чтобы смотреть, как живое существо мучается в предсмертной агонии, лучше подарить ему мгновенный и милосердный конец. Точно так же, как девять лет назад в том разрушенном храме он вонзил кинжал в тело собственной матери, госпожи Алаиры, не вынесшей чудовищных истязаний яда.
Я не знала, что сказать. Спазм сжал моё горло, и мне оставалось лишь маскировать эту невыносимую горечь отчаянными поцелуями до тех пор, пока Каллум не перехватил моё дыхание, окончательно затопив остатки сознания. Но даже в такой момент Безумный Регент оставался небрежно расслабленным: он лишь слегка откинул голову назад, властно поддерживая меня за затылок.
Я немного отстранилась, тяжело и неровно дыша в полумраке купальни.
— Каллум, ты всё ещё кое-что должен мне, — тихо произнесла я.
Уголки его тёмных глаз едва заметно приподнялись. Лишь когда я смело ухватилась за завязки его чёрного халата, лёгким движением пальцев распуская шелковый узел, Каллум понял, о каком «долге» шла речь. О чистоте и близости, которые так и не были отданы в день моей вынужденной свадьбы с Адрианом.
— Ты хочешь любить меня ещё сильнее Элли? — вполголоса спросил он.
Я посмотрела на него со всей искренностью, на какую была способна. Каллум вдруг низко рассмеялся. В его антрацитовых глазах промелькнул едва уловимый, порочный соблазн, способный поглотить всё моё существо. Моё дыхание оборвалось, когда мой прекрасный и безумный возлюбленный ответил действиями вместо слов.
Свечи на подставках догорали, несколько огоньков погасли один за другим, и глубокие, хищные черты лица Каллума размылись в густых сумерках.
Я лежала на его плече, постепенно восстанавливая дыхание. Мои длинные волосы каскадом рассыпались по его крепкой груди, спускаясь к тонкой талии и разливаясь по руке Каллума, словно мягкий поток чёрной туши. Он медленно слизнул влагу у уголка моего глаза, а затем, всё ещё крепко держа меня в объятиях, поднялся и понёс обратно к воде.
От этих неверных, покачивающихся шагов моё тело инстинктивно напряглось, и я закусила губу. Горячая вода купальни расступилась, пуская широкие круги, а затем пар снова сомкнулся над нами. Стоило обжигающим струям полностью скрыть наши тела, как я почувствовала слабую, ноющую боль и невольно нахмурилась.
— Мерзавец, — выдохнула я.
У меня совсем не осталось сил, поэтому моё ругательство прозвучало как едва слышный, сонный шёпот. Каллум сидел в воде, устроив меня на своих коленях, и неторопливо омывал мою кожу.
— Моя госпожа сама сказала, что хочет любить меня ещё сильнее, — лениво и вкрадчиво парировал он.
Я сердито воззрилась на него и, поддавшись импульсу, укусила его за плечо. Мышцы этого мужчины были бледными, холодными и крепкими, как мрамор; он даже бровью не повёл.
— Что ты делаешь? — Каллум положил руку с чётко очерченными, синеватыми венами на край бассейна. В его обманчиво мягком голосе сквозило абсолютное, безумное потакание любым моим капризам.
— Оставляю на тебе свою печать, — буркнула я, уткнувшись лицом в его шею и слегка досадно поскрипывая зубами.
Каллум хрипло рассмеялся, и в его голосе, как всегда, удивительным образом сочетались аристократическое изящество и леденящее душу безумие: — Совсем не больно. Укуси сильнее. Используй больше силы, моя госпожа.
Я окончательно расслабилась и ослабила хватку, тихо прошептав: — Мне жаль тебя... Не могу.
Я отпустила его плечо и нежно поцеловала крошечный, едва заметный след от своих зубов, а затем обвила руками шею Каллума и всем телом прижалась к его груди. Изнурение взяло своё, и вскоре я погрузилась в глубокий, безмятежный сон.
Каллум Рейн
В полузабытьи она едва шевелилась. Я осторожно вытащил её из купели, обтерев податливое, расслабленное тело мягкой тканью, и теперь аккуратно втирал прохладный целебный бальзам в те тёмные отметины и синяки, которые сам же оставил на её тонкой талии. Нахлынувшие из глубин памяти образы заставили грудную клетку болезненно сжаться.
— Когда я был совсем ребёнком, умерший Император Соним изредка навещал ту женщину, — мой собственный голос показался мне хриплым, чужим; он медленно растворялся в полумраке спальни, словно дым от сгорающих на столе благовоний. — Каждый раз госпожа Алаира ужасно, истошно кричала и плакала. Меня запирали в крошечной каморке по соседству. Я просто сворачивался клубком в самом тёмном углу и изо всех сил затыкал уши пальцами, отчаянно желая оглохнуть.
Сначала это был лишь слепой, леденящий детский ужас, но с годами он перерос в удушающее отвращение. Я понял, насколько всё это было грязным, порочным и скотским. Мой заклятый враг и моя безумная мать... они казались мне дикими, примитивными зверями, совокупляющимися в кромешной тьме.
Я почувствовал, как Элли дрогнула в моих руках, её ресницы затрепетали. Эта хрупкая девчонка ловила каждое моё слово, и по её внезапному рваному вздоху я понял: теперь она знает. Она наконец осознала, откуда во мне эта леденящая стужа, откуда бралось моё безумное, судорожное отвращение к любой физической близости, преследовавшее меня всю прошлую жизнь.
— Но моя Элли совсем другая... Почему у тебя такой приятный, ласковый голос, мм?
Я не прекращал втирать мазь. Слегка согнув пальцы, я нарочно надавил чуть сильнее, настойчиво и бережно вырывая её из сонного марева, заставляя слушать меня.
— Если бы я захотел выжечь на тебе своё клеймо, какое имя ты бы предпочла носить на своей коже? Моя нежная «Элли» или величественная «Элара Валериус»?
Её веки были слишком тяжёлыми. Она лишь устало и глухо простонала, не в силах даже приподнять руку, но вместо ответа потянулась к моему лицу, ловя моё дыхание, и мягко прижалась своими губами к моим. Я мгновенно перехватил её талию, сжав пальцы мёртвой хваткой, и весь мир вокруг нас наконец погрузился в абсолютную, благословенную тишину.
Когда зимнее солнце поднялось высоко в зените, заливая спальню ярким светом, я уже давно бодрствовал. Прислонившись к высокому изголовью кровати, я лениво перелистывал страницы древнего пергаментного свитка, чутко прислушиваясь к мирному дыханию Элли. Она лежала на моём шёлковом постельном белье, и её обнажённая кожа белела на фоне тёмных простыней.
Наконец она шевельнулась. Я ощутил её слабое, неловкое движение и краем глаза заметил, как она поворачивает голову. Я намеренно не застёгивал нижнюю рубаху, оставив волосы небрежно распущенными по плечам. Я кожей чувствовал, как её взгляд замер на моей груди — там, под свободным воротом, ещё покалывали и алели две тонкие царапины, оставленные её ногтями прошлым вечером.
Я опустил свиток, коснувшись его краем подбородка, и перевёл взгляд на неё.
— Проснулась?
Не дожидаясь ответа, я бесцеремонно запустил свободную руку под одеяло, находя её ноющую, затёкшую талию, и принялся медленно разминать её кожу.
Элли мелко задрожала под моими пальцами, а её голос прозвучал с восхитительной сонной хрипотой: — Где моя одежда, Каллум?
— Нужно обновить лечебную мазь, — я взял с прикроватного столика небольшую баночку с охлаждающим бальзамом и принялся интенсивно растирать его в ладонях, согревая теплом своего тела. Снова массируя её уставшие мышцы, я размеренно добавил: — Знаешь, прошлой ночью я кое-что окончательно осознал.
Она удивлённо захлопала ресницами, явно не понимая, к чему я клоню. Я наклонился к самому её уху, так что мои распущенные пряди задели её щёку, и горячо выдохнул: — Текстура белого обсидиана действительно в тысячи раз мягче, податливее и нежнее, чем у чёрного.
Секундное замешательство — и до неё дошёл смысл моей издёвки. Элли вспыхнула ещё ярче и сердито толкнула меня ладонями в грудь. Моё тело лишь слегка качнулось от этого слабого удара, но вместо того, чтобы отступить, я сжал её в объятиях с такой силой, что в моём горле заклокотал хриплый, торжествующий смех, отдаваясь сильной вибрацией в грудной клетке. Внутри меня разгоралось пугающее, безумное обожание к этой девчонке.
— Ты моя, — выдохнул я прямо в её губы. — Только моя.
Я сжимал её так крепко, что у неё перехватило дыхание. Она обмякла в моих руках, обвивая мою талию своими тонкими руками, и я почувствовал, как её губы расплываются в счастливой улыбке.
— А ты мой, — тихо ответила она.
Но радость длилась недолго. Вдруг Элли резко вскинула голову, отчаянно пытаясь вырваться из моих тисков.
— О нет! — в её голосе послышалась паника. — Каллум, меня не было дома всю ночь... Отец с матушкой, должно быть, с ума сходят от беспокойства!
Ну конечно, её драгоценная семья. Прошлым вечером весь Остерхольд праздновал Зимний карнавал, когда все сословные приличия рушились и влюблённым дозволялось гулять до самого рассвета. Но после того, что случилось на площади, она, разумеется, рвалась доложить, что осталась жива.
Я лёгким, собственническим жестом ущипнул её за шею и сухо обрубил: — Юлиан уже приходил сюда.
— Мой брат был здесь?! — её глаза округлились от подлинного изумления. — Когда?
— На рассвете, — лениво протянул я. — К тому времени моя Элли спала без задних ног от полного изнеможения. Мне было искренне жаль будить тебя, поэтому я лично вышел к нему, чтобы всё объяснить.
Я видел, как по её лицу пробежала тень, а внутри всё сковал страх.
— И.… что именно ты ему сказал?
Я красноречиво скользнул взглядом по собственной распахнутой рубахе и по тем самым рваным багровым царапинам, что горели на моей груди, а затем коротко усмехнулся: — Так и сказал. Прямо в таком виде.
Её дыхание перехватило от жгучего стыда, лицо сделалось пунцовым. Прежде чем она успела наговорить мне дерзостей, со стороны дверей раздался тихий, осторожный двойной стук. Мои люди знали, что за нарушение покоев без веской причины их ждёт плаха. Из-за тяжёлых створок донёсся приглушённый голос преданного гвардейца:
— Ваше Высочество, наши ищейки вышли на след беглого евнуха Северуса.
Это известие мгновенно привело Элли в чувство. Вся её краска сошла, уступая место тревоге. Она упёрлась ладонями в мои плечи и зашептала: — Иди. Займись важными государственными делами.
Я нехотя подчинился, но напоследок чувствительно прикусил её нежную мочку уха. Поднявшись с постели, я затянул пояс и набросил верхние одежды.
Внутри меня всё переменилось. Стоило мне рвануть на себя тяжёлые двери зала, как всё то мягкое, ленивое тепло, что только что согревало мою грудь рядом с Элли, бесследно испарилось. Я почувствовал, как остатки нежности мгновенно покидают мои лицевые мышцы, уступая место привычной леденящей маске, а в жилах закипает чистая, смертоносная стужа Безумного Регента.
Элара Валериус
Стоило Каллуму уйти, как в покои один за другим бесшумно скользнули служанки, готовые услужить мне. К моему огромному облегчению, они держали головы опущенными и разговаривали исключительно шепотом, что избавило меня от невыносимого стыда после столь бурной ночи.
Мимо дверей как раз проходили служанки, прибиравшиеся в купальне. Мой острый взгляд случайно выхватил среди вороха вещей знакомую нежно-лиловую ткань. Юбки, в которых я пришла вчера на Зимний карнавал...
И тут в памяти яркой, обжигающей вспышкой воскрес один бесстыдный момент: прошлой ночью Каллум совершенно небрежно, с той самой свойственной ему дикой, собственнической ухмылкой, схватил мою нижнюю шёлковую сорочку, чтобы бесцеремонно вытереть...
Мои щёки мгновенно вспыхнули пунцовым огнём. Едва сдерживая панику, я поспешно поднялась с постели и окликнула девушку:
— Подожди!
Я перехватила лиловые одежды из рук растерявшейся служанки и спряталась за резную деревянную ширму, принявшись лихорадочно перебирать ткань. В голове царил полнейший сумбур. Я перепроверила ворох ещё раз, но так и не обнаружила испачканного белья.
— Это все вещи? — стараясь придать голосу твёрдость, спросила я, выглянув из-за ширмы.
— Да, госпожа, всё здесь, — испуганно затрепетала служанка, явно боясь прогневать фаворитку Регента. — Я.… я что-то упустила?
— Нет, ничего, — изобразив абсолютное, ледяное спокойствие, я вернула ей одежду.
Странно. Куда же подевалась сорочка? Неужели этот безумец унёс её с собой и оставил в качестве очередного трофея? От этой мысли сердце забилось в груди ещё быстрее, а к горлу подступил жар.
После того как меня должным образом омыли, причесали и одели в новое роскошное платье, мне подали изысканный и невероятно сытный поздний завтрак. Но кусок не лез в горло после всего пережитого. Покончив с трапезой, я взяла чистый пергамент и оставила для Каллума короткую записку, сообщая, что мне необходимо вернуться в поместье Валериусов. Я твёрдо решила для себя: я не стану скрывать от своей семьи ничего, что связано с Каллумом. Они должны знать правду о наших узах, какой бы пугающей и сложной она ни казалась.
К моему глубокому удивлению, стоило мне сделать лишь шаг за тяжёлые кованые ворота дворца Каллума, как я замерла на каменных ступенях. Прямо у подножия лестницы меня уже поджидала карета с фамильным гербом рода Валериусов.
И на сей раз за мной приехал не Юлиан. Отец явился лично.
Он стоял у дверцы, скрестив руки на груди. Он пристально, твёрдым и пронзительным взглядом окинул меня — ведь я провела ночь в чужой постели и теперь вышла к нему в совершенно других, не принадлежащих мне одеждах. На его суровом, обветренном в жестоких боях лице промелькнула целая гамма сложных, глубоких и болезненных эмоций. Прошло, казалось, несколько вечностей, прежде чем его губы разомкнулись.
— Сначала садись в карету, — глухо и властно произнёс отец, распахивая передо мной дверцу.