Элара Валериус
Поскольку наступил Канун Зимнего Фестиваля, последние несколько дней я послушно и честно оставалась в родовом поместье Валериусов, проводя всё своё время с отцом, матерью, братом и сестрой.
Моя невестка Сесилия была уже на втором месяце беременности. Благодаря этому благословению небес атмосфера праздника в нашем доме стала ещё более оживлённой, шумной и радостной, чем в прошлые месяцы.
Внутренний двор сиял от обилия ярких праздничных фонарей, точно благословенным днём, а в тёмном ночном небе с оглушительным треском один за другим рассыпались разноцветные огни фейерверков. Глядя на эту роскошь, я против воли вспомнила, как ровно год назад в это же самое время Каллум пил горячее вино со жгучими зимними пряностями. Я так отчётливо помнила его раскрасневшиеся, влажные от хмеля губы и тихий, проникновенный голос, произнёсший тогда: «Леди Элара — единственный человек во всём белом свете, кто относится ко мне по-настоящему хорошо»...
На мои губы сама собой набежала лёгкая, грустная улыбка. Мне стало безумно интересно, как именно Каллум проводит этот Зимний Фестиваль в своей огромной, пустующей резиденции Принца-регента?
Наверняка там нет ни праздничных вечнозелёных венков на дверях, ни тёплых зимних свечей. В этом исполинском, величественном замке он вечно жил один, словно заживо погребённый в холодном и безмолвном склепе.
Стоило мне об этом подумать, как моя слабая улыбка угасла. Я подняла руку, задумчиво коснувшись изящной серебряной шпильки с багровым камнем в моих волосах, и из моей груди вырвался тихий, полный тоски вздох.
После долгой праздничной ночи я наконец соизволила принять горячую ванну, переоделась в тонкую ночную сорочку и, сладко зевая на ходу, направилась к своей постели.
Тяжёлые внутренние гардины в спальне уже были опущены, а преданные горничные заранее взбили подушки и подготовили постель ко сну. Ни о чём не подозревая, я привычным жестом приподняла край балдахина и опустилась на матрас.
Но вместо мягких перин я внезапно рухнула прямо в чьи-то невыносимо горячие, жёсткие и крепкие объятия. От неожиданности у меня едва душа в пятки не ушла!
Не успела я даже издать испуганный вопль, как чья-то широкая ладонь сзади собственническим жестом намертво зажала мне рот.
Каллум железной хваткой прижал меня к своему телу, и у самого моего уха раздался его тихий, опасно смеющийся голос:
— Тише, Элли. Будь паинькой. Иначе этот принц не понесёт ответственности, если на твои крики сюда сбежится вся стража поместья.
Моё сердце бешено колотилось в груди. Лишь спустя несколько мучительных мгновений я наконец заставила себя расслабиться в его руках. Аккуратно потянув его ладонь вниз, я развернулась в его объятиях и возмущённо прошептала:
— Как ты здесь оказался?! И почему так поздно?
— Я как раз занимался конфискацией имущества у одного нерадивого изменника неподалёку. Проезжал мимо этих до боли знакомых стен и вдруг отчётливо подумал о моей госпоже, — Каллум аккуратно коснулся пальцами моего лица, заставляя повернуться к нему. В его антрацитово-чёрных глазах всё ещё плясали леденящие крупицы уличного мороза, но сам он мягко, почти ласково улыбался. — Вот и решил заглянуть, чтобы лично убедиться, что ты не забыла обо мне.
Заниматься конфискацией и казнями прямо в разгар Зимнего Фестиваля?
Хоть он и обладал сейчас безграничной властью могущественного Принца-регента, но почему его жизнь по-прежнему оставалась такой невыносимо одинокой, мрачной и холодной — даже более пустой, чем у несчастного Вейна Троя в прошлом?
Я открыла было рот, желая высказать ему всё своё возмущение, но в итоге из тысячи вертящихся на языке слов родилась лишь одна тихая фраза:
— У тебя есть с собой хотя бы парочка монет оберегов, чтобы отгонять ночных кошмаров?
Каллум удивлённо приподнял одну бровь, словно его искренне озадачил этот нелепый вопрос.
Я опустила голову, нащупала на прикроватном столике свой праздничный кошель, достала оттуда две новенькие серебряные монеты, бережно завернула их в крошечный лоскут праздничного алого шёлка и насильно вложила в его ладонь.
— И не вздумай фыркать, что этого мало. Это просто на удачу. В конце концов, в золоте ты точно не нуждаешься, — принялась торопливо объяснять я, заглядывая в его красивое, застывшее лицо. — Это особенное серебро. Положи их под подушку, когда будешь спать, и они защитят твой покой и безопасность в наступающем году.
В полумраке, царившем за плотно задёрнутым балдахином, Каллум явил мне редкое зрелище: на его лице отразилось искреннее, почти детское любопытство. Перебирая в ладони завёрнутые в шёлк монеты, он тихо спросил:
— И от каких же именно кошмаров они должны меня оберегать?
Я устроилась поудобнее, садясь на постели совсем рядом с ним, и доверительно зашептала в ответ:
— Разумеется, от злобных призраков, не упокоенных душ и самых жутких тварей, что приходят во тьме.
Каллум вдруг хрипло и низко рассмеялся, отчего по моей спине пробежала волна щекочущих мурашек:
— Но разве этот принц — не самый страшный и опасный злой дух во всём этом королевстве, Элли?
Я лишь растерянно захлопала ресницами. Что ж... Если посудить здраво, в его словах была весомая доля правды. С его-то пугающей репутацией Безумного Регента!
— По мнению этого принца, у этих монет должно быть совсем иное предназначение. Они должны удерживать кое-что действительно ценное, — Каллум резко перехватил серебро пальцами, зажимая его в кулаке.
Он стремительно подался вперёд, понизив голос до едва различимого, порочного шёпота:
— Удерживать тебя подле меня. Каждую секунду.
Не успела я опомниться, как его сильная рука собственнически обвила мою талию. Одним резким, сильным движением Каллум перевернул меня, безжалостно опрокидывая на подушки и полностью подминая под себя.
Буквальное, неоспоримое пленение.
От взмаха его роскошных шёлковых одеяний по спальне пронзительно пронёсся резкий поток воздуха, заставив тяжелые занавеси кровати заколыхаться, точно бурлящие речные волны. В полумраке черты лица Каллума казались невероятно размытыми, загадочными и глубокими, и лишь его бездонные, лаково-чёрные глаза обладали той самой колдовской, пугающей силой, способной без остатка поглотить мою душу.
Это было странно. Я до безумия, до дрожи в коленях находила взгляд Каллума чарующим. И это при том, что сам он был человеком с абсолютно притупленными человеческими чувствами и такой железной, несгибаемой силой воли, которая порой граничила с самым настоящим самоистязанием.
— Леди Элара, я принесла медную грелку с горячей водой! Пожалуйста, подождите немного, пока постель согреется, прежде чем ложиться спать, — из-за двери раздался звонкий, чёткий голос Марты.
Я смертельно испугалась. Сердце испуганной птицей забилось о рёбра. Инстинктивно вспыхнув от паники, я изо всех сил рванула на себя тяжелое одеяло, пытаясь с головой накрыть Каллума и силой заставить этого невыносимого человека спрятаться в глубине кровати.
— Оставь её на столе! — крикнула я в сторону двери.
Мой голос прозвучал излишне резко, взволнованно и прерывисто, что явно насторожило служанку:
— Леди Элара? Что-то случилось?
В этот самый момент Каллум опасно сощурил свои тёмные глаза. Его бесстыжая ладонь подкралась к моей талии и с силой ущипнула меня за чуткую кожу.
Из моего горла против воли вырвался задушенный, прерывистый стон. Моё сердце едва не выскочило из груди от ужаса, что нас сейчас обнаружат.
Я судорожно прикусила нижнюю губу и сердито, с намёком на скорую расправу, воззрилась на этого невыносимого смутьяна. Лихорадочно придумывая оправдание на ходу, я поспешно выпалила в сторону двери:
— Я.… я как раз переодеваюсь! Не подходи ко мне, Марта, оставайся там!
К моему огромному облегчению, прислуга ничего не заподозрила. Она послушно звякнула металлом, аккуратно опустив обёрнутую шёлком грелку на деревянную столешницу, после чего тихо и мирно удалилась, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь.
Я замерла, внимательно прислушиваясь к каждому шороху. И лишь когда тихие шаги Марты окончательно растаяли в глубине длинного коридора, я наконец смогла выдохнуть и облегчённо перевести дух.
— Так ты, значит, как раз переодеваешься? Что ж, продолжай, я жду, — Каллум неторопливо вынырнул из-под одеяла и лениво улёгся на бок, подперев голову согнутой в локте рукой.
Его вторая ладонь медленно, намеренно неторопливо скользнула куда-то вниз, бесстыдно скрываясь под моим краем одеяла. Каллум порочно прикусил свои безупречные зубы и вкрадчиво улыбнулся:
— Потому что прямо сейчас я намерен лично оставить на тебе свою фамильную печать.
Шум фейерверков и далёкие отголоски праздничного веселья не утихали почти до самого рассвета, то и дело окрашивая тёмные стены моей спальни в сполохи багрового и золотого огня.
Я так и не уловила момент, когда именно Каллум покинул мою постель. Он исчез бесшумно, словно ночной кошмар или зыбкое призрачное видение, растворившись в холодных предрассветных сумерках Остерхольда. Когда я открыла глаза, его обжигающего, властного тепла уже не было рядом. Простыни успели полностью остыть, сохранив лишь едва различимый шлейф морозного воздуха и едва уловимый аромат опасности, который вечно исходил от этого человека.
Если бы не чёткий, тёмно-красный след — та самая глубокая «печать», которую этот маленький безумец оставил в интимном, надёжно скрытом от чужих взоров месте на моём теле, — я бы наверняка решила, что наше ночное свидание было лишь плодом моего воспалённого воображения.
Наваждение рассеялось, оставив после себя привычную утреннюю пустоту, но это чувство было похоже на то, как если бы я тайком отведала редкую, запретную сладость. Её терпкое, пьянящее послевкусие до сих пор продолжало бередить мою душу, заставляя сердце замирать в сладостной и тревожной тоске.
К счастью, серость зимних будней вскоре должна была рассеяться — приближалась Ночь Великих Иллюминаций, завершающая Зимний Карнавал. Это было время пышных уличных огней, костров и полуночных масок, когда суровые законы Остерии смягчались, позволяя аристократии и простому люду праздновать вместе, позабыв на миг о сословных границах.
С первыми ударами вечерних колоколов Император по старинной традиции должен был возглавить величественное шествие принцев крови и высшей знати. Им надлежало подняться на высокую галерею главных Ворот Сияния, чтобы оттуда созерцать праздничные огни Большой ярмарки и благосклонно принимать приветствия ликующего народа.
Однако поскольку Император Октавиан Рейн всё ещё безуспешно пытался оправиться от тяжёлого недуга в тиши Элизийского дворца, на этот раз исполнить священную церемонию вместо него доверили седьмому принцу — Каллуму.
Если рассуждать здраво, Каллум всегда питал глубокое, искреннее отвращение к подобным лицемерным сборищам и ни за что в жизни не стал бы тратить время на придворный пафос. Но в кулуарах Остерхольда вовсю шептались: тот, кому дозволено заменить правителя на этой ключевой церемонии, с огромной вероятностью станет следующим законным наследником престола. Если у Безумного Регента осталась хотя бы крупица амбиций, он просто не имел права пренебречь столь оглушительной честью.
Но хотел ли мой Каллум примерить корону кронпринца? Я не знала наверняка. Его истинные мотивы всегда оставались для меня загадкой, скрытой за семью печатями его израненной души.
Когда спустилась ночная тьма, я облачилась в роскошное праздничное платье из алого бархата, взяла в руки изящный узорчатый фонарь с восковой свечой и вместе со своей сестрой Валерией поднялась на Западную башню Ворот Сияния. Именно там, согласно строгому протоколу, собирались придворные дамы и благородные леди империи, чтобы в безопасности наблюдать за торжеством.
В это же самое время Каллум, принц Элиан Наксосский и остальные высокородные лорды заняли свои места на противоположной, Восточной башне, олицетворяя собой непоколебимую имперскую волю.
С высоты птичьего полёта ночное небо казалось бездонным чёрным омутом, а внизу, у подножия каменной цитадели, людской гул был просто оглушительным. Тысячи горящих факелов, уличных жаровен и восковых свечей в окнах замков сливались в бескрайнюю сверкающую реку живого огня, текущую по улицам столицы.
Я бережно оперлась ладонями о холодные каменные балюстрады, совершенно не замечая праздничной суеты вокруг. Мой взор был прикован лишь к одной фигуре. Я смотрела издалека, как Каллум медленно, с царственным величием поднимается по ступеням Восточной башни. На нём была парадная мантия глубокого пурпурного цвета, перехваченная шёлковым кушаком с матовыми камнями кахолонга. В лучах огненных иллюминаций его облик казался пугающе холодным, надменным и до боли прекрасным.
На моих губах невольно расцвела тёплая, потаённая улыбка. Но стоявшая рядом Валерия бесцеремонно нарушила моё уединённое созерцание. Она заговорщически толкнула меня локтем, протянула руку и шепнула прямо на ухо: — Хочешь, сестрица одолжит тебе свой фамильный жетон-пропуск, чтобы ты могла пробраться на мужскую половину башни и согреть этого ледяного гордеца?
Я со смущением отвела взор, чувствуя, как к щекам стремительно приливает жаркий румянец, и неловко улыбнулась: — В этом нет нужды, Валерия.
Ей незачем было знать, что мы с Каллувом уже обо всём договорились. Едва эта затянутая официальная часть праздника завершится, мы тайно встретимся на Нижнем карнавальном рынке Остерхольда, чтобы вдвоём, скрыв лица за карнавальными масками, гулять среди огней и разгадывать праздничные шарады менестрелей.
Сегодня была Ночь Иллюминаций — единственное время в году, полностью свободное от душных, липких оков этикета. Ночь, когда влюблённые могли беззаботно бродить до самого рассвета, растворяясь в сиянии праздника.
Налетевший резкий порыв зимнего ветра заставил пламя сотен факелов и костров на улицах империи одновременно качнуться, и в этот миг мне показалось, будто мириады ярких звёзд сорвались с небес и рассыпались по миру смертных ради нас двоих.
Адриан Август
Я стоял посреди ревущей, бурлящей праздничной толпы, но среди тысяч лиц мой взгляд мгновенно, словно ведомый невидимой нитью рока, отыскал её на высокой галерее Ворот Сияния. Элара Валериус.
Среди сотен роскошно одетых благородных леди и жён высокопоставленных вельмож лишь она одна сияла подобно чистейшей белой лилии, расцветшей посреди мрачного омута. Изящный алый узор на её нежной коже лба распускался ярким бутоном; этот крошечный праздничный штрих делал её облик настолько ослепительным, что всё сияние дворцовых иллюминаций тускнело и блекло рядом с ней. Её глаза оставались всё такими же пленительными, глубокими и нежными, какими я их помнил... но я знал, отчаянно и горько понимал каждой клеточкой своего искусанного в кровь сердца, что они больше никогда, ни единого раза не взглянут на меня прежним взором. Я стал для неё чужаком. Пустым местом.
На эту ярмарочную площадь я пришёл не один, а следуя за своим старшим братом, Маркусом. Наш род переживал худшие времена, неумолимо погружаясь в беспросветную пучину забвения. Свергнутый кронпринц был мёртв, наш дед, некогда всесильный верховный наставник, позорно удалился на покой в дальнее поместье, а моя несостоявшаяся помолвка с Эларой была расторгнута, превратив меня в посмешище для всего Остерхольда. Семья Августов пала так низко, как никто и представить не мог.
Временами, когда я часами лежал без сна в своей холодной постели, изнывая от тоски, до меня доносился тихий, поспешный стук каретных колёс — брат посреди глухой ночи тайно покидал особняк. В нашем опустевшем доме Маркус оставался единственным, кого, казалось, совершенно не затронули опала и лишения. Он продолжал действовать, уверенно и скрытно. Постепенно в мою душу закрались жгучие, отравляющие подозрения.
Свергнутый кронпринц, которого наш род так преданно поддерживал, давно гнил в могиле. Ради кого тогда Маркус продолжал рисковать и плести эти бесконечные, невидимые нити заговоров? Чьи приказы он исполнял на самом деле? А может... тот, кому мой брат тайно служил всё это время, вообще никогда не был кронпринцем? От этой мысли у меня холодело внутри.
Ведомый этим растущим, удушающим сомнением, я тайно следовал за каретой брата до самых дворцовых врат. В праздничной сутолоке я потерял его из виду, растворившись в толпе, но стоило мне поднять голову, как я вновь увидел её. Элара сладко, безмятежно улыбалась кому-то, стоя на вершине башни. Словно ночной мотылёк, летящий на беспощадное, губительное пламя костра, моё израненное сердце сгорало дотла от невыносимой боли. И всё же я не мог оторвать от неё глаз, непреодолимо, слепо притягиваемый её чистым, недосягаемым светом.
В этот момент служащие императорских кухонь и чины из Ведомства Дворцового Протокола начали шумно выводить на галерею башни целую толпу уличных акробатов, менестрелей и торговцев. Давка вокруг стала невыносимой. Какой-то пробегавший мимо ребенок с силой толкнул меня в спину; я споткнулся, едва удержавшись на ногах. А когда я, тяжело дыша, снова поднял взгляд на озарённую огнями Западную башню... Элара уже исчезла. Словно её там никогда и не было, оставив меня наедине с удушливой ночной тьмой.
Элара Валериус
Пламя взмывало вверх более чем на два метра, вызывая восторженные возгласы благородных дам, собравшихся на Западной башне. Это было представление бродячих акробатов, отобранных Ведомством Дворцового Протокола специально для Каллума Рейна — символ «единения правителя с народом». На дворцовых стенах бушевал леденящий ветер. Меня совершенно не интересовали заурядные трюки; укрывшись в защищённом от бури уголке, я лишь молила богов, чтобы этот затянувшийся Праздник поскорее закончился. Мне так хотелось поскорее сбежать отсюда и пройтись по ночным рынкам Остерхольда вместе с Каллумом.
— Ого! Посмотри, как высоко бьёт огонь! — восторженно воскликнула девочка лет четырнадцати, державшая под руку зрелую женщину. — Сестра, глянь! Пламя едва не касается лица принца Каллума!
— Тсс! Как ты смеешь так беспечно выкрикивать имя члена королевской семьи? — испуганно одёрнула её спутница, испуганно понизив голос. — Эта труппа прибыла из Северных пустошей. Они поют, танцуют и владеют сотнями тайных искусств. Разумеется, нашим остерийцам с ними не сравниться.
При словах «Северные пустоши» я замерла, так и не сделав глотка мясного бульона, которым пыталась согреться. Сердце пропустило удар. Поднявшись, я пошла на звук голосов и, приблизившись к женщине, вежливо поклонилась:
— Миледи, прошу прощения за дерзость. Вы только что упомянули, откуда прибыла эта труппа?
Женщина, судя по её утончённому наряду, была супругой какого-то высокопоставленного чиновника. Она тут же ответила на поклон:
— Они из Северных пустошей, дитя моё. Мой муж говорил, что это рабы, захваченные покойным императором во время завоевания тех диких земель. Сейчас они весьма популярны в увеселительных заведениях Остерхольда.
Оперевшись на каменные перила, я прищурилась, вглядываясь в шумящую внизу толпу. Мужчина, который в этот самый момент изрыгал столпы пламени прямо перед Каллумом, казался мне всё более и более знакомым.
Северные пустоши... Зимний карнавал... Кровавый пир...
В эту секунду моё сердце словно стиснула невидимая, безжалостная рука костлявой смерти. Пальцы онемели, и стеклянный фонарь, который я пренебрежительно держала, с оглушительным звоном сорвался вниз, разлетаясь на тысячи сверкающих осколков у моих ног. Я сделала шаг назад, едва удерживая равновесие. Разум пронзила страшная, обжигающая мысль.
На целый год раньше!
В этой жизни моя семья, дом Валериусов, не была уничтожена. Из-за этого выжившие приспешники Императрицы-матери Беатрис в ужасе перед растущим могуществом Каллума решили действовать на опережение. Кровавый пир, тщательно подготовленный ими в тайном сговоре с прислужниками Алой Канцелярии, наступил на двенадцать месяцев раньше, чем в моих кошмарных воспоминаниях из прошлой жизни!
В той, прежней реальности, великий Безумный Регент, который позже заставит содрогнуться весь мир, получил страшные раны во время этого самого покушения. Ослеплённый болью и яростью, он потом заживо сжигал своих врагов, превращая их в человеческие факелы... А ведь сейчас Каллум ещё даже не обрёл абсолютную власть! Он уязвим!
— Сестра! — я мёртвой хваткой вцепилась в руку Валерии, которая как раз проверяла посты Всадников правопорядка. Мой голос дрожал и срывался на хрип. — Отдай мне свой жетон! Живо!
— Что случилось, Элли? — Валерия растерянно воззрилась на меня. — На тебе лица нет...
— Акробаты... вся эта труппа — наёмные убийцы из Северных пустошей! Императрица-мать Беатрис в сговоре с Алой Канцелярией устроила на этом празднике западню, чтобы уничтожить Каллума! Валерия, умоляю, немедленно найди нашего брата Юлиана, пусть он поднимет стражу! Спасите его!
Времени на объяснения не оставалось. Я рванула жетон с пояса ошеломлённой сестры и, расталкивая нарядную толпу, отчаянно бросилась к залам Восточной башни. Я услышала, как Валерия крикнула подчинённым:
— Акробаты подозрительны! Живо доложить Императорской гвардии!
Бум!
Огромная башня иллюминаций высотой более десяти метров вспыхнула, зажглась миллионами огней, превращая ночной Остерхольд в ослепительное подобие солнечного дня. Сводный гул тысяч голосов сокрушительной волной накрыл площадь, полностью заглушая мои отчаянные крики.
— Восточная стена дворца открыта только для принцев крови и высшей знати! Благородным дамам вход без разрешения воспрещён! — гвардейцы преградили мне путь, скрестив тяжёлые алебарды перед моим лицом. Я задыхалась от бешеного бега, сердце колотилось в самом горле.
— Я прибыла по личному приказу командира Валериус! У меня срочное, жизненно важное донесение для принца Каллума! — я вскинула жетон Валерии.
Но стражники даже не шелохнулись. Тогда, теряя последние крупицы самообладания, я сорвала со своего пояса медальон из белого кахолонга с выгравированным королевским фениксом, тот самый, который когда-то упрямо забрала у Каллума в качестве подарка:
— Тот, кто видит этот знак, видит самого принца Каллума! Кто из вас посмеет встать у меня на пути?!
Медальон из белого кахолонга с выгравированным королевским фениксом принадлежал исключительно членам королевской семьи. Гвардейцы испуганно отпрянули. Пользуясь их мимолётным замешательством, я ворвалась в парадный зал, где шёл торжественный пир.
Тяжёлые двери были распахнуты настежь. Когда я — взлохмаченная, бледная, в полуразорванном праздничном алом платье, задыхаясь, влетела внутрь, аристократы застыли в изумлении.
— Разве это не вторая леди Валериус?
— Что она себе позволяет? Какая дерзость...
Каллум медленно опустил свой кубок на стол. Раздался едва слышный стук, но этот тихий звук мгновенно заставил смолкнуть весь зал. Ропот утих.
Мой взгляд встретился с его обжигающими, тёмными глазами. Заставив себя сделать глубокий вдох, я твёрдым шагом прошла прямо мимо застывших акробатов к его трону.
— Ваше Высочество, вы обронили свой медальон. Я пришла, чтобы вернуть его законному владельцу, — я изо всех сил пыталась выровнять дыхание. Опустившись на колени перед Каллумом, я протянула медальон на дрожащих ладонях.
Мой отчаянный, умоляющий взгляд метнулся к артистам, а затем к некоторым заговорщикам среди чиновников. Мой взор кричал об опасности громче любых слов.
Почувствовав неладное, Каллум слегка прищурился. Его лицо оставалось маской абсолютного, леденящего спокойствия; на губах даже заиграла мягкая, элегантная улыбка. Но его тихий голос, прозвучавший над самым моим ухом, заставил моё сердце сжаться:
— Тебе не следовало приходить, Элли.
В то же мгновение его железная хватка сомкнулась на моём запястье. Одним резким движением он рванул меня на себя, пряча в своих объятиях, а второй рукой взметнул пустой кубок, закрывая нас обоих!
И вовремя. В ту же секунду тонкий, как бритва, кинжал насквозь пробил металлическое дно кубка. Его холодный, смертоносный блеск отразился в антрацитовых, пугающе тёмных глазах Каллума.
Земля содрогнулась от глухого рокота — это огромные шестерни башни иллюминаций начали свой неумолимый ход. Огненные искры брызнули во все стороны, рассыпаясь по ночному небу мириадами золотых и серебряных лепестков, создавая иллюзию цветущего сада из пламени. Океанский рёв ликующей толпы снаружи окончательно заглушил звон стали и первые предсмертные крики, ознаменовавшие начало кровавой бойни в пиршественном зале.
Евнух Северус
Я шёл сквозь бурлящую праздничную толпу, краем глаза заметив, как Адриан Август с померкшим, покрасневшим от невыплаканных слёз взором бредёт прочь, одинокий и всеми покинутый. Жалкое, ничтожное зрелище. Эти столичные лорды готовы умирать от тоски из-за благосклонности девицы, даже не подозревая, что их сытая, роскошная жизнь уже висит на волоске. У меня не было времени сочувствовать этому мальчишке — впереди ждала куда более крупная дичь.
Всё произошло молниеносно, точно по нотам. В этой вспыхнувшей суматохе Юлиан Валериус сумел наспех мобилизовать лишь горстку своих людей, но у самого подножия замковой башни они были намертво заблокированы моими карателями из Алой Канцелярии. Два отряда замерли друг напротив друга, обнажив сталь. Никто не смел сделать опрометчивый шаг — воздух вокруг буквально искрил от напряжения.
— На этот раз управляющий Северус выставил на кон все свои резервы, — Юлиан хладнокровно прижал ладонь к эфесу меча. Его серебряный доспех под белоснежным плащом зловеще поблёскивал в лучах иллюминаций, а дорогая ткань яростно билась на леденящем ветру. — Мои подозрения крепли каждый раз, когда вы целенаправленно атаковали дом Валериусов. Так значит... Алая Канцелярия в тайном сговоре с наёмниками из Северных пустошей?
Услышав это обвинение, я лишь растянул губы в ленивой, издевательской усмешке. В моей груди разлился сладкий, ядовитый триумф.
— Какая жалость, что вместо твоего прославленного отца, генерала Дамиана, сюда явился всего лишь ты, — процедил я сквозь зубы, наслаждаясь моментом. — Впрочем, неважно. Сын сполна заплатит по старым долгам своего отца.
— Что вы имеете в виду? — Юлиан нахмурился.
Я заметил, как его сильные пальцы, покоящиеся на рукояти клинка, начали едва заметно, ритмично постукивать, отбивая тайный шифр Валериусов. Я знал, что где-то в густых ночных тенях прячется его сестра Валерия, которая по этому знаку сейчас бросится за подмогой. Мне было плевать. Пусть бежит. Мой разум уже уносился далеко назад — в леденящий кровь кошмар моего собственного детства.
— Генерал Дамиан Валериус видел меня много раз за эти годы, — тихо, почти ласково произнёс я, но моё лицо исказилось в свирепой, жуткой гримасе, обнажая многолетнюю застарелую злобу. — Но каждый раз его высокомерный, праведный взор скользил мимо, и он так и не соизволил вспомнить, кто я такой. Он ведь напрочь забыл тех несчастных жителей Северных пустошей, которых безжалостно пустил под нож во время своих «великих» завоевательных походов. Забыл ту длинную вереницу живых мертвецов, скованных грубыми верёвками, что ковыляли босиком по каменистым дорогам в Остерхольд... И, конечно же, он забыл среди той обречённой толпы одного маленького, дрожащего от ужаса мальчика, которого палачи империи позже оскопили и лишили имени. Но я — я ничего не забыл.