Элара Валериус
Юлиан и Валерия одновременно издали долгий, прерывистый вздох облегчения, который, казалось, унёс с собой половину сковавшего их напряжения. Внутри кареты моё натянутое, словно тетива, тело наконец расслабилось. Я бессильно откинулась на мягкие шёлковые подушки, и из моих губ вырвалось густое облачко белого пара. Только в это трепетное мгновение я почувствовала, что по-настоящему вернулась к жизни. Кошмар, длившийся долгие месяцы, рассеялся, как предрассветный туман.
— К великому счастью, священный обряд так и не был завершён, молодой господин Адриан, леди Элара, — посланник поклонился обоим семействам, натянув на лицо угодливую, но вымученную улыбку. — Будьте любезны, верните друг другу карточки с метриками судеб, и этот союз официально будет считаться расторгнутым. После этого покорный слуга сможет со спокойной душой вернуться во дворец и отчитаться перед Его Величеством Императором Октавианом.
Юлиан согласно кивнул. Он спешился, решительно подошёл к карете и приоткрыл тяжёлую дверцу. Протянув мне ладонь в кожаной перчатке, брат тихо, с бесконечной нежностью произнёс: — Элли, всё кончено. Спускайся.
Я взяла бархатный мешочек, в котором лежала натальная карта Адриана. Мои пальцы слегка дрожали, сжимая плотную бумагу с его семейным древом и астрологическим прогнозом. Подняв глаза на брата, я твёрдо сказала: — Юлиан, я должна поговорить с ним лично.
Брат изумился и на секунду замешкался, но, встретив мой непреклонный взгляд, лишь тяжело вздохнул. Он бережно сжал мою руку, помогая сойти на заснеженную мостовую. К этому моменту Марта, моя преданная служанка, уже робко приняла от посланника мою собственную карточку судеб, говорящую о том, что мы не подходим друг другу и передала её Адриану.
Адриан Август
Я принял карточку судеб в полном, леденящем оцепенении. Мои пальцы едва сжимали плотную бумагу, а сам я стоял неподвижно, словно громом поражённый, совершенно не понимая, как сделать следующий вдох. На меня внезапно обрушился кошмар наяву. Мой триумф, моя безупречная жизнь, величие моего рода — всё разлетелось в прах за одно мгновение, и никто во всём мире не мог подсказать мне, как очнуться от этого липкого, удушливого морока.
Но тут движение у экипажа заставило меня вскинуть голову. Тяжёлый белоснежный шёлковый подол её платья мягко коснулся свежей белой пороши.
Она шла ко мне. Каждая секунда её приближения отзывалась во мне острой, почти физической болью. На ней не было свадебной фаты, и её лицо, бледное и утончённое, сейчас оказалось полностью открыто для сотен любопытных, злорадствующих глаз. Ослепительно-белое подвенечное платье на фоне падающего пушистого снега делало её облик почти призрачным, пугающе, невыносимо красивым.
Она казалась прекрасным и недосягаемым зимним духом. И эта её чистая, ослепительная красота сейчас безжалостно резала меня по живому. Внутри меня всё кричало от горького отчаяния, ведь я отчётливо понимал: Элара делает эти шаги не для того, чтобы подойти к алтарю и разделить со мной вечность. Она идёт, чтобы окончательно разрушить мою иллюзию и навсегда вырвать своё имя из моей судьбы.
Элара Валериус
Потухший, невидящий взгляд Адриана вдруг вспыхнул робким, болезненным светом. Он неловко подался вперёд, его губы дрогнули, срываясь на шёпот: — Элара...
Но я остановилась, сознательно удерживая между нами дистанцию в несколько шагов. Подол моего платья колыхался от ледяного ветра, словно крылья белой птицы. На мне не было тех роскошных, тяжёлых парчовых одеяний, дизайн которых Адриан лично выбирал и утверждал для нашей свадьбы. Но самым главным было другое — на моей талии, прямо поверх белого атласа, открыто покоился благородный, пугающе властный медальон с королевским фениксом.
Кажется, Адриан в этот миг понял всё. Его шаги медленно замерли.
Мы застыли друг напротив друга. Разделённые ничтожным расстоянием, но разделённые бездной. Я была спокойна и свободна, а он — раздавлен, смят и потерян, словно вся его прежняя жизнь оказалась иллюзией.
Собравшись с духом, я протянула ему бархатный мешочек обеими руками. Мой голос звучал тихо, но удивительно твёрдо, разносясь в морозном воздухе: — Твоя душа величественна, словно неприступные горы Остерии, а твоим помыслам свойственно благородство. Ты способен даровать счастье и свободу тем, кто в этом нуждается. И я искренне желаю, чтобы на всём твоём жизненном пути рядом с тобой шла прекрасная, любящая спутница, а сама судьба твоя была яркой и гладкой, как драгоценный шёлк.
Адриан Август
Услышав её пожелание «даровать свободу», я мгновенно понял истинный, горький смысл этих слов. Последняя искра надежды во мне окончательно угасла, уступая место обжигающим слезам, которые я больше не мог сдерживать. Её поступок — то, что она сама вышла ко мне из кареты и лично вернула метрики, — не был проявлением тёплых чувств. Это была лишь её последняя дань уважения. Элара хотела уберечь мою гордость, защитить меня от окончательного публичного унижения перед этой стервятнической толпой. Но за этой внешней милостью скрывался беспощадный, леденящий приговор: она ставила окончательную точку. Её сердце никогда мне не принадлежало. В этот жуткий миг я наконец осознал жестокую, уничтожающую правду — всё это время в иллюзии взаимной любви жил только я один.
Находясь так близко к ней, я со страхом и отчаянием понимал, что отныне даже мимолётное прикосновение к её тонким пальцам стало роскошью, которую я больше никогда в жизни не смогу себе позволить.
Я опустил взгляд на бархатный мешочек в её руках. Пауза длилась целую вечность, разрывая мою душу на части. Бережно, едва дыша, я краем своего расшитого золотом шёлкового рукава смахнул упавшие снежинки с её карточки судеб, прежде чем протянуть её Эларе обеими руками в ответ. Я низко склонил голову, пряча свой позор. Мой кадык судорожно дёрнулся несколько раз, горло словно заполонил раскалённый пепел, но я из последних сил заставил себя выдавить хриплый, надрывный шёпот: — Я желаю леди Эларе... истинного счастья. Пусть оставшиеся годы твоей жизни пройдут без тревог и печалей, и пусть ты... встретишь по-настоящему достойного человека.
— Спасибо, — тихо выдохнула она, забирая свои метрики. Счёты между нашими великими домами были окончательно сведены. Она ответила мне лишь сдержанным, холодным прощальным кивком.
Я так и остался стоять перед ней в этом покорном, раздавленном поклоне. Я — мужчина, который обычно уверенно держал в пальцах перо и железной хваткой управлял сложнейшими, запутанными делами министерства, теперь безудержно, крупно дрожал, сжимая в ладони тонкую бумагу её отказа. Две горячие, тяжёлые слезы сорвались с моих ресниц и упали прямо на едва припорошённую землю у её ног, мгновенно выжгя в тонком слое снега две тёмные, сквозные раны. Мой мир был мёртв.
Посланник, посчитав свою миссию выполненной, с явным, трусливым облегчением поспешил откланяться, чтобы поскорее умчаться во дворец с докладом для Императора Октавиана. И в ту же секунду толпа зевак вокруг нас взорвалась приглушённым, но невыносимо ядовитым шёпотом. Эти благородные господа с наслаждением смаковали мой крах, строя самые грязные предположения. На меня теперь смотрели исключительно со склизкой, унизительной жалостью, от которой хотелось вытащить меч и пронзить собственное сердце.
— Надо же, какое великое, невиданное торжество... И так позорно оборвалось прямо у алтаря. Как молодой Август вообще сможет это пережить?
— Вот именно! Свадьба отменена в самый последний момент. Какой сокрушительный удар по репутации Канцлера!
— Да ладно! Помяните моё слово, после такого громкого скандала младшей дочери Валериусов больше ни за что не выйти замуж за равного ей аристократа!
— И то верно. Сначала эти жуткие слухи о её похищении, теперь этот сорванный брак. Её звёздная карта проклята, она обречена на вечное одиночество.
— Какая жалость, ведь девица на редкость добродетельна и невероятно хороша собой. Но после сегодняшнего дня ни один приличный лорд в Остерии не возьмёт её в жёны.
В толпе кто-то развратно, глумливо хмыкнул, и этот звук безжалостно полоснул меня по ушам: — Интересно, какому же обедневшему дворянину или старому вдовцу посчастливится забрать её к себе в будущем?
Мне хотелось лично задушить этого ублюдка, но сковавшая тело слабость не давала пошевелиться. Зато Беатрис Гире не выдержала первой. Я скользнул взглядом по её лицу и увидел, как её тонкие брови яростно изломились, а ладонь инстинктивно хлопнула по бедру в поисках привычной боевой плети. Но прямо в процессе этого движения кровожадный гнев на нём вдруг сменился растерянным и даже немного комичным замешательством. По её внезапно округлившимся глазам и застывшей руке я чётко понял: она только что осознала, что рукоять пуста. Сегодня она была подружкой невесты, и, согласно строгим правилам собора, никакого оружия при ней не было. Сестра Элары, Валерия, тоже тяжело дышала от гнева, её глаза горели воинственным огнём, но ради спокойствия сестры она из последних сил сдерживала себя, чтобы публично не проучить этих ничтожеств. В конце концов, их род не мог заставить замолчать всю столицу.
— В любом случае, моя младшая сестра — величайшая жемчужина и гордость дома Валериусов, — Юлиан, чьи карие глаза сейчас метали грозовые молнии, выступил вперёд и обвёл толпу леденящим взглядом. Его сильный, поставленный голос заставил сплетников трусливо втянуть головы в плечи. — Наша семья скорее с радостью оставит её в родном замке до конца дней, чтобы она приносила радость родителям, чем позволит ей вытерпеть хотя бы малейшую обиду от кого-либо. Любой, кто посмеет осквернить её имя грязным словом, отныне объявляется кровным врагом дома Валериусов.
Пересуды моментально поутихли, но я видел, как эти двусмысленные, полные похотливого любопытства взгляды всё ещё продолжали безжалостно колоть Элару в спину, пока она стояла посреди падающего снега.
Элара Валериус
— Брат, не трать время на пустые разговоры с ничтожествами, — я мягко потянула Юлиана за расшитый рукав, сохраняя абсолютное, почти неестественное хладнокровие. — Поедем домой.
Для меня этот финал был благословением. По сравнению с ужасом замужества за нелюбимым человеком, ядовитые языки толпы не стоили и ломаного гроша. Я развернулась, смело встречая чужие взгляды. Пусть ветер и метель становились всё яростнее, внутри меня разливалось невиданное, пьянящее чувство свободы.
Но не успела я сделать и пары шагов к карете, как мои ноги словно приросли к земле. Мой взгляд намертво приковало к противоположному концу длинной улицы.
И не только мой. Вся многотысячная, шумная толпа зевак в одно мгновение мертвенно затихла. Люди, охваченные первобытным ужасом, начали судорожно, безмолвно и поспешно расступаться в стороны, освобождая дорогу надвигающейся сплошной тёмной массе.
Сквозь безумный танец тёмных туч и трёх тысяч снежинок, кружившихся в воздухе подобно тополиному пуху, медленно двигался всадник. На нём был величественный пурпурный камзол с драгоценным поясом, а на плечи был небрежно накинут роскошный плащ из меха чёрного лиса. Его породистый вороной конь ступал величественно и плавно. Идеальное, пугающе красивое лицо всадника почти сливалось с летящим снегом — он выглядел точно безжалостное тёмное божество, сошедшее в мир смертных ради их погибели. Каллум Рейн.
За его спиной стройными рядами, благоговейно опустив головы, двигались более сотни слуг и гвардейцев. В руках они несли тяжёлые кованые сундуки, доверху наполненные редчайшими шелками, золотом и бесценными сокровищами.
— О боги... Какого знатного лорда эта свита? Что за невиданная роскошь? — испуганно прошептал кто-то позади.
— Это же... это Безумный Регент! Принц Каллум! — в ужасе выдохнул старый граф в толпе.
— Зачем... зачем он здесь? Зачем эта процессия? Неужели он явился, чтобы прямо сейчас конфисковать имущество Августов и отправить их на плаху?
Жестокие, кровавые методы, с помощью которых Принц-регент в последние недели вырезал половину императорского совета, всё ещё слишком свежо пылали в памяти каждого жителя Остерхольда. Аристократы и чиновники дрожали от одной мысли о его имени. Дворяне, прибывшие на несостоявшийся пир, побледнели так сильно, что у некоторых от страха перехватило дыхание.
Я застыла на месте, не в силах отвести глаз. Сердце заколотилось в груди, словно безумное. Я знала, что Каллум перевернёт доску и разрушит планы Канцлера из тени, но я и подумать не могла, что он явится сюда лично. Открыто, властно, ведя за собой целую армию, нагруженную сокровищами.
Когда Каллум Рейн медленно миновал парадные ворота поместья Августов и приблизился к эскорту моей семьи, все высокомерные лорды и чиновники Остерии, словно подкошенные колосья, повалились прямо в грязь и снег. Они падали на колени, судорожно крича сквозь зубовный стук: — Да здравствует Его Высочество Принц-регент! Приветствуем великого защитника Остерии!
Они до смерти боялись, что, если промедлят хоть секунду, их объявят сторонниками павшего заговорщика, лишат титулов и заживо сгноят в казематах Алой Канцелярии.
Каллум Рейн
Я даже не удостоил взглядом эту копошащуюся в грязи толпу. Вся остерийская знать, мнящая себя столпами империи, сейчас лежала передо мной ниц, зарывшись лицами в холодный снег. Жалкие, испуганные твари. Я проехал мимо мертвенно-бледного Адриана Августа, чьё существование больше не стоило и секунды моего внимания, и неторопливо осадил вороного коня прямо перед Эларой. С высоты своего седла я смотрел на неё — мою единственную чистую радость в этом прогнившем мире.
Все эти ничтожества на мостовой судорожно поползли следом за траекторией моего движения, разворачиваясь в мою сторону и утыкаясь лбами в землю. От них за версту несло липким, паническим потом. Они только что поглотили зрелище крушения дома Августов, а теперь их трусливые, подлые душонки ликовали, предвкушая, что настала очередь дома Валериусов. В каждом их судорожном вздохе читалось: Принц-регент пришёл с враждой, он уничтожит этих выскочек. Какое предсказуемое, жалкое скудоумие.
Я смотрел только на неё. Элара подняла голову, бесстрашно встречая мой взгляд. В её глазах, вопреки всеобщему ужасу, вспыхнул тот самый трепетный, чистый огонёк, который я так жаждал сберечь. Сквозь кружение яростной метели её пушистые ресницы казались припорошёнными серебряной пылью.
Она понизила голос, спрашивая так тихо, чтобы эти звуки предназначались лишь мне одному: — Ваше... Высочество, что привело тебя сюда?
Я лениво прижал серебряную рукоять хлыста к подбородку. Я слегка прищурился, не отрывая взгляда от её лица, и почувствовал, как мои губы сами собой раздвигаются в обманчиво-мягкой улыбке. Внутри меня в этот миг бушевало дикое, торжествующее ликование, пьянящее сильнее любого вина. Каждая капля крови в моих жилах пела от восторга. Я сделал это. Растоптал Августов на самом пороге их триумфа, превратил их гордость в пепел и навсегда вырвал её из чужих рук. Моё безумие требовало прямо сейчас сокрушить каждого, кто смел дышать с ней одним воздухом, но ради неё я был готов усмирить эту бурю, облекая свою истинную тьму в самую изысканную и благоговейную форму.
Прямо здесь, на руинах сокрушительного краха моих врагов, перед лицом сотен замерших от первобытного страха ничтожеств, я медленно протянул ей свою ладонь. Плавно склонившись с седла, я заговорил с ней с безупречной, вкрадчивой учтивостью, словно склонялся перед единственным божеством, которому готов был поклоняться в этом прогнившем мире:
— Слышал я, что младшая леди Валериус с великой радостью расторгла помолвку... — я произнёс это негромко и вкрадчиво, но вся площадь испуганно затаила дыхание, ловя каждый звук. — Этот принц бесконечно доволен подобной вестью. А потому я специально приготовил эти щедрые дары, дабы явиться лично и.… вернуть леди её честное имя.
Слова «вернуть её честное имя» я произнёс с абсолютной, звенящей ясностью, заставив их разнестись над притихшей площадью подобно императорскому указу.
Все эти благородные господа, трепещущие на коленях в тающем снегу, одновременно замерли, словно увидели восставшего из могилы мертвеца. Они ждали казни, они ждали крови и опалы для дома Валериусов. Но направление, в котором теперь катилась история Остерии, явно шло вразрез с их жалкими ожиданиями.
Элара Валериус
Расторгнув помолвку прямо перед алтарём, я, разумеется, больше не могла вернуться домой в свадебной карете дома Августов — это стало бы несмываемым бесчестием. Каждый из присутствующих на площади аристократов затаил дыхание, прекрасно понимая, какой роковой, необратимый смысл кроется в том, что Безумный Регент протянул свою ладонь девушке, только что разрушившей собственный брак.
Те лорды и дамы, что ещё мгновение назад ядовито шептались за моей спиной, пророча мне позорное одиночество, теперь испуганно прикусили языки. На огромной площади, заносимой густым снегопадом, воцарилась звенящая, мертвенная тишина.
Я посмотрела на свои руки, а затем медленно подняла их и сняла с головы тяжёлую золотую диадему, украшенную редким кахолонгом. Крепко зажав этот символ несостоявшегося замужества в руке, я позволила своим иссиня-чёрным волосам водопадом рассыпаться по плечам, смешиваясь с летящими хлопьями снега. Мой взгляд был прикован к невероятно красивому, пугающему Каллуму, высокомерно восседавшему на породистом вороном коне. Мои пальцы сами собой неосознанно двинулись навстречу его ледяной руке.
— Элли, — Юлиан негромко покашлял, пытаясь вернуть ускользающее самообладание, и произнёс нарочито спокойным, приказным тоном: — Тебе следует немедленно сесть в карету графини Гире и вернуться домой.
Я прекрасно понимала брата. Юлиан отчаянно пытался защитить меня. Прямо сейчас я находилась в самом эпицентре грандиозного скандала, на пике всеобщего осуждения. Если бы я на глазах у всего Остерхольда приняла руку Безумного Регента и разделила с ним одно седло, столь вызывающая дерзость окончательно отвернула бы от дома Валериусов весь высший свет Империи.
— Я не из тех, кто тратит силы впустую или совершает сделки себе в убыток, — вкрадчиво произнёс Каллум.
В этот миг он проявил редкое, несвойственное его безумной натуре терпение, заставив всю площадь замереть в ужасе. Его длинные, бледные пальцы замерли в морозном воздухе, едва отличимые от кружащихся хлопьев снега. Опустив взгляд на моего брата, Каллум едва заметно улыбнулся — той самой леденящей, обманчиво-аристократичной улыбкой, которая обычно предшествовала смертному приговору:
— Столь щедрые дары у ваших ворот означают лишь одно. Я пришёл открыто, выражая глубочайшее уважение к законам Остерии, дабы официально получить из рук дома Валериусов то, ради чего я перевернул этот город. Мне нужна Элара.
Это заявление прозвучало слишком открыто, слишком властно и безумно. В словах Каллума сквозило такое абсолютное, пугающее право собственности, что у меня перехватило дыхание.
Юлиан тут же бросил на меня тревожный, предостерегающий взгляд. Его лицо потемнело от ярости и страха за мою судьбу. Нахмурившись, брат решительно сделал шаг вперёд, заслоняя меня собой от пронзительного, гипнотизирующего взора Безумного Регента, и ответил ему твёрдо, чеканя каждое слово:
— Если Ваше Высочество прибыли сюда лишь ради моей младшей сестры, то при всём уважении к вашей власти, я не могу подчиниться этой воле. Элара вернётся в родной замок. Вместе со своей семьёй.
Каллум лишь иронично выгнул безупречную бровь, и в его тёмных глазах промелькнула опасная искра. Но прежде чем Юлиан успел обнажить сталь, стоявшая рядом Валерия не выдержала и гневно отрезала: — Элли — бесценная жемчужина дома Валериусов, наше главное сокровище. Нашу любовь и её судьбу нельзя измерить выгодой, и никакое золото мира не способно стать для неё выкупом!
Внутри меня закралось сильное, лихорадочное подозрение. Каллум никогда не был тем, с кем можно было договориться мирно или воззвать к его рассудку. Внутри этого человека спал безжалостный хищник, который просто забавлялся, давая моей семье иллюзию выбора.
И действительно, выражение его бледного лица ни капли не изменилось. Он лениво, с едва уловимой, мягкой усмешкой произнёс: — Коли так, то спорить не стану. Просто если мне придётся забрать её силой, боюсь, это будет выглядеть не совсем благопристойно для столь почтенного собрания.
Он опустил свой бездонный, пугающе спокойный взгляд прямо на меня, полностью проигнорировав слова моего брата. В его глазах не было и тени сомнения — лишь холодное, завораживающее ликование хищника, который точно знает, что добыче некуда бежать. Каллум слегка наклонил голову, и его голос прозвучал мягко, почти ласково, хотя его леденящую интонацию уловила каждая живая душа на площади:
— Так какое же решение примет леди Элара? Проявишь ли ты благоразумие и поднимешься в седло сама... или позволишь этому принцу пренебречь всеми священными приличиями и забрать тебя на руки прямо сейчас, на глазах у всей этой дрожащей толпы?
Хоть это и было облечено в форму галантного вопроса, я прекрасно знала — выбора он мне не оставил. Ослушаться Безумного Регента прямо сейчас означало спровоцировать кровавую бойню, в которой пострадали бы мои близкие.
Не успела я открыть рот, чтобы успокоить вспыльчивого брата и сестру, как Каллум резко взмахнул рукой и с тихим свистом опустил рукоять хлыста на круп своего скакуна.
Могучий чёрный конь оглушительно заржал, выбросив из ноздрей густые клубы белого пара, и в одно мгновение сорвался с места, бросаясь прямо ко мне. Толпа в ужасе шарахнулась назад.
В следующее мгновение у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как мою талию железной хваткой перехватила сильная мужская рука. Моё тело легко взмыло в воздух, потеряв опору, и уже через секунду я оказалась в седле впереди Каллума, намертво стиснутая в его холодных, пахнущих морозной хвоей и порохом объятиях. Его грудь за моей спиной была твёрдой, как скала.
Каллум резко выкрикнул: «Но!», и вороной скакун, круша снежные вихри, прорвался сквозь ошарашенную, застывшую в партикулярных поклонах толпу лордов. Мы бешено помчались прочь по заснеженным улицам Остерхольда — прямиком к его зловещей резиденции.
— Элли! — донёсся сзади отчаянный, полный ярости крик Юлиана. Опомнившись от шока, брат первым вскочил в седло своего коня и бросился в погоню за нами.
— Каллум! Каллум, остановись! — ледяной ветер безжалостно бил мне в лицо и забивал рот. Из-за бешеной, неистовой скачки и резких толчков я чуть было не прикусила собственный язык, вынужденная крепче прижаться спиной к его груди.
Каллум Рейн
Встречный ветер яростно рвал широкие рукава её белоснежного подвенечного платья. В моих руках она казалась хрупкой, прекрасной бабочкой, которая наконец-то разорвала сковывавшие её путы и обрела свободу.
Мои губы тронула едва заметная, безумная улыбка. С трепетом, граничащим с чистой одержимостью, я сжал её тонкую талию ещё крепче, надёжно пряча от всего мира. Мой тяжёлый плащ из чёрного лисьего меха и её белые шелка переплелись на лету, являя собой картину истинного хаоса — союза моей беспросветной тьмы и её сияющей чистоты. Везде, где проносился Мой Алый Вихрь, мой верный породистый жеребец, люди в панике склоняли головы до самой земли. Никто не смел издать ни звука, ни единого вздоха. Вокруг нас царило мертвенное, благоговейное молчание.
А выражения лиц этого ничтожного семейства Августов... о, это было воистину упоительное зрелище. Сначала их с позором лишили чинов и выбросили из Алой Канцелярии, затем род Валериусов прилюдно расторг помолвку, а теперь Принц-регент открыто и нагло увозит невесту, которая так и не переступила порог их дома. Я не просто забрал своё — я буквально втоптал гордость этих выскочек в дорожную грязь и тающий снег.
Валерия Валериус
Вороной скакун Каллума умчался, взрывая копытами снежные вихри и унося мою Элли прочь. Моё сердце бешено колотилось от глухого беспокойства за сестру — оказаться во власти Безумного Регента было опасной и непредсказуемой участью. Но стоило мне развернуться и бросить взгляд на семейство Августов, как вся моя тревога мгновенно потонула в волне дикого, торжествующего ликования. О, Боги, как же сильно я их ненавидела! И как же сладок был их абсолютный, сокрушительный крах.
Я с наслаждением смотрела, как благородные господа и дамы в панике разбегаются во все стороны, трусливо поджимая хвосты и толкая друг друга в тающем снегу. Эти высокомерные крысы бежали из поместья Августов, боясь навлечь на себя гнев Регента. Дом, который ещё утром дышал спесивой роскошью и готовился праздновать триумф над нашей семьёй, прямо на глазах превращался в леденящее, опозоренное пепелище. Вокруг валялись лишь клочья обгоревшей бумаги и растоптанные обрезки праздничных украшений. Их великая, надменная мечта разбилась вдребезги, оставив после себя лишь разруху. И туда им и дорога.
Отец Адриана трясся от неистовой ярости, его седая борода ходила ходуном, а из горла вырывался хриплый, прерывистый лай о «невиданном, чудовищном позоре». Рядом брызгал слюной его старший брат Маркус, сотрясая воздух кулаками и требуя немедленной мести, требуя пролить кровь за украденную невесту. Жалкие, ничтожные фанфароны! Словно у них хватит смелости сделать хотя бы шаг против Каллума Рейна.
А сам Адриан... Тот и вовсе представлял собой самое жалкое и омерзительное зрелище. Бывший жених застыл посреди площади каменным изваянием, сопливо глотая слёзы и тупо глядя в серую пустоту, куда унеслась моя сестра. На плечи его наряда ложился тяжёлый мертвенно-белый снег. Когда он дрожащими руками сорвал с головы шутовской венец жениха и пробормотал свои очередные сопливые глупости: «Снег укрывает её чёрные волосы... но нам не суждено состариться вместе», — меня едва не стошнило от отвращения. Хлипкий червь.
Спрятав поглубже волнение за сестру, я нацепила на лицо самую холодную и высокомерную маску. Я не собиралась дарить этим тварям ни единой капли нашего замешательства. Сдержанно, с едва уловимой издёвкой я поклонилась ошарашенным Августам и замершей Беатрис Гире.
— Дома возникли неотложные дела. Не стану вас провожать, — хладнокровно бросила я.
Я решительно взнуздала своего коня, сделав знак Юлиану и остальным членам семьи следовать за мной. Нам нужно было спешить в поместье, чтобы приготовиться к последствиям безумного шага Каллума и решить, как вызволять Элли. Но я уезжала с этой площади с гордо поднятой головой, чувствуя, как внутри бушует воинственный огонь: гордость Августов была прилюдно растоптана в уличной грязи, и это было прекраснейшее зрелище в моей жизни.