Каллум Рейн
В те времена, когда Остерхольд ещё не был окутан пеленой моего безумия, в «Обители Желаний» процветали самые извращённые повадки. Клиенты с больным воображением скармливали танцовщицам «Пыльцу Слепого Искушения», заставляя их тела гореть в лихорадке, превращая каждое прикосновение в мучительно-сладостную пытку, от которой невозможно было отказаться.
Мой разум, отравленный тьмой, работал просто: всё, что другие считали высшим наслаждением, я хотел отдать своей Элли. Даже если этим даром должна была стать моя собственная, истерзанная болью плоть.
Я смотрел на неё, пытаясь осознать ту истину, которую она вкладывала в свои слова.
— Когда супруги любят друг друга, они дышат в унисон, точно ветви одного древа, сплетённые в неразрывный узел, — тихо произнесла Элара.
Она повернулась ко мне, и в её глазах, окрашенных лихорадочным багрянцем, я увидел отражение собственного увядания.
— Когда ты ранен или болен, мой дух страдает не меньше. Я чувствую каждый твой надлом, каждую трещину в твоём теле. В такие моменты… я не ищу наслаждения. В моём сердце не остаётся места ни для чего, кроме страха за тебя.
Вспомнились слова, сказанные ею когда-то давно, после того инцидента с зерном. Она сказала, что самые важные для неё люди прочно вросли в её сердце, и любое причинение им вреда — это удар кинжалом по её собственной душе.
— Ты — единственный человек, ради которого я позволю этому сердцу биться, Элли, — прошептал я, чувствуя, как внутри ворочается что-то чуждое, непривычное. — Ты — единственное, что имеет значение в этом мире, полном гнили.
Она подалась вперёд, и её лоб прижался к моему. В этом прикосновении было больше тепла, чем во всём моём проклятом существовании.
— Так что, пожалуйста… стань целым. Вернись к жизни.
Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы смысл её слов просочился сквозь слои моего мрака. Я, обычно не знающий границ в своей жестокости, не ведающий жалости «Безумный Регент», внезапно затих. Мир вокруг сузился до её дыхания, до ощущения её кожи. Я ничего не ответил. Лишь опустил подбородок в ложбинку её плеча, вдыхая аромат её волос, и крайне медленно, с опаской, будто боясь, что она рассыплется от прикосновения, сомкнул руки вокруг её хрупкой талии.
В покоях воцарилась гнетущая, но странно успокаивающая тишина. Две тени, два заблудших существа, сплелись в полумраке, пытаясь удержать друг друга на краю пропасти.
Вошла служанка, неся дымящуюся чашу с лекарственным отваром. Я даже не взглянул на неё — в моих глазах отражалась только Элара. Она велела прислуге уйти, и когда тяжёлые двери закрылись, сама взяла чашу. Она осторожно помешивала ложкой тёмную жидкость, наблюдая за тем, как поднимается густой пар.
— Этот состав должен помочь изгнать яд из твоих жил и укрепить то, что ещё не успело истлеть, — сказала она, глядя на меня с той пугающей нежностью, от которой у меня сжималось сердце. — Каллум, это должно подействовать.
Я следил за движением её пальцев, думая о том, что даже эта горечь лекарства кажется мне слаще, если она подаёт её мне. Я готов был пить любые яды, готов был сгореть в пламени, если в конце этого пути она останется рядом, живая, тёплая, настоящая.
Элара Валериус
— Неважно, — прошептал Каллум, перехватывая чашу с отваром. Его голос, ослабленный недавней лихорадкой, звучал в тишине комнаты медленно и тягуче, словно патока. — Даже если бы ты поднесла мне чашу с ядом, я выпил бы его с улыбкой, лишь бы это было из твоих рук.
Его манера выражать чувства всегда граничила с исступлением, была пугающе отчаянной, но я видела сквозь этот мрак. Я видела человека, который так долго был лишен света, что теперь готов был поглотить любой мой жест, любой взгляд. Я пробормотала что-то невнятное, с замиранием сердца наблюдая за ним: мне почудилось, что сейчас он предложит какой-нибудь безумный способ «принять лекарство» — например, передать его губами в рот.
Но Каллум, на удивление, был необычайно покладист. Он запрокинул голову и залпом осушил горькую жидкость, не поморщившись. Лишь когда пустая чаша с глухим стуком опустилась на столешницу, я пришла в себя и потянулась к его лицу, кончиками пальцев стирая капли коричневого настоя, запятнавшие его чувственные, бледные губы.
— Горько? Хочешь, принесу засахаренных ягод? — я улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе.
Он не ответил. Вместо этого он поймал мою ладонь и подался вперед. В его взгляде, прикованном к моему лицу, читалась такая сосредоточенность, будто он пытался выгравировать мой облик в памяти навечно. Помедлив, он прижал свои горячие, все еще пылающие жаром губы к моему лбу.
— Достаточно сладко, — прохрипел он, и от этой низкого, хриплого шепота у меня внутри всё перевернулось.
Небо за окном начинало светлеть, окрашиваясь в холодные оттенки предрассветных сумерек. Навалилась изматывающая усталость. Я зарылась глубже в пуховые подушки, не разжимая объятий, которыми удерживала его рядом.
— Отдыхай, — прошептала я, чувствуя, как он вжимается в меня всем телом. — К утру тебе станет легче.
Игнорируя терзающий его жар, он сжал меня в своих руках еще крепче, словно боясь, что я растаю, как призрачный дым.
Каллум обладал поразительной стойкостью: спустя пару дней лихорадка отступила. Но я, едва успев выбраться из плена жара, сама слегла с тяжелым кашлем и приступами удушья, которые терзали меня добрые десять дней. Все это время он не отходил от моей постели, а все государственные дела, требующие его внимания, доставляли сюда его доверенные гвардейцы.
В начале марта, когда столицу Остерхольда заполнил гул празднеств, пришло время объявить результаты большого экзамена. Ведомство Дворцового Протокола готовило пышный Имперский пир в Башне Лазурного Небосвода для новых талантов. Каллум, как Регент, был обязан лично присутствовать там, чтобы отобрать тех, кто займет вакантные места в Алой Канцелярии — это был идеальный шанс расставить на ключевые посты верных ему людей.
Я хотела поехать с ним, чтобы просто подышать воздухом и полюбоваться цветами, но Каллум был непреклонен: он не позволил мне даже встать с постели, опасаясь за мое слабое здоровье. Я понимала его страх: после того, как принц Себастьян Рейн однажды умудрился похитить меня прямо из-под его носа, он стал одержим моей безопасностью. Пусть он молчал, но его тревога сквозила в каждом взгляде.
Оставшись в одиночестве, я отправилась в кабинет, чтобы перебрать книги. На столе лежал список с именами тех, кто успешно прошел испытания. Похоже, Каллум все еще ломал голову, на кого из них сделать ставку.
Я взяла в руки перо с киноварью и по памяти отметила семь или восемь фамилий, включая Николаса Лерна, занявшего третье место. Если судьба не сделает крутой поворот, эти люди скоро станут верной опорой Каллума, его негласными столпами в империи.
Едва я отложила перо, как в дверях показалась служанка: — Госпожа, Леди Серафина и ваша сестра прибыли.
Я вскочила с места, сияя от радости. Очевидно, перед отъездом Каллум распорядился вызвать их, опасаясь, что я буду скучать в пустом дворце. Это простое проявление заботы согрело мне сердце.
— Элли, тебе стало легче? — мама, даже не дойдя до кресла, бросилась ко мне, вглядываясь в мое лицо с нескрываемым испугом. — Когда до нас дошли вести о твоей болезни, сердце едва не разорвалось от страха.
— Это была лишь простуда, матушка, я в полном порядке.
Я помогла ей присесть и повернулась к Валерии, которая стояла рядом в своем привычном военном мундире. — Сестра, почему отец и Юлиан не пришли?
— Военное ведомство сейчас на осадном положении, — отозвалась Валерия, сжимая рукоять меча. — Отец и Юлиан разрываются между лагерем и дворцовым советом, они даже не присаживаются отдохнуть.
Я напряглась, чувствуя тревогу: — Что-то случилось?
— Северные племена поднимают восстание. Они прознали, что после смерти императора Октавиана Остерия ослабла, и начали совершать набеги на южные границы, жаждая наших земель и запасов зерна. При дворе сейчас идет яростный спор между фракциями войны и мира. Все ждут решения нашего Регента, а армия Валериусов уже готовится выступить на фронт.
Валерия, поразмыслив над моими словами, вдруг нахмурилась: — Странно. Элли, ты ведь живешь в особняке Каллума, как же ты можешь не знать о том, что происходит в империи?
Она тут же осеклась, и сама же себе ответила: — Ах да, конечно. Ты же была прикована к постели все эти дни.
Я знала о надвигающейся войне. В прошлой жизни Каллум, заняв трон Регента, взвалил на свои плечи бремя опеки над малолетним императором. Племена Севера, учуяв слабость империи, которой правит младенец, раз за разом нарушали наши границы. Несмотря на отчаянное сопротивление фракции мира, Каллум бросил все ресурсы на оборону. К тому времени армия Валериусов была уничтожена, военачальников не хватало, и та война растянулась на два года, выпив из казны последние соки. Каллум победил, но заплатил сполна: его имя стало синонимом кровожадности, жестокости и безжалостного тиранства. А так как император был слишком мал, чтобы отвечать за политику, все грехи списали на Регента.
Я не могла позволить истории повториться. Нужно было найти способ остановить это безумие.
Заметив, что я погрузилась в тяжелые раздумья, мама мягко улыбнулась и перевела разговор: — Твоя невестка испекла для тебя пирожные с лимоном, попробуй, они очень нежные.
Я выдавила улыбку, взяла кусочек тающего во рту лакомства, но мысли все еще блуждали в далеком будущем. После обеда матушка и сестра собрались уходить. На пороге Валерия обернулась, лукаво сверкнув глазами: — О, кстати, Элли, если это не доставит тебе хлопот... Не могла бы ты попросить Каллума перестать терзать принца Элиана Рейна?
Принц Наксоса? Каким образом этот легкомысленный юноша оказался замешан в дела Регента?
Я осталась одна в кабинете, устроившись на кушетке. Слова сестры не давали покоя. Дремота начала овладевать мною, как вдруг я почувствовала на груди что-то холодное и щекочущее. Я инстинктивно дернулась, чтобы стряхнуть «насекомое», но чья-то широкая, сильная ладонь перехватила мою руку. Просыпаясь, я открыла глаза и увидела прямо перед собой лицо Каллума.
Я вздрогнула.
— Ты вернулся? Я даже не услышала, как ты вошел.
Каллум Рейн
Я вернулся в свои покои и застал её спящей на софе. В полумраке, окутанная дымкой сна, она казалась до того хрупкой, что я боялся одним своим дыханием разрушить это видение. Её кожа — бледная, почти прозрачная, — манила меня своей беззащитностью. Я смотрел на неё, и внутри, где обычно пульсировала лишь холодная жажда власти.
Я бесшумно подошёл ближе. В руках я сжимал тонкую кисть для рисования из фиолетового кахолонга. Ещё на Имперском пиру, глядя на цветущие ветви, я думал лишь об одном: как они будут смотреться на ней. На ней, моей единственной привязанности в этом прогнившем мире.
Я опустился на край кушетки. Мои пальцы, привыкшие к рукояти меча и печатям Алой Канцелярии, сейчас двигались с болезненной осторожностью. Я макнул перо в красную краску, чувствуя, как внутри разгорается нездоровое пламя. Я не хотел оставлять на ней шрамы от игл — она слишком чиста, чтобы знать боль, которую причиняю я. Но я хотел, чтобы она принадлежала мне. Полностью. Чтобы на её коже, белой, как снег на вершинах гор Остерии, расцветали мои знаки.
Когда я начал выводить лепестки розы на её плече, она вздрогнула и открыла глаза. В них не было страха, лишь смущение, от которого мне захотелось сжать её в своих руках до боли.
— Не двигайся, — мой голос прозвучал глухо, почти как приказ. — Если смажешь узор, другой возможности не будет.
Я смотрел, как мои движения оставляют алые следы на её нежной коже. Это было извращённое удовольствие: обладать тем, что никто другой не смел коснуться. Я рисовал свои чувства, свою одержимость, превращая её в холст. Когда я закончил, она робко похвалила меня, но тут же добавила, что к вечеру всё смоется.
— Это неважно, — я отбросил кисть и вытер пальцы платком, не сводя с неё глаз. — То, что они расцвели на твоём теле — уже благословение. Для меня.
Она спросила про принца Элиана. Мои губы скривились в усмешке. Женщины... она всегда жалеет тех, кто слаб или глуп.
— Он не настолько велик, как ты думаешь, Элли, — я подался к ней, прищурив глаза. — Он просто раб своих чувств. Такой же, как я. Только я.… я никогда не откажусь от того, что моё.
Она вздохнула, рассуждая о его «благородстве». Меня это взбесило. Её восхищение другим мужчиной отозвалось во мне жгучей, черной ревностью. Я почувствовал, как внутри меня начинает закипать та самая тьма, которую я так старательно прятал от неё.
— Краска побледнела, — прошептал я, глядя, как лепестки исчезают.
Она попыталась что-то сказать, заговаривая о границах и северных регионах — о скучных государственных делах, которые меня сейчас не интересовали. Она думала, что может спрятаться за разговорами о политике?
— Что ты делаешь? — выдохнула она, когда я навис над ней.
— Заставляю цветы цвести вновь, — я едва сдерживал себя, чтобы не впиться в неё зубами.
Я потянулся к её плечу, чувствуя, как моё собственное тело, ещё не до конца оправившееся от яда, горит лихорадочным огнем. Я видел, как она понимает: эти цветы не сотрутся. Я оставлю на ней свои метки, которые не смоет никакая вода. В эти минуты мне было плевать на трон, на принцев и на всю Остерию. В мире существовали только мы двое — моя одержимость и моё единственное сокровище, которое я никогда, никому не отдам.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь бумагу окна, отбрасывали причудливые тени веток, медленно уходя на запад. Время утекало, как вода сквозь пальцы, но в этой комнате оно замерло, подчиняясь только моему желанию.
В фарфоровой вазе с тихим шорохом облетели несколько нежно-розовых лепестков. А на её коже, прямо под ключицей, расцветали мои. Кровь и магия, сливаясь в алый узор, наливались цветом, становясь живыми, пульсирующими бутонами.
Элара тяжело дышала. От этого зрелища, от того, как её кожа отзывалась на моё присутствие, я чувствовал, как внутри меня разрастается нестерпимый жар. Её щеки пылали румянцем, который был краше любых садов роз Остерхольда. Внезапный приступ кашля заставил её отвернуться, и этот звук, такой хрупкий и болезненный, пронзил меня насквозь.
— У меня кружится голова... — прошептала она, и в каждом слове чувствовалась истома. — У меня совсем не осталось сил.
Она лежала среди расшитых подушек, еще не до конца оправившаяся от своего недуга. Красные уголки её глаз, бледная кожа — всё в ней кричало о хрупкости. Она выглядела так жалко, так беззащитно, что во мне, помимо желания обладать, проснулось нечто иное.
Раньше я бы ответил колкостью. Я бы с ядовитой ухмылкой прошипел: «Как несправедливо, мой цветок расцветает, но ей совсем нет дела до того, выживу я или погибну». Я бы вытянул из неё всё до последней капли, наслаждаясь её беспомощностью.
Но сегодня... сегодня во мне что-то изменилось.
Я смотрел на неё долго, впитывая в себя её образ, запоминая каждую линию её лица. Я не стал проверять, лжет она или действительно изнемогает. Я просто не мог позволить своей тьме навредить этому хрупкому созданию сильнее, чем она уже была повреждена болезнью.
Я медленно поднялся. Мои движения были наполнены странным, непривычным для меня трепетом. Я склонился к её лицу и, словно совершая святое таинство, коснулся губами её влажных, дрожащих ресниц. Это был жест не просто собственника — это было признание, глубокое и пугающее уважение к той силе жизни, которую она во мне пробудила.
Я бережно натянул одеяло, укрывая узор, расцветший на её плече. Скрывая от мира то, что принадлежало только мне.
Опустив взгляд, я начал медленно, методично разглаживать складки на её юбке. Мои руки, привыкшие вершить судьбы империй, сейчас заботились о том, чтобы ни одна складка ткани не доставила ей дискомфорта. Я был её тираном, её безумцем, но в этот миг я был готов стать её самым преданным слугой, лишь бы она могла спокойно уснуть в тени моих крыльев.
Элара Валериус
Одеяние Каллума, безупречное до этого момента, выглядело теперь иначе. Длинная мантия глубокого пурпурного цвета, подобающая Принцу-регенту, небрежно разметалась по краю софы, а широкий пояс из белого кахолонга… Что ж, если начистоту, его вид был далек от той строгости, которую он обычно демонстрировал миру.
Я чувствовала, как к щекам приливает жар, но спустя мгновение, поймав на себе его взгляд, не сдержалась и тихо спросила: — Ты… в порядке?
— Со мной всё в порядке, Элли, — он оставался пугающе невозмутимым. Его пальцы, длинные и холодные, коснулись моего затылка — нежное, почти хищническое движение, от которого я невольно втянула голову в плечи. Он тихо рассмеялся, и в этом смехе было больше безумия, чем во всех его приказах. — Знаешь, задохнуться в твоих объятиях было бы не самой плохой смертью.
Я хотела закрыть ему рот ладонью — его слова всегда резали, как отточенный клинок. Каллум поднялся, направился к умывальнику, чтобы смыть с рук следы краски, и, вернувшись, сел за стол. Его внимание привлек полураскрытый список новых магистров и чиновников. Он небрежно взял его, и его глаза, привыкшие видеть сквозь ложь, заскользили по строчкам.
Я видела, как он внимательно изучает пометки, оставленные мной киноварью. Напротив нескольких имен стояли мои короткие заметки — я описывала их способности и подходящие для них посты в Алой Канцелярии.
Он долго молчал, а затем посмотрел на меня с искренним интересом: — Удивительно, Элли. Твое чутьё на людей поразительно похоже на мое собственное.
Я почувствовала укол совести. Конечно, они похожи — ведь в той, ушедшей в небытие жизни, эти люди были его вернейшими союзниками, опорой его темного правления. Как они могли не совпасть с его идеалом?
— Я читала трактаты Николаса Лерна, — я указала на его имя, обведенное густым красным кругом. — Он пишет о текущих делах империи с такой дерзостью, какой не сыскать у других.
Каллум хмыкнул, подтверждая мои слова: — Для бедного ученого, который когда-то получил покровительство дома Гире, у него действительно острый ум. Любопытно.
— Он сдержан, но в то же время неподкупен и прямолинеен, — добавила я, чувствуя, как постепенно возвращаюсь в реальность. — Такой человек идеально вписался бы в ряды Алой Канцелярии.
Я безвольно откинулась на подушки, чувствуя себя словно фарфоровая кукла, лишенная стержня.
— Эти люди достойны внимания, Каллум. Они могут стать твоими верными инструментами. Но как именно ими распорядиться… это уже решать моему мужу.
Мой голос дрогнул и стал тише. Если он действительно грезит об отречении, о том, чтобы увести меня прочь от этого ледяного дворца, от яда власти и интриг, то все эти таланты — все эти люди — никогда не станут его частью. Те годы, когда министры склоняли головы перед его величием, когда он единолично держал мир в ежовых рукавицах… всё это останется там, в прошлой жизни, как призрак.
В сердце внезапно кольнуло. Странное, почти болезненное сожаление о том, чего мы собирались лишиться, на мгновение сдавило грудь.
Каллум, напротив, не знал колебаний. Его решения всегда были быстрыми и окончательными. Не успела я погрузиться в свои печальные думы, как он уже был на ногах, вызывая стражника.
— Николас Лерн, занявший третье место на испытаниях… после праздничного шествия его след простыл. Где он?
Гвардеец, бледнея, опустил голову: — Прошу прощения, Ваше Высочество. Я наводил справки, но в его временном жилище пусто…
Каллум закрыл реестр, и в его взгляде, брошенном на стражника, сверкнула такая ледяная угроза, что у меня по спине пробежал холодок. Гвардеец моментально вытянулся в струну, осознав, что каждое слово промедления стоит ему головы.
— Сейчас же! Прикажи найти его и доставить ко мне!
Я приподнялась, чувствуя, как в груди разливается спокойная уверенность.
— Подожди, — я легко улыбнулась, глядя на Каллума. — Кажется, я знаю, где его искать.
Беатрис Гире
Последнее время жизнь в графстве Танмарк превратилась для меня в сплошную полосу препятствий. Бабушка покинула этот мир всего два месяца назад, траур ещё не окончен, а порог моего дома уже обивают назойливые свахи. Они как стервятники: почуяли, что я осталась одна, без мужской руки, и теперь жаждут прибрать к рукам немалое состояние дома Гире.
Если бы они предлагали достойные партии — младших сыновей из почтенных семейств — я бы ещё могла стерпеть. Но нет, в последнее время ко мне зачастили такие типы, что тошно становилось.
— Миледи, поймите: вдовец — это же клад! Он уже знает, как дорожить женщиной. К тому же, господин этой весной блестяще сдал имперский экзамен! Как только он вступит в должность, его ждёт головокружительный взлёт.
Сваха, прижимая к лицу кружевной платок, расписывала достоинства своего подопечного так, будто речь шла о святом, а не о престарелом чиновнике. — Он богат, как принц! Станете жить в особняке не хуже императорского дворца, кормить вас будут с золотых приборов, возить в карете, обитой бархатом… Это ли не счастье? Зачем вам одной тянуть семейное дело? Родиться в знатной семье — хорошо, но выйти удачно замуж — куда важнее, так всегда было и будет.
Я слушала её, чувствуя, как внутри закипает ярость. Этот мужчина годится мне в отцы! Мне восемнадцать, я полна сил, с какой стати мне идти вторым номером к седому бюрократу?
Я никогда не отличалась кротким нравом. Резким движением отвязав от пояса свой длинный хлыст, я хлестнула по воздуху. Раздался оглушительный треск — чашка в руке свахи разлетелась на тысячи осколков.
— Дядюшка, — бросила я, не оборачиваясь, — выпроводи гостью!
Сваха остолбенела, её лицо пошло пятнами, но потом она оскалилась в фальшивой улыбке, поднимаясь с кресла: — Что ж, миледи, у вас слишком высокие запросы. Жаль только, что при дворе всего один Принц-регент, а вы, несмотря на дружбу с принцессой Изабель, сами-то не принцесса. Если уж новый магистр вам не по нраву, боюсь, в столице и вовсе никто не осмелится сделать вам предложение!
Я рассмеялась, холодным, острым смехом, и вновь дернула хлыст.
— Что ты мелешь? Еще слово в таком тоне, и я лично вырву тебе язык, чтобы не распространял эту гниль!
Знатная сваха Остерхольда, леди Рене
Ох, чтоб меня черти подрали! И дернуло же меня связаться с этой девкой из дома Гире!
Я вылетела за ворота, едва не теряя туфли, и ещё долго не могла отдышаться. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Ишь, глаза горят, как у дьяволицы, хлыст извивается… В ней нет никакого благородства!
Я сплюнула на пыльную дорогу, чувствуя, как внутри закипает ядовитая обида.
— Осиротевшая девчонка, — прошипела я себе под нос, надеясь, что ветер унесет мои слова подальше от её проклятого поместья. — И ещё нос воротит! Мечтает о муже из первой тройки магистров, небось ждёт, что сам Регент приползет к ней на коленях? Дура малолетняя, с такой злобой ни один приличный человек на неё даже не посмотрит, до самой смерти будет хлыстом мух отгонять…
Я уже приготовилась пойти дальше, чтобы пожаловаться товаркам на эту ненормальную, как вдруг воздух вокруг будто замерз. Тишина стала тяжелой, свинцовой.
— Согласно законам Остерии, за клевету полагается минимум двадцать ударов по лицу, а в худшем случае — тюрьма для всей семьи.
Голос был тихим, ровным, лишенным всякой жизни — словно проскрипел лед по камню. Я застыла. Откуда-то из тени, совсем рядом, стоял черный экипаж. Скромный, без гербов, но от него тянуло таким могильным холодом, что у меня зубы свело.
Я медленно, чувствуя, как коленки превращаются в кисель, повернулась. Занавеска приподнялась, обнажив бледные, тонкие пальцы, а следом показалась фигура, от которой у меня перехватило дух.
Молодой человек выступил из тени экипажа, словно воплощение самой холодности. Его фигура была подтянутой и прямой, как клинок, вынутый из ножен. Он был облачен в мантию магистра — тяжелое сукно насыщенного, кроваво-алого цвета, которое имели право носить лишь трое лучших выпускников империи, достигших вершин в изучении дисциплин. На его берете, украшенном серебряной нитью, красовались знаки отличия, доступные лишь высшей академической элите нынешнего призыва.
Он был третьим в списке лучших, и в свои годы он уже носил печать глубокой, почти болезненной зрелости. Его черты лица, тонкие и острые, казались высеченными из холодного, не знающего тепла мрамора. В его глазах — темных и бездонных — не отражалось ни солнечного света, ни жалости к окружающим; лишь безмолвная, ледяная отрешенность того, кто привык видеть мир сквозь призму древних манускриптов и горького опыта
Боги милосердные… я же только что прокляла ту самую девицу, которую этот человек, судя по всему, собирался «осчастливить» своим визитом!
Лицо моё в одно мгновение стало белее мела. Я почувствовала, как по спине потек липкий пот. Это не просто какой-то книжный червь, это… это будущая звезда Алой Канцелярии! Если он решит, что я оскорбила его «даму сердца» или, не дай боги, его собственную честь, он не просто вышвырнет меня из города — он меня в землю закопает, даже руки не замарает.
Я повалилась на колени, даже не чувствуя боли от острых камней.
— О-о, господин магистр… пощадите, слепая я, глупая, язык мой — враг мой! Простите никчемную старуху, больше слова не скажу, сгину, испарюсь!
Я забормотала что-то ещё, невнятное и жалкое, вжимаясь лицом в пыль. Но когда подняла взгляд, он уже смотрел не на меня — он смотрел на ворота поместья Гире. С таким выражением, будто там, за стенами, было его единственное сокровище.
Я не стала дожидаться, пока он соизволит на меня посмотреть. Подхватив юбки, я рванула прочь, даже не оглядываясь. Пускай теперь эта девка сама разбирается со своим «персиковым» магистром — у них, похоже, безумия на двоих хватит с избытком!
Беатрис Гире
Дядюшка, задыхаясь, вбежал в дом: — Миледи… этот человек… он здесь!
Он опирался на колени, пытаясь перевести дыхание.
— Кто здесь? Сваха вернулась?
— Нет! — выдохнул он. — Третий магистр, Николас Лерн! Господин Лерн пожаловал к нам!
Я выронила чашку. На мгновение время остановилось.
— Кто? — я резко вскочила, чувствуя, как щеки обжигает стыд. — В моем нынешнем положении? Зачем?
Я вспомнила день после Зимнего карнавала. Тогда, когда я потребовала, чтобы он собрал вещи и убирался, он молчал. Просто опустил голову и начал яростно переписывать свитки, пока вся его каморка не оказалась завалена белой бумагой. Его глаза тогда казались пустыми, как зимнее небо.
«Неужели он затаил обиду и пришел, чтобы поиздеваться надо мной теперь, когда я осталась одна?» — пронеслось в голове.
Дядюшка покачал головой.
— Надо было вам тогда, миледи, оставить ему хоть каплю достоинства.
— Да что теперь говорить! — я запаниковала, хватаясь за хлыст. — Закрывайте ворота! Не пускать никого!
Но было поздно. Дядюшка вернулся через минуту, вытирая пот со лба: — Поздно… Стоит у ворот, непреклонен, требует аудиенции.
Я рухнула в кресло. Я могла размазать по стене любого жадного родственника, могла выгнать прочь любого насмешника, но Николас… От одной мысли о нём моё сердце, обычно холодное и твердое, как сталь, давало трещину.
Собрав всю волю в кулак, я решительно шагнула к воротам. Николас стоял прямо, ничуть не выказывая нетерпения. В этом алом одеянии его бедность исчезла, и он выглядел точно, как мраморная статуя — безупречный и отстраненный.
— Что тебе нужно? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
Он удивленно приподнял бровь, но тут же покорно опустил глаза, вернувшись к своему обычному смиренному виду. Он никогда не был многословен, но каждое его слово попадало прямо в цель.
— Графство Танмарк и ваша щедрость, миледи, помогли мне выжить, — наконец произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Я никогда этого не забуду. И теперь, вернувшись с триумфом, я пришел выразить свою благодарность.
Он небрежно, но идеально выверенным движением откинул полы своего алого одеяния, плотно прижал правую руку к сердцу, а левую отвел чуть назад, и с грацией, достойной придворного, склонил голову. Его спина при этом осталась прямой, как натянутая тетива, а взгляд был опущен в знак безусловного почтения.
Ветер стих. Воцарилась мертвая тишина. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова.
Элара Валериус
Сегодня я впервые за долгое время отказалась от лекарств. Имперский лекарь, потирая седые виски, настоял: в такой дивный весенний день мне жизненно необходимы долгие прогулки. Каллум, ни слова не говоря, распорядился подать экипаж, решив лично сопровождать меня в дворцовый сад, чтобы я могла полюбоваться цветами.
Путь до дворца оказался долог, а улицы — необычайно оживлены. Толпы людей, словно обезумев, штурмовали лавки с зерном. Я знала причину этого хаоса: после смерти императора Октавиана империя осталась обезглавленной, охваченной тревогой. Все чувствовали — война с племенами Севера неизбежна, и цена на продовольствие взлетит до небес. Никто, кажется, уже не верил в силу Остерии, ведь трон пустовал, а законного наследника все еще не было.
Я в тревоге смотрела на эту суету, пока вдруг мир не сузился до пространства кареты: Каллум, сидевший напротив, бесшумно опустил штору, отрезая меня от зрелища разрушающегося мира. Он протянул руку и мягко, но властно развернул мое лицо к себе. В его глазах — черных, глубоких, словно бездна, — царил привычный холод.
— Что такое? — я моргнула, чувствуя, как внутри всё сжалось от его пристального, немигающего взгляда.
Он медленно сощурился, изучая мое лицо, и прохрипел: — У тебя помада смазалась.
Я инстинктивно коснулась губ. Пальцы тут же окрасились в багряный — следы его недавних, яростных поцелуев. Я поспешно выхватила платок, пытаясь стереть предательские пятна, и сердито пробормотала: — Это всё ты...
Каллум лишь усмехнулся. В его смехе не было ни тени раскаяния, лишь собственнический азарт. Он подался вперед, властно притягивая меня к себе, и его губы накрыли мои, слизывая остатки краски с таким голодом, будто он намеревался поглотить меня без остатка.
В саду мы поднялись на седьмой ярус павильона, откуда открывался вид на изумрудные воды озера. Белоснежные цветы груш, словно хлопья зимнего снега, осыпались, покрывая берега, а в воздухе висел тяжелый аромат дорогих благовоний, воскуриваемых в курильницах.
Я опиралась на перила, вдыхая весенний ветер. В дворце Каллума не было ничего живого, никакой весны. Я уже хотела предложить ему высадить здесь, в саду, пару персиковых деревьев, как почувствовала, как его руки легли мне на талию. Он прижался ко мне со спины так тесно, что я почти перестала дышать.
— Тебе нравятся эти цветы? — его голос, низкий и вибрирующий, прошелся по моей коже, как наждак. — Жаль только, что в мире больше нет тех алых лепестков, что я рисовал на твоем теле.
Похоже, Его Высочество не оставляет мыслей о своем «садоводстве».
— Мне нравятся и эти, — я закрыла глаза, впитывая аромат. — Знаешь, я мечтаю, чтобы, когда наши волосы побелеют, словно эти лепестки, мы всё так же стояли здесь, рука об руку, наблюдая, как приходит весна.
Каллум Рейн
Элли грезила о будущем. О старости, о неспешных прогулках, о том, как наши пальцы, покрытые морщинами, будут сплетены в лучах заходящего солнца.
Я рассмеялся. Звук вышел сухим, почти чужим — в нем не было веселья, лишь насмешка над её наивностью. Старость? Для меня? Разве у чудовища может быть дряхлость? Я привык к тому, что мир вокруг — лишь пепелище, которое я должен либо сжечь дотла, либо подчинить себе. И всё же… глядя на неё, я позволил себе на краткий миг вообразить эту картину. Дряхлая Элли. Дряхлый я. Бессмысленная, нелепая, почти болезненно-сладкая иллюзия.
Мой взгляд скользнул вниз, в сад, где мелькнула фигура Валерии. Рядом с ней вертелся Элиан, племянник Императора, укрывая её своим рукавом от лепестков груши. Он выглядел таким уверенным в своей незначительности, таким довольным этим жалким клочком покоя.
Я ощутил, как внутри что-то остро кольнуло. Обычное, ничем не примечательное человеческое счастье. В нем было столько хрупкости, что хотелось немедленно раздавить его, превратить в пыль, чтобы оно не мозолило глаза своей безмятежностью.
Элли улыбалась, глядя на них. Я прижал палец к уголку её рта, останавливая эту улыбку. Она была моей. Только моей. И я не желал делить её внимание ни с какими принцами, ни с какими призраками прошлого.
— О чем ты думаешь? — спросил я, понизив голос до шепота, в котором всегда таилась угроза.
Она сделала вдох. Я видел, как меняется её взгляд — из мечтательного он превращался в расчетливый, жесткий, холодный. В её глазах отразилось всё: пожары на границах, агония столицы, гниль, разъедающая трон изнутри. Она смотрела на меня так, будто читала мои самые темные замыслы раньше, чем я успевал их осознать.
— Каллум, — произнесла она, и в этом звуке не осталось ни следа от той нежной девочки, что минуту назад мечтала о прогулках под закатом. — Тебе пора стать императором.
Мои пальцы замерли на её коже.
Тишина, воцарившаяся в павильоне, была абсолютной.