Элара Валериус

В ту секунду, когда смертоносная угроза разверзлась прямо перед нами, воспоминания в моей голове вспыхнули снопом беспорядочных искр. Прошлое безжалостно обнажило детали, которые я прежде упускала. В той, прежней жизни, после покушения во время Ночи Иллюминаций Каллум не покидал своих покоев несколько дней.

«...На этом скрытом клинке был редчайший яд. То, что Его Высочество выжил после столь страшного ранения — истинное чудо божье». «Старый, глубоко засевший недуг никуда не делся, он лишь затаился. Рано или поздно тело принца рухнет, как подкошенный замок. Кто знает, сколько ему осталось...» — доносились до меня тогда приглушённые, полные тревоги голоса королевских лекарей, проходивших мимо моих дверей. Помню, как я сидела у окна, молча опуская на колени недочитанную книгу.

А спустя совсем немного времени я своими глазами видела, как Каллум, опираясь на тяжёлую трость, с ленивой, царственной грацией выходил во внутренний двор, чтобы лично вести карательные отряды на конфискацию имущества и поголовное истребление мятежных кланов. Он всё так же сохранял высокомерное, леденящее кровь хладнокровие. Его бледное, точёное лицо не выдавало ни капли усталости или подтачивающей его немощи. Он казался настолько зловещим и некрушимым, словно в этом подлом мире не существовало оружия, способного его остановить.

Но ведь человеческое сердце соткано из живой плоти. Разве бывает на свете по-настоящему бессмертное тело?

Когда я заметила, как кружащаяся в танце артистка с шёлковым карнавальным зонтом незаметно потянулась к потайному механизму в рукояти, во мне из ниоткуда заиграла бешеная, первобытная сила. Повинуясь чистому инстинкту, я рванулась вперёд и всем телом протаранила Каллума, увлекая его за собой на мраморный пол.

Почти одновременно с этим раздался сухой щелчок. Дюжина тончайших, как швейные иглы, серебряных снарядов веером брызнула в воздух и намертво вонзилась в те самые доски, где мгновение назад стоял принц.

Я мёртвой хваткой вцепилась в Каллума, содрогаясь от ужаса. Больше всего на свете я боялась, что, как и в моей прошлой жизни, эти отравленные иглы вопьются ему в плечо.

Внезапно что-то мокрое, липкое и невыносимо горячее капнуло мне прямо на шею. Эта жидкость была настолько обжигающей, что всё моё тело пробила крупная, неудержимая дрожь. Я судорожно подняла руку, коснувшись кожи пальцами. В ярком, торжественном сиянии праздничных свечей багровая кровь на моих ногтях болезненным уколом ударила по глазам.

Я резко вскинула голову, уставившись на Каллума. Из его носа тонкой струйкой медленно вытекала тёмная кровь. Мои зрачки в ужасе расширились, а по спине пробежал ледяной пот.

— Как... как такое возможно? — беззвучно прошептали мои губы.

Я ведь перехватила те отравленные иглы! Я успела! Почему же он всё равно истекает кровью?!

Каллум перехватил мои дрожащие пальцы, бережно, но крепко сжав их в своей ладони. — Не трогай, Элли. Замараешься.

Он абсолютно спокойно поднял свободную руку, небрежным жестом стёр кровь у себя под носом и брезгливо вытер ладонь о шёлковый плащ лежащего рядом трупа заговорщика.

— А я-то, признаться, всё гадал, отчего пламя того шута-огнепоклонника отливало странным синевато-пурпурным оттенком, а дым был таким едким. Теперь куски мозаики сошлись. Ваше Величество Императрица лично подмешала яд в кубок артиста?

Я проследила за его ледяным взглядом, и моё тело мгновенно натянулось, как струна.

В дверях пиршественного зала словно из ниоткуда возникла Императрица-мать Беатрис. За её спиной грозной стеной выстроился незнакомый, зловещий отряд Императорской гвардии. Вот только острия их обнажённых мечей были направлены вовсе не на беснующихся наёмников. Оружие было направлено на Каллума, а остальные гвардейцы уже грубо скручивали тех немногих лордов, кто пытался позвать на помощь. Все прочие гости — те, кто принадлежал к нейтральным домам, — испуганно замерли в гробовом молчании. Те же, кто не боялся, были тайными союзниками, которых Императрица успела переманить на свою сторону.

— Что и говорить, Принц-регент слишком осторожен и хитёр, так что мне пришлось прибегнуть к особым мерам и добавить в питьё огнеглота редкое снадобье, — видя, что ситуация полностью под её контролем, Императрица Беатрис больше не считала нужным притворяться. Она величественно вошла в зал, шурша тяжелыми шлейфами своего расшитого золотыми фениксами одеяния. — Этот порошок совершенно неотличим, когда растворён в вине. Но стоит ему пройти сквозь яростное пламя, как его дым превращается в великолепный, неощутимый яд. Он мгновенно парализует тело и выжигает внутренние органы.

Мой разум затопила ледяная пустота. Этой детали я не знала в своей прошлой жизни! История окончательно сорвалась с петель и неслась в бездну, ускользая из-под моего контроля.

— Блестяще, — Каллум негромко, искренне похлопал в ладоши, восхищаясь чужим коварством. — Даже я вынужден признать, насколько изящно был подан этот яд.

Этот безумец... Как он может улыбаться в такой момент?!

Не ведая, насколько опасна эта отрава, я задушила подступающую к горлу панику и заставила свой голос звучать максимально твёрдо и размеренно: — Королевским особам не пристало марать руки в крови на глазах у подданных. Я умоляю Ваше Величество одуматься и проявить милосердие — хотя бы ради спокойствия малолетнего принца.

Сейчас у меня оставался единственный, призрачный шанс: тянуть время. Тянуть каждую секунду, пока люди Каллума и Императорская гвардия моего брата Юлиана не прорвутся сюда.

Взгляд Императрицы Беатрис медленно переместился на меня. Её лицо по-прежнему казалось удивительно добрым, кротким и мягким, но посреди зала, заполненного блеском смертоносной стали, её спокойные глаза лучились жуткой, замораживающей безмятежностью.

— О, так ты тоже здесь, дитя моё. Это избавляет меня от необходимости искать тебя по всему замку, — Беатрис принялась неторопливо перебирать костяные бусины вервицы в своих руках, мгновенно раскусив мой замысел. — Если ты пытаешься выиграть время, советую не тратить силы попусту. Твой брат Юлиан Валериус вступил в кулуарный сговор с внешними врагами империи. Управляющий Северус уже накрыл его отряд у подножия башни. Мятежника казнят на месте.

Я до боли, чуть не ломая ногти, сжала пальцы.

Раз наёмники из Северных пустошей сумели проникнуть на Ночь Иллюминаций, то мой брат, отвечающий за безопасность праздника, автоматически становился главным виновником. А приписать ему «государственную измену и сговор с убийцами» для Алой Канцелярии было делом пары минут. Императрица Беатрис решила прихлопнуть двух мух одним ударом: уничтожить и Каллума, и весь дом Валериусов. Это был идеальный, дьявольски выверенный план — куда более изощрённый и жестокий, чем Кровавый пир в моих воспоминаниях.

Действие яда становилось всё сильнее. Тело Каллума окончательно онемело и обмякло, он больше не мог удерживать равновесие и начал заваливаться набок. Я судорожно придвинулась ближе, подставляя плечо и перехватывая его падающее, ставшее пугающе тяжёлым тело.

— Каллум... как ты? — в панике прошептала я ему на ухо.

Он посмотрел на меня. В его антрацитовых, бездонно-чёрных глазах всё ещё плясал едва заметный, слабый огонёк. Мне показалось, он отчаянно хотел поднять руку, чтобы коснуться моей щеки, но на полпути его ладонь бессильно рухнула вниз. Я перехватила его безжизненные пальцы, крепко сжимая их в своих руках.

— Будь я на твоем месте, моя любимая госпожа... я бы прямо сейчас отполз от этого несчастного принца как можно дальше и сдался на милость победителей, — Каллум издал тихий, хриплый смешок.

— Замолчи, — выдохнула я, мечтая заткнуть его невыносимый, упрямый рот.

В этот момент двери зала со скрипом отворились, и внутрь вошёл один из гвардейцев-предателей. Преклонив колено, он тяжело доложил: — Ваше Величество, внешняя стража башни полностью разоружена людьми управляющего Северуса. Всё под нашим контролем.

При этих словах моё сердце окончательно рухнуло в тёмную бездну.

— Очистите зал, — без малейшего колебания приказала Императрица Беатрис.

По первому её слову верные принцу телохранители один за другим начали падать на залитый кровью мрамор.

* * *

Валерия Валериус

Тем временем я спешно спускалась по холодным каменным ступеням дворцовой башни, едва сдерживая рвущееся наружу дыхание. Снизу, со стороны крепостных стен, уже доносился пугающий гул взбудораженной толпы — каждая секунда промедления сейчас казалась мне преступлением.

Но едва я выбежала на мощёную площадку у подножия, как чуть не врезалась в человека. Прямо передо мной вырос хрупкий, бледнолицый юноша в ослепительных золотых одеждах, расшитых императорскими узорами.

Это был принц Элиан Рейн. Судя по всему, он только что умудрился тайком сбежать с торжественного пиршества в честь Зимнего карнавала. В его руках покачивался совершенно неуместный в этот зловещий миг, искусно сделанный фонарь в форме забавного тигра. Завидев меня, Элиан восторженно просиял:

— Командир Валерия! А я как раз повсюду ищу вас! Посмотрите только, какой чудесный фонарь…

— Нет времени! — безжалостно оборвала я его на полуслове, даже не взглянув на игрушку.

Тревожная суматоха у подножия стены становилась всё громче — там явно затевалось что-то непоправимое, пахло кровью и заговором. Я резко шагнула в сторону, намереваясь проскочить мимо принца Наксоса и броситься к своим людям, но в самый последний момент замерла как вкопанная.

В моей голове внезапно вспыхнула шальная, отчаянная мысль. Я медленно обернулась и пристально, с головы до ног, окинула Элиана оценивающим взглядом. Его статус и кровное родство с правителем сейчас могли стать нашим единственным спасением.

— Ты можешь прямо сейчас беспрепятственно пройти в Элизийский дворец? — быстро спросила я, сделав к нему шаг.

Принц Наксоса растерянно моргал, но послушно кивнул: — Ну…, разумеется. Я ведь родной племянник Его Величества, стража на входе меня не задержит…

Договорить я ему не дала. Схватив Элиана за роскошный шёлковый рукав, я мёртвой хваткой потащила его за собой, заставив выпустить из рук его драгоценный фонарь.

— Молчи. И не смей ни о чём спрашивать, — процедила я сквозь зубы.

Я буквально летела вперёд, увлекая ошеломлённого принца за собой по тёмным, запутанным переходам замка. Моё сердце колотилось в груди, как безумное, пока я хрипло шептала ему прямо на ходу: — Живее! Веди меня к Императору, немедленно!

* * *

Каллум Рейн

В Восточном зале Ворот Сияния пахло дешёвым пафосом и дорогой кровью.

Со звонким, дребезжащим клекотом окровавленный кинжал упал прямо к ногам Элары. Я скользнул взглядом по тусклой стали, и в моих глазах привычно растёкся багровый полумрак. Этот звук... он услужливо вытащил со дна сознания воспоминания десятилетней давности, которые никогда меня не покидали, оставаясь вечным, неизлечимым кошмаром.

«Из вас двоих — матери и сына — выжить должен только один».

Там, в беспросветной темноте моего детства, раздался вкрадчивый, сочувствующий женский голос: «Убей своего сына, и я позволю тебе уйти».

— Этот клинок кажется тебе знакомым, Каллум? — Императрица-мать Беатрис смотрела на меня сверху вниз.

На её лице застыла маска праведного сострадания, словно она была милосердной богиней, созерцающей предсмертную агонию пойманной в капкан дичи. — Тогда, девять лет назад, когда выбор стоял между твоей жизнью и её собственной, госпожа Алаира ни на секунду не засомневалась. Она лично вонзила это лезвие в твою грудь.

Я почувствовал на себе взгляд Элары. Она смотрела на меня, и в её круглых, распахнутых от ужаса глазах плескалось дикое, невыносимое неверие. О, я прекрасно знал, о чём она сейчас думала. Она вспомнила ту фальшивую сказку, которую я лениво рассказал ей в запертом подвале, пока вокруг нас клубился дурманящий дым Пыльцы Слепого Искушения.

«Старый волк поймал волчицу с волчонком и бросил перед ними кинжал. Он сказал матери: живой останется только один из вас…»

Тогда Элли, наивная и чистая, спросила меня, чем закончилась эта история. Помню, я долго молчал, прежде чем одарить её своей самой издевательской, холодной улыбкой: «Мать волчонка, должно быть, вонзила кинжал в своё собственное сердце. Ведь во всех книжках матери поступают именно так, верно?»

Сейчас, глядя на то, как судорожно вздрагивают её плечи, я почти физически ощутил, как старый узкий шрам у меня на груди отозвался тупой, тянущей болью. Глупая Элли. Я никогда не был ребёнком «из книжки». Моим домом всегда был ад.

— Я дам тебе шанс искупить вину твоей жалкой семьи, — надменный голос Императрицы Беатрис бесцеремонно ворвался в мои мысли. Она использовала ту же самую, старую как мир, дьявольскую тактику. — Убей этого безумного принца, Элара, и я дарую тебе жизнь.

Но Элли не слушала её. Она смотрела только на меня — её покрасневшие, полные слёз глаза лихорадочно сканировали моё лицо. Старая карга Беатрис хотела не просто уничтожить меня. Ей нужно было разорвать мою душу в клочья, заставить меня снова пережить предательство, захлебнуться им... Она упивалась последними мгновениями своего садистского триумфа.

Дыхание Элары стало прерывистым, судорожным. За всём время, что я знал её — врывалась ли она в этот зал с безумным предупреждением, угрожали ли ей мечами мятежники — она ни разу не теряла самообладания так, как сейчас.

Я смотрел на неё в ответ. Мой взор оставался спокойным, как чёрный застывший лёд, но внутри меня, глубоко под кожей, просыпалось нечто тёмное, пульсирующее и злое. Мне было чертовски любопытно: сколько боли и отчаяния должен был пережить тот маленький мальчик девять лет назад, чтобы превратиться в меня? В чудовище, чьё хладнокровие граничит с абсолютной, звенящей жестокостью?

Дрожащие пальцы Элары медленно опустились и сжали рукоять кинжала.

Я полулежал на полу, лениво откинувшись назад, словно всё происходящее было скучной театральной пьесой, и позволил себе мягко, почти нежно улыбнуться ей.

— Если я умру, Элли... ты наконец станешь свободной, — тихо, с хриплым смешком произнёс я, ловя её взгляд. — Но, если твой удар не убьёт меня... обещаю, ты будешь привязана к этому несчастному принцу до конца своих дней. Из жизни в жизнь. На всю оставшуюся вечность.

— Безумец... Ты просто неисправим, — едва слышно, одними лишь дрожащими губами прошептала она в ответ.

Пальцы Элары сжались на рукояти до побелевших костяшек. В её глазах, ещё секунду назад полных слепой паники, вдруг вспыхнула яростная, непреклонная решимость. Она резко вскинула руку и со всей силы, без малейшего колебания, обрушила клинок... прямо в горло гвардейцу, который держал меч у моей шеи!

Это был её ответ. Мне. Миру. Императрице.

Острая сталь с присвистом рассекла холодный воздух над моей головой. Я замер, на мгновение полностью потеряв дар речи. Мой безупречный, просчитанный до мелочей разум дал сбой. Эта хрупкая, глупая, отчаянная девчонка... она стала единственной переменной, которую я не смог предугадать.

Она выбрала меня. Впервые в жизни. Меня не предали. Меня не оставили подыхать.

Раздался громкий лязг. Гвардеец успел среагировать — испуганно вскинул свой палаш, выбивая кинжал из её рук.

— Сейчас! — Элара перехватила ушибленное запястье, отшатнулась на шаг назад и во всё горло закричала: — Каллум! Сколько ещё... ты собираешься притворяться?!

Выбитый из её ладони кинжал, описав дугу, с идеальной точностью опустился прямо в мою раскрытую ладонь. Притворяться? О да, я заставил их поверить, что этот жалкий яд огнепоклонника сумел парализовать моё тело. Я ждал. Я наблюдал.

Одним плавным, размашистым движением я перечеркнул воздух по горизонтали. Двое шагнувших ко мне карателей замерли, их глаза дико округлились, а из перерезанных глоток хлынула тёмная кровь. Они рухнули на колени, как тряпичные куклы с перерезанными верёвочками.

Свист. Знакомый, ни с чём не сравнимый звук — десятки моих тяжёлых, бронебойных стрел распороли ночной воздух прямо за Воротами Сияния. На секунду позже до моих ушей долетел оглушительный треск лопающихся пеньковых канатов. Я мысленно усмехнулся: Бран сработал безупречно.

Сквозь высокие дворцовые арки я увидел, как огромная десятиметровая башня иллюминаций накренилась и с грохотом рухнула. Сотни горящих карнавальных фонарей посыпались вдоль каменных стен, точно сорвавшиеся звёзды, взрываясь снопами искр. Огненные бабочки заплясали на стекле, а снизу донёсся дикий, панический вой испуганной толпы. Даже не глядя на площадь, я в деталях представил, как строй карателей Северуса рассыпался в эту секунду, превращаясь в неуправляемое, охваченное ужасом стадо. Всё шло строго по моему сценарию.

Глухой, рокочущий удар боевых барабанов сотряс стены зала. Мой условный сигнал. Двери разлетелись в щепки, и я краем глаза отметил, как Бран и Ирэ во главе своих штурмовых отрядов лавиной хлынули внутрь, мгновенно принимаясь за методичное выкашивание предателей. Почти сразу же сквозь грохот стали прорвался чересчур громкий, полный благородного пафоса крик Юлиана Валериуса.

— Наёмники в замке! За мной, спасём Его Высочество! — гремел его голос, пока он со своим отрядом яростно прорубал кольцо окружения.

Какая предсказуемая, чистая порода... Вечно эти Валериусы строят из себя праведных спасителей, даже не понимая, что их просто впустили в готовую клетку.

Я перевёл взгляд на Императрицу. Какое упоение — видеть, как её благочестивая маска святоши даёт трещину. Беатрис застыла, её ухоженные пальцы судорожно вцепились в костяные бусины вервицы и замерли. До неё наконец дошло: Северус облажался, мои гончие перебили его людей на внешних постах, а её «идеальный» план только что превратился в братскую могилу для её же солдат.

В этот момент из моего носа снова потекла горячая, солоноватая струйка крови. Я физически чувствовал, как едкий яд огнепоклонника продолжает собирать свою жатву, медленно выжигая мои лёгкие изнутри, но эта пульсирующая боль лишь возвращала мне истинную остроту чувств. Беатрис заметила эту кровь. Она мазнула по моему лицу быстрым, оценивающим взглядом, взвешивая шансы, и решила не искушать судьбу — парализован я или всё ещё могу перерезать ей горло. Поджав хвост и укрывшись за спинами выживших слуг, старая карга поспешно бросилась к западному выходу из зала. Поделом. Её смерть я оставлю себе на десерт.

Элара, видя, что помощь наконец пришла, судорожно выдохнула. Облегчение подкосило её — она начала оседать на пол, словно из её тела разом выкачали все силы. Я перехватил её за талию одной рукой, не позволяя упасть. Мой взгляд скользнул по её бледному лицу, испачканному слезами, и внутри меня заворочалось глухое, непривычное беспокойство, похожее на глухую ярость. Она не должна быть такой. Она не должна плакать из-за меня.

— Убейте всех, — тихо приказал я Брану, вытирая окровавленные пальцы о шёлк.

Затем я наклонился, подхватил Элару под колени и легко поднял её на руки. Шагая прямо по чистым плитам, минуя лужи крови, я направился к выходу из этого проклятого зала. Элара уткнулась лицом в мою грудь, её тонкие пальцы до сих пор мелко и холодно дрожали, цепляясь за мой доспех.

Почувствовав этот её липкий, первобытный страх, я до боли сжал объятия и коснулся губами макушки её головы.

— Всё хорошо, Элли. Теперь всё хорошо, — прошептал я ей в волосы, совершенно игнорируя то, как за моей спиной один за другим распускались кровавые бутоны чужих смертей.

* * *

Из-за внезапного, кровавого хаоса, вспыхнувшего во дворце, на широких крепостных стенах почти не осталось стражи. На смотровых башнях лишь сиротливо покачивались зажжённые фонари, брошенные придворными дамами в их безумной, трусливой спешке.

У Ворот Сияния всё ещё царило суматошное оцепенение. Гвардейцы стояли плотным, настороженным караулом, но стоило мне приблизиться, как их строй испуганно расступился — никто из этих цепных псов не посмел преградить мне путь или сделать хотя бы шаг навстречу.

Ночной ветер сделался невыносимо горьким и леденящим, срывая с крыш замка искры рухнувшей башни, отчего казалось, будто прямо нам на головы с чёрного неба падали умирающие звёзды.

Я бережно донёс Элли до своей кареты. Усадив её на мягкое сиденье, я тут же распахнул свой тяжёлый суконный плащ, укутывая её в него с головой, словно драгоценную добычу, и принялся медленно, успокаивающе поглаживать её хрупкие, мелко вздрагивающие плечи. Мне чертовски не нравилось, что она дрожит.

Кучер, упрямо глядя строго перед собой и боясь повернуться, хрипло спросил: — Куда прикажете ехать, Ваше Высочество?

Я слегка опустил глаза, всматриваясь в бледное лицо Элары, и тихо, почти ласково произнёс: — Как насчёт того, чтобы отвезти мою Элли посмотреть на праздничные карнавальные фонари? М-м? Тебе ведь понравится?

Я ждал, что она успокоится, но её реакция заставила меня нахмуриться. Лицо Элли исказилось от какого-то глубинного, дикого ужаса, словно перед её глазами пронеслись жуткие картины, которых я не видел. Я увидел, как она внезапно начала задыхаться, судорожно и беспомощно хватая ртом леденящий воздух, будто захлёбываясь собственным страхом, пока тонкие пальцы судорожно тянулись к воротнику. Какого чёрта она вспомнила в этот момент?

Вместо ответа Элара мёртвой хваткой вцепилась в мой окровавленный воротник. Её пальцы отчаянно дрожали, но держали крепко.

— Немедленно позови королевского лекаря... — выдавила она из себя, и её голос сорвался от подступающей паники. — Нужно вывести яд. Немедленно!

Я не удержался от тихого, хриплого смешка. Перехватив её ледяную ладонь, я сжал её в своих пальцах, пытаясь поделиться остатками тепла.

— Глупая девочка. Меня пичкали разной отравой с самого младенчества, моё тело давно привыкло к подобным вещам. Моя кровь — сама по себе яд, Элли. Эта жалкая доза в кубке огнеглота меня не убьёт.

— Позови. Королевского. Лекаря! — упрямо выдохнула она, резко вскинув голову.

Элли смотрела на меня в упор, чеканя каждое слово с такой неистовой, яростной решимостью, что её покрасневшие от слёз глаза буквально жгли мне кожу. В её взгляде не было страха передо мной — в нём была лишь слепая, безумная потребность защитить меня от смерти. И это её упрямство заставило моё ледяное сердце пропустить удар.

Её звонкий, властный голос разнёсся по затихшей карете и наверняка вылетел наружу — сквозь тонкие стенки я почти физически ощутил, как кучер невольно вздрогнул от испуга.

Ещё бы ему не дрожать. С тех пор как я пришёл к власти, подминая под себя Империю Остерия своим холодным расчётом и изощрённой жестокостью, кто вообще смел разговаривать со мной в подобном тоне? Моё имя заставляло бледнеть сильнейших мужей этого королевства. А эта девчонка... она отчитывала меня так, будто имела на это полное право. Действительно, избалованная, несносная Элли. Моя Элли.

Вместо злости внутри меня разлилось странное, почти ласковое тепло. Я медленно наклонился к ней и коснулся губами яркой отметины в форме цветка на её лбу — ритуального знака, который так шёл её чистой коже. Поцеловав её, я чуть отстранился и, повысив голос, спокойно скомандовал в сторону запертой двери:

— Возвращаемся в поместье. И немедленно приведите ко мне лекаря.

* * *

Евнух Северус

Холодная сталь зловеще звякнула у самого моего уха. Клинок Юлиана Валериуса со свистом рассёк морозный воздух, сбивая с моей головы высокую бархатную шапку управляющего. Мои растрёпанные, слегка вьющиеся волосы — проклятое клеймо уроженца Северных пустошей — тяжёлой волной рассыпались по плечам. Я почувствовал, как моё мертвенно-бледное лицо исказилось от бешеного прилива крови. В этот миг во мне горел не страх перед поражением. Во мне полыхал чистый, первобытный, копившийся годами гнев.

Я знал, что дело дрянь. Там, внизу, каратели Алой Канцелярии трусливо сдавались под натиском штурмовиков Каллума, ведь старая карга Беатрис окончательно потеряла контроль над пиршественным залом. Без её слепого покровительства моя власть для этих столичных гнид в мгновение ока стала «незаконной». Несколько десятков гвардейцев, ещё секунду назад заглядывающих мне в рот, теперь пятились, позорно теряя присутствие духа. Со мной на этой стене оставалась лишь горстка таких же, как я, искалеченных, безродных прислужников — моих верных братьев-Отсечённых. Но мне было плевать на замок, плевать на корону. Мне нужна была только кровь Валериусов.

Юлиан навёл остриё своего верного меча прямо мне в грудь. Его породистое, сытое лицо кривилось от благородного высокомерия:

— Семь великих кланов Северных пустошей были стёрты с лица земли ещё в годы моей юности. Зачем ты, жалкий осколок прошлого, снова сеешь здесь хаос и проливаешь кровь?

О, как же мне хотелось содрать эту спесивую мину с его лица! Мой смех сорвался на свистящий, леденящий хрип, обнажая всю мою застарелую ненависть:

— Если бы ты своими глазами видел, как твоего отца замертво срубают с коня на окровавленную траву... Если бы тебя, многообещающего сына великого генерала, в один позорный день швырнули на разделочный стол палачей, превратив в Отсечённого раба на побегушках у дворцовой челяди... неужели ты давал бы себе сейчас такие же слащавые, праведные советы?

Ночь вокруг нас дышала ледяным ветром Остерхольда, она была чернее пролитых чернил. Я медленно, вызывающе поправил упавшие на глаза пряди, упиваясь тем, как сузились зрачки моего врага.

— Твой отец, генерал Дамиан Валериус, вымостил себе дорогу к славе, должностям и титулам трупами моего народа. Он лично вонзил клинок в сердце моего родителя! А теперь его изнеженное отродье стоит передо мной и имеет наглость вопрошать «почему»? Какое поразительное, истинно аристократическое лицемерие.

Юлиан судорожно стиснул зубы, его холёные брови сошлись на переносице:

— В те годы мой отец лишь исполнял священный приказ Империи — защищать рубежи и гнать врага на север. Если бы ваши вожди не подослали отравленных дев, чтобы лишить жизни покойного Императора Сонима, разве обрушилась бы на ваши племена эта карающая буря?

Причина и следствие! Мой гнев на секунду смешался с удушающей, застарелой горечью. Маска вечного, услужливого шута, которую я при дворе носил годами, окончательно сползла, обнажая моё изуродованное, кровоточащее нутро.

— У всего есть причина и следствие, щенок! И я лишь возвращаю долги. Я мщу за свой уничтоженный, преданный род. Что в этом предрассудительного? Прошлой осенью, во время вашей хваленой экспедиции на север, всё твоё проклятое семейство Валериусов должно было сгнить в промёрзших приграничных степях. Я лично приготовил для вас ту братскую могилу, и лишь нелепая случайность уберегла вас от моей засады!

И тут за его спиной раздался тяжкий, прерывистый кашель. Тяжёлые окованные двери галереи распахнулись. На залитый блёклым светом помост вывалился старый Император Октавиан Рейн, тяжело опираясь на руки принца Элиана Наксоса и этой пронырливой девки, Валерии. Старик был настолько напуган бунтом, что даже не успел причесать свои растрёпанные седые волосы. Глаза государя, помутневшие от возраста и недугов, дико округлились от ужаса, когда слова моей исповеди долетели до его ушей.

— Бунтовщики! Повсюду проклятые бунтовщики! — закричал он, заходясь в немощном, хрипящем лае.

О да, старик. Твой верный пёс, глава тайной канцелярии, которому ты безраздельно доверял самые грязные, кровавые секреты империи, оказался выжившим выродком вражеского генерала, годами точившим нож у самого твоего горла. Если бы девчонка Валериус не притащила тебя сюда, ты бы до самой смерти оставался в неведении, лаская руку своего будущего палача.

Мои глаза сузились, впиваясь в торжествующее лицо Юлиана. Тварь... До меня наконец дошло. Этот праведный ублюдок и не собирался соревноваться со мной в честном фехтовании. Наш поединок, его пафосные, громкие расспросы — всё это было лишь грёбаной уловкой, чтобы потянуть время! Он намеренно заставил меня захлебываться собственной правдой прямо перед ушами приковылявшего Императора, чтобы раз и навсегда очистить имя своего дома от клейма «изменников».

Но на моём лице вопреки всему снова расцвела безумная, пугающая улыбка. Поражение нужно принимать с высоко поднятой головой.

— Признаю, Валериус... В этой маленькой игре я проиграл тебе. Но у меня нет ни капли сожалений.

Я вскинул обе руки вверх, делая стремительный шаг назад. Моя спина врезалась в резные каменные перила крепостной стены. Одним резким, неуловимым движением я взлетел на ограждение и, прежде чем Юлиан успел выбросить вперёд свой клинок, камнем ринулся назад — прямо в чернеющую бездну под башней.

Ветер оглушительно свистнул в ушах. Я не собирался подыхать здесь ради забавы толпы. Моё изломанное, годами тренируемое в застенках тело двигалось на чистых, звериных рефлексах. В падении я умудрился скоординировать корпус и мёртвой хваткой вцепился в переплетённые пеньковые канаты, оставшиеся от рухнувшей башни иллюминаций. Веревки натянулись, с противным скрипом погасив страшную силу удара, и я кубарем покатился по холодной земле.

Двое имперских гвардейцев у подножия башни даже не успели сообразить, что за чертовщина свалилась им на головы — точными, отточенными ударами скрытых клинков я перерезал им глотки быстрее, чем они успели издать хоть звук. Из ночной тени мгновенно выросли мои верные сообщники. Подхватив меня под руки, они помогли мне раствориться в паникующей, бегущей во все стороны карнавальной толпе. Остерхольд велик, а моя месть дому Валериусов ещё далеко не окончена.

* * *

Каллум Рейн

Мои гончие сработали расторопно. К тому моменту, когда мы вернулись в поместье, во внутреннем дворике нас уже дожидался лекарь — старый мастер снадобий с уродливым, наполовину обожжённым лицом.

В моём мрачном доме не было места разноцветным праздничным фонарям. Единственным источником света в просторном зале служили массивные напольные подсвечники в виде переплетённых ветвей, чьё пламя тускло дрожало, отбрасывая на стены длинные, зловещие тени.

Старик-лекарь пришёл подготовленным. Едва прикоснувшись к моему запястью и изучив симптомы, он лениво, с привычным безразличием изрёк: — Хотя этот яд огнепоклонников невероятно свиреп, благодаря особому пагубному устройству вашего тела, Ваше Высочество, и тому, что вы вдохнули лишь самую малость, сейчас вашей жизни ничего не угрожает.

С этими словами мастер извлёк из потайного кармана две круглые чёрные пилюли и протянул их мне.

Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять — эта дрянь горькая настолько, что способна выжечь язык. Моя Элара, испуганно вскинув глаза, уже потянулась к кувшину, чтобы налить воды и помочь мне принять лекарство. Но я лишь тихо усмехнулся. Перехватив пилюли, я без тени сомнения швырнул их прямо в рот и принялся медленно, с наслаждением разжевывать. Горечь, от которой у обычного человека онемели бы челюсти, для меня была привычна и даже приятна, словно изысканное лакомство или праздничная сласть. Я упивался этой болью, ведь она доказывала, что я всё ещё жив.

Прошло совсем немного времени как я почувствовал знакомый спазм. Не меняя выражения лица, я поднёс ладонь к губам и глухо закашлялся, выплёвывая на бледную кожу сгусток тёмной, застоявшейся крови. В ту же секунду из моей ноздри скользнула тонкая алая нить.

Я увидел, как Элара внезапно начала задыхаться от глубинного ужаса, судорожно хватая ртом воздух. Её глаза расширились от подступившей паники: — Почему ты всё ещё харкаешь кровью?! Что происходит?!

— Не бойтесь, юная леди, — сухо отозвался лекарь, даже не повернув головы. — Это хорошо. Отравленная кровь должна выйти наружу, иначе она сожжёт его изнутри.

Старик быстро набросал на клочке пергамента рецепт, протянул его мне и добавил: — Принимать дважды в день в течение седмицы. А теперь позвольте откланяться. Сразу после этой безумной ночи я покидаю столицу, чтобы затеряться среди четырёх морей. Надеюсь, вы будете беречь себя, Ваше Высочество. Даже тело, невосприимчивое к сотне ядов, не способно вечно выдерживать такие безумные игры со смертью.

Он не стал задерживаться. Подхватив свой тяжёлый дорожный сундучок, лекарь коротко поклонился и исчез в темноте. Слуга молча забрал рецепт и поспешил на кухню, чтобы разжечь огонь для отвара. Мы остались одни. Тишину огромного пустого зала нарушало лишь прерывистое, удушливое дыхание Элары. Она едва сдерживала всхлипы.

— Почему ты плачешь? — тихо спросил я.

Я бережно притянул её к себе, усаживая на свои колени, и осторожно, почти невесомо коснулся её щеки, стирая горячую слезу подушечкой большого пальца. Внутри меня бушевало привычное, тёмное безумие, но рядом с ней оно превращалось в благоговейный трепет.

— У меня есть лишь одна ты, моя драгоценная госпожа... Моя Элли. Если ты заболеешь или сойдёшь со ума от этих слёз, то даже если я умру десять тысяч раз в самых страшных муках, это не искупит твоих страданий. Моя жизнь не стоит и одной твоей слезинки.

Элара держалась изо всех сил всю эту проклятую дорогу от дворца. Но сейчас, глядя на свежую кровь, размазанную по моим губам, она окончательно сломалась. Потоки слёз хлынули из её глаз безудержной лавиной. Она судорожно рванула широкий рукав своего платья, упрямо принимаясь вытирать мои губы от крови, и хрипло, сквозь рыдания, выдохнула: — Но ведь... ведь у меня тоже есть только один ты. Мой единственный, безумный Каллум.

Я замер, преданно и безмолвно вглядываясь в её заплаканное лицо.

Дрожащее пламя свечей ярко озаряло её силуэт. В эту самую секунду глубокая, сочащаяся гноем рана в моём изуродованном сердце — та самая пустота, которую я безуспешно пытался заполнить всю свою сознательную жизнь — вдруг начала затягиваться. Её слова, точно жидкое, исцеляющее тепло, медленно заполняли мою истерзанную душу.

* * *

Элара Валериус

Он улыбнулся. Эта улыбка, проступившая сквозь алую кровь на его чувственных, бледных губах, выглядела дико, зловеще и завораживающе красиво — так смотрят лишь прекрасные, но опасные тёмные существа. В его антрацитовых глазах полыхнуло то самое пугающее, безумное обожание, которое граничило с абсолютной одержимостью. Каллум словно не чувствовал отравляющей его боли — он упивался моей паникой и моим страхом за него.

— Знаешь что, Элли? — тихо прошептал он, едва касаясь своим лбом моего лба, прямо в том месте, где на коже горела моя яркая отметина в форме цветка.

Он нежно прижался кончиком своего носа к моему носу, улавливая моё прерывистое, горячее дыхание. От него пахло железом и горьким ядом, но его руки держали меня крепко, как величайшую святыню. Ловя мои слёзы своими ресницами, Каллум тихо, словно в священном бреду, добавил:

— Я невероятно счастлив этой ночью. Моя госпожа наконец-то плачет обо мне.

В его затихающем голосе сквозило болезненное, почти порочное удовлетворение — словно он подверг себя жестоким пыткам лишь ради того, чтобы наконец обрести бесценное сокровище.

Тысячи слов застревали у меня в горле, но, глядя на его умиротворённое лицо, я наконец позволила своему напряжённому телу обмякнуть. К счастью, после этих горьких пилюль у Каллума действительно перестала идти кровь из носа.

Он сбросил пропитанные кровью одежды и опустился в бурлящую, исходящую густым паром купальню. Постепенно его мертвенно-бледная кожа начала возвращать себе лёгкий румянец живого человека. Спустя некоторое время он с шумным плеском поднялся. Капли воды скользили по его безупречному, пугающе красивому телу, пока он уверенно шагал по мокрому мраморному полу. Я к тому времени уже сбросила туфли и чулки, устроившись на кушетке, и когда передо мной внезапно предстал весь его точёный силуэт — узкая талия, длинные мускулистые ноги и крепкая грудь, — моё сердце пропустило яростный удар. Я инстинктивно отвернулась, пряча вспыхнувшее лицо, и, поджав губы, тихо спросила:

— Ты ведь знал, что Императрица-мать Беатрис собирается отравить тебя?

Каллум небрежно набросил на плечи тяжёлый чёрный халат, скрывая свою наготу, и опустился в кресло напротив меня.

— Чтобы поймать крупную рыбу, моя госпожа, нужно самому стать наживкой, — он легкомысленно усмехнулся, заметив, как сошлись мои брови. — В любом случае, я бы не сдох.

— Если ты бессмертен, это, по-твоему, значит, что никто не будет за тебя бояться? — я яростно взглянула на него, всё ещё содрогаясь от пережитого ужаса. — Если ты всё просчитал заранее, почему не отдал приказ раньше? Ты ведь мог покончить с этим в одно мгновение!

Тёмные влажные волосы Каллума рассыпались по плечам, а тонкий шёлк халата делал его лицо пугающе, призрачно бледным. Он откинулся на спинку кресла, на мгновение задумался, а затем тихо произнёс:

— Потому что я хотел, чтобы Элли обо мне плакала.

Я замерла, не веря собственным ушам. Этот безумец... Его израненный разум выдал логику, от которой кровь стыла в жилах. Он посчитал, что, если покажется достаточно жалким и умирающим, моё мягкое сердце дрогнет, и я никогда не посмею оставить его. Но увидев мои настоящие слёзы, увидев, как я без раздумий бросилась на врага с кинжалом... в итоге испугался он сам.

— Только ради этого? — прошептала я.

Каллум промолчал, лишь медленно протянул ко мне руку, умоляя о касании. Но я уклонилась, упрямо глядя ему в глаза.

— Ты поставил на кон собственную жизнь... только ради этой глупости?

Во мне закипал праведный гнев. Меня до глубины души возмущало то, с каким леденящим пренебрежением он относился к собственному телу. Похоже, заметив моё искреннее раздражение, Каллум резко притих.

В тишине купальни раздавался лишь мерный, гулкий стук капель, падающих с края чаши в воду и пускающих по поверхности слабые круги. Прошло много времени — так много, что я уже не надеялась услышать ответ, когда его бледные чувственные губы слегка приоткрылись:

— Та женщина... она искренне ненавидела меня. В тот день, когда она бежала из дворца...

Он оборвал фразу на полуслове и плотно сжал губы.

Я ошеломленно замерла, прежде чем до меня дошло: «той женщиной», о которой он говорил с такой глухой, леденящей отстранённостью, была его родная мать, госпожа Алаира. Это была самая страшная, сочащаяся кровью тайна, зарытая на самом дне его сердца. В моей прошлой жизни он предпочёл бы сжечь дотла и стереть из истории всё, что было связано с Алаирой, лишь бы никогда не упоминать её имени. И сейчас я интуитивно почувствовала: вся его безумная одержимость, вся его извращённая жестокость брали начало именно здесь, в этой тёмной тайне.

Моё раздражение мгновенно рассеялось, оставив после себя лишь щемящую, удушающую тоску. Я долго смотрела на него, и видя, что он больше не проронит ни слова, тихо, глухо спросила:

— Каллум... Могу я прислониться к тебе?

Он вскинул глаза и встретился со мной взглядом. Его губы, до этого сжатые в тонкую линию, чуть дрогнули, приподнявшись в едва заметной улыбке, и он машинально постучал пальцем по колену.

Я поднялась с кушетки, придерживая полы своего лавандового платья, мягко опустилась к нему на колени и уткнулась головой в его плечо. Каллум ничего не сказал. Он лишь низко опустил голову, нежно утыкаясь носом в мой висок, и крепко, собственнически замкнул объятия. Я позволила ему спрятать лицо в изгибе моей шеи, понимая, что в эту секунду именно этому безумному чудовищу, только что сыгравшему в кости со смертью, жизненно необходима была опора.

— В детстве я росла очень болезненным ребёнком, — негромко заговорила я, пытаясь рассеять этот удушающий морок, и слабо улыбнулась своим воспоминаниям. — Поэтому моя матушка отдавала мне все свои силы. Она сама учила меня говорить и читать, шила для меня наряды и часами расчёсывала мои волосы. В моих глазах она всегда была самой нежной и любящей матерью на свете.

— Вот как? — низкий, глухой голос Каллума раздался у самого моего уха, заставив вздрогнуть. — А та женщина, моя мать, когда я появился на свет, ни разу не взглянула на меня. Единственное, что она во мне видела — это текущую в моих жилах кровь убийцы её законного мужа.

Я ещё сильнее прижалась к его груди, а мой голос опустился до шёпота:

— Моё детское имя, Элли... матушка вымолила его для меня в Храме Богини Милосердия Эларии. Она верила, что это имя защитит меня, и я буду в полной безопасности из года в год.

— Моё детское имя? Что ж, у меня оно тоже было, — Каллум издал короткий, пустой смешок. — «Маленькое отродье», «выродок»... Хотя чаще всего она брезговала называть меня хоть как-то.

Я крепко обвила руками его талию, чувствуя, как к горлу подступает невыносимый ком. Я просто не могла продолжать этот разговор.

Возможно, потому что плотина была прорвана, а может, мягкое тепло моих объятий показалось ему слишком убаюкивающим, но Каллум неожиданно продолжил сам, без моих расспросов.

— Та женщина мнила себя утончённой, благородной натурой, но на деле была жалкой и трусливой. У неё не хватало сил смириться со своей участью, но и духа лишить себя жизни тоже не доставало. Поэтому она жила в вечной, бесконечной агонии...

Его голос звучал удивительно мягко и ровно, словно он пересказывал чужую, давно забытую легенду. Он говорил, что давным-давно её насильно забрал злейший враг. Этот человек умудрился подделать её документы, изменить имя и ввести в замок под видом новой фаворитки, но её рассудок не выдержал пыток, и она сошла с ума от затяжной истерии. Она часами сидела, уставившись в пустоту, крича от боли, и со временем даже её похититель потерял к ней всякий интерес.

Держать при дворе безумную наложницу было позорным клеймом, особенно учитывая, что лишившаяся ума женщина когда-то приходилась ему невесткой. Боясь, что его образ мудрого и могущественного владыки будет очернён, её личный палач просто заколотил двери её покоев, навсегда запретив кому-либо входить или выходить оттуда.

В Холодном дворце, как глухо рассказывал мне Каллум, единственным утешением госпожи Алаиры было истязание собственного сына. Ей казалось, будто лишь причиняя невыносимую боль своему ребёнку, она могла получить мгновенное, призрачное облегчение. Дни складывались в мучительные годы, и постепенно даже почивший Император Соним напрочь позабыл о существовании этого бастарда.

Пока однажды глубокой ночью двое слуг-Отсечённых из Дворца Непорочной Луны не пришли тайно избавляться от трупов у высохшего колодца на задворках Холодного дворца. Они сжигали страшные улики, но Алаира выследила их из-за каменной стены. Убитыми оказались несчастные фрейлины, принимавшие роды у Императрицы Беатрис; их жестоко придушили, чтобы заставить замолчать навсегда накануне их отбытия из замка. Прямо у колодца остался лежать обгоревший обрывок медицинских записей королевского лекаря, который огонь не успел уничтожить до конца. Так госпожа Алаира узнала шокирующую тайну — тайну, способную сокрушить саму Императрицу-мать, но одновременно несущую смертельную угрозу для неё самой.

— Когда она забрала тебя из замка в тот год, она пыталась спасти тебя от опасности? — мой голос прозвучал натянуто, как струна, готовая вот-вот лопнуть от невыносимого напряжения.

— И да, и нет, — Каллум лениво перебирал ладонью мои распущенные волосы, подперев голову другой рукой. Он говорил медленно, пробуя слова на вкус: — Её безумный разум действительно жаждал вырваться из дворцовых стен, но у неё не было ни малейшего намерения брать меня с собой. Я ведь уже говорил тебе, Элли... она всей душой ненавидела проклятую, нечистую кровь своего насильника, текущую в моих жилах.

Я хранила мёртвое молчание, боясь прервать его исповедь.

— Прежние соратники её первого покойного мужа с огромным трудом вышли с ней на связь. Они поклялись помочь ей бежать из Остерхольда, увезти далеко-далеко. На радостях она впервые в жизни лично приготовила для меня сладкий отвар. Представляешь? Она никогда до этого не варила для меня супов. Ласково уверяла, что отныне всё изменится, что она будет любить меня вечно... баюкала меня, заставляя выпить всё до последней капли и поскорее уснуть.

Каллум закрыл свои тёмные глаза и хрипло, зловеще рассмеялся. Её первая забота оказалась фальшивкой.

— В том отваре было снотворное зелье — «Пыльца северного мака». Та самая отрава, которую ты когда-то так отчаянно пыталась отыскать в «Обители Желаний».

Моё сердце болезненно пропустило удар. Самый первый обман, с которым столкнулся этот маленький мальчик, пришёл от его собственной матери. Самый первый яд, который едва не усыпил его навечно.

— Но она не учла одного, — Каллум открыл глаза, и в них блеснул опасный, хищный огонёк. — С самого младенчества меня силой и хитростью пичкали столькими ядами, что моё проклятое тело давно приучилось выживать. Снотворное почти не подействовало. Я смутно пришёл в себя глубокой ночью. Её идеальный план побега рухнул, у неё просто не оставалось выбора — ей пришлось тащить полусонного ублюдка за собой.

На этом моменте Каллум снова издал короткий, леденящий смешок. В этом звуке сквозила страшная смесь глумления над собственной участью и едкой, ядовитой иронии.

— Какая же она была дура. Неужели сумасшедшая калека, годами гнившая в безвестности Холодного дворца, стоила того, чтобы ради неё рисковали жизнями благородные воины? Мы едва успели добраться до полуразрушенного заброшенного храма за чертой Остерхольда, а там нас уже поджидала ловушка. Императрица Беатрис и её личные гвардейцы явились туда, чтобы с пафосом «покарать изменников и прелюбодеев».

Антрацитовые глаза Каллума сузились, подёрнувшись ледяной коркой, и он процедил: — А что случилось дальше, Элли....

Это была безупречно расставленная западня. Беатрис попросту перекупила старых соратников госпожи Алаиры, чтобы раз и навсегда законно и красиво избавиться от соперницы. Разрушенный маленький храм, растрескавшаяся, покрытая пятнами мха каменная статуя Богини Милосердия Эларии... Непроглядная, морозная ночь, и ни единой живой души, готовой прийти на спасение. Ходили слухи, что Императрица Беатрис не могла иметь собственных детей, но испытывала извращённое, садистское наслаждение, уничтожая остатки материнского инстинкта в других. Она с глумливой улыбкой швырнула под ноги матери и сына этот проклятый кинжал, заставляя сделать выбор.

— Та несчастная женщина даже не догадывалась, что люди, на которых она возлагала все свои надежды, давно продали её с потрохами. Ей казалось, что долгожданная свобода находится на расстоянии вытянутой руки. Она посмотрела на меня, захлёбываясь слёзами, и прошептала: «Прости»...

— Каллум... — моё сердце пронзила такая невыносимая, острая боль, словно стальное лезвие вошло прямо в мою грудь. Я не могла, у меня не было сил слушать это дальше.

— Когда кинжал впервые пронзил мою плоть, я услышал противный, мокрый хлюпающий звук. А затем пришла боль — чистая, концентрированная, в тысячи раз сильнее любых ударов кнута, что я получал до этого, — Каллум вспоминал всё это самым ровным, леденящим душу тоном, словно рассказывал о погоде за окном. — А когда крови вытекло слишком много, я постепенно перестал чувствовать хоть что-то. Остались только бесконечная тьма и парализующий холод.

— Прошу тебя, замолчи... не надо... — слёзы душили меня, перехватывая горло.

— Но та женщина была поистине наивной дурой. Разве Беатрис, зная, что Алаира хранит её самый грязный секрет, оставила бы её в живых? Наверное, из-за действия «Пыльцы северного мака» в моей крови, или потому что её ладони слишком сильно тряслись от ужаса и удар прошёл мимо сердца... когда я очнулся, я всё ещё лежал на холодном полу того разрушенного храма. А она корчилась рядом со мной. Сволочь Беатрис отравила её призрачным ядом «Смертного Извива». Тело несчастной содрогалось в диких, неестественных конвульсиях, а чёрная кровь хлестала из всех отверстий на лице.

Яд «Смертного Извива»... Мне приходилось слышать о нём. Страшное проклятие алхимиков. Жертва не умирает мгновенно — она бьётся в неописуемой, адской агонии целые сутки, пока её мышцы разрываются, а кости ломаются, превращая человека в уродливое, вывернутое наизнанку чудовище.

Каллум тихо добавил, что некогда прекрасное лицо госпожи Алаиры менялось до неузнаваемости, её тело ломало судорогой, но налитые кровью глаза смотрели на него, не мигая. Она беззвучно, из последних сил умоляла своего покалеченного, истекающего кровью сына подарить ей быструю, милосердную смерть. И тогда маленький мальчик, сам едва живой от её собственного удара, шатаясь и захлёбываясь слезами, вонзил этот несчастный кинжал в её бьющееся в конвульсиях тело. Она наконец затихла.

Одна-единственная слеза скатилась из уголка её глаза, теряясь в спутанных волосах на виске. И никто в этом подлунном мире так и не узнал, по ком была пролита эта последняя капля.

— В тот самый первый раз, когда я отнял чужую жизнь, я даже не запомнил, каково это на вкус. Я помню лишь одно, Элли: горячая кровь моей матери брызнула мне прямо в глаза. И всё вокруг — и старый алтарь, и бледный лик луны в небесах — навсегда окрасилось в безупречно чистый, багровый цвет...

— Прекрати! — я из последних сил рванулась вперёд, до боли сжимая Каллума в своих объятиях. Мой голос отчаянно дрожал, срываясь на глухой, испуганный крик. — Хватит, Каллум. Умоляю, остановись.

Он молча принялся медленно, успокаивающе поглаживать мои шёлковые волосы. Затем осторожно перехватил мою дрожащую ладонь и, скользнув под распахнутый воротник своего чёрного халата, прижал мои пальцы к левой стороне своей груди. К самому сердцу.

Его антрацитовые глаза казались бездонными омутами, пока он заставлял меня медленно поглаживать этот узкий, бледный старый шрам.

— Сюда вошёл её клинок, — его глубокий голос вибрировал в моей ладони. — И умирая, та женщина прошептала мне вслед, что такое чудовище, как я, никто и никогда во всей вселенной не сможет полюбить.

Такое абстрактное, чистое понятие как «любовь» было слишком чуждым и невозможным для его искалеченного разума. Ему не нужны были клятвы верности — Каллуму было достаточно, чтобы я вечно оставалась привязанной к его безумию, не имея ни единого шанса вырваться. Это была его собственная, тёмная, собственническая манера любить.

— Ты дурак? Скажи мне, Каллум, ты совсем дурак?! — я подняла на него свои заплаканные, горящие глаза, чувствуя, как слёзы нещадно обжигают кожу. — Что ты пытаешься мне доказать этим безумием? Неужели твой израненный разум до сих пор не способен почувствовать то, что я испытываю к тебе?!

Каллум опустил голову и молча, с неистовой, сокрушительной силой сжал меня в объятиях. Он почувствовал это уже давно. Моё тепло медленно грело его промёрзшую до основания душу. Ведь никто другой во всём этом жестоком мире не стал бы так глупо и отчаянно заносить над ним кинжал, пытаясь «защитить» Безумного Регента.

Ощутив всю отчаянную, судорожную мощь его рук, я крепко сжала губы, обхватила его красивое, призрачно-бледное лицо ладонями и заглянула прямо в потемневшие глаза. А затем медленно наклонилась к нему. Моё мягкое, горячее дыхание скользнуло по его шее, огладило острый кадык, ключицы и, наконец, я запечатлела нежный, долгий поцелуй прямо на старом шраме над его сердцем.

Его расслабленное тело мгновенно превратилось в натянутую тетиву. Каллум опасно прищурился, а его дыхание стало хриплым и собственническим: — Элли... что ты творишь?

— Люблю тебя.

* * *

Каллум Рейн

Сквозь влажную пелену её слёз и густой, поднимающийся от купальни пар ритуальная отметина в форме цветка на лбу моей Элли вдруг вспыхнула алым, колдовским огнём. В эту секунду её лицо казалось прекраснее, пленительнее и соблазнительнее всех карнавальных огней Остерхольда, что мне доводилось видеть. Упираясь ладонями в мою крепкую грудь, она медленно, шаг за шагом, прижималась губами к каждому моему старому шраму, бережно выцеловывая мою многолетнюю боль, мои детские кошмары и проклятие той женщины.

Я замер, поражённый до самой глубины своей израненной души. Моё напускное безразличие, мой безупречный контроль и вечный цинизм Безумного Регента снова дали сокрушительный, непоправимый сбой перед этой хрупкой девчонкой. Но уже в следующее мгновение в моих тёмных глазах расцвела пугающая, безумная улыбка обожания. Моя ладонь скользнула с её талии ниже, рывком приподнимая её тело и заставляя прижаться ко мне ещё плотнее, так, чтобы между нами не осталось даже воздуха, чтобы мы практически слились воедино.

— Мало, — процедил я сквозь зубы, больно, почти до хруста ухватив её за подбородок и заставляя запрокинуть голову. — Люби меня сильнее.

Элли лишь часто захлопала глазами, сбрасывая остатки слёз с ресниц, и без малейших колебаний поцеловала кончик моего носа, а затем опустилась ниже, впиваясь своими мягкими, благоухающими губами в мои испачканные свежей кровью губы. Я медленно прикрыл глаза, пряча вскипевшую в них первобытную, штормовую тьму. Я покорно приоткрыл губы, полностью отдаваясь во власть своей маленькой госпожи и позволяя ей нежно делать с моей истерзанной душой всё, что она пожелает.