Элара Валериус

Моё предложение не было спонтанным. В той, прошлой жизни, у Каллума был недуг — неизлечимая хромота, что навсегда закрывала ему путь к Солнечному Трону. Но теперь всё иначе. Мой брат Юлиан как-то сказал мне: «Каллум стоит в шаге от трона. Даже если он сам не жаждет власти, те, кто окружает его, возведут его на вершину ради собственной выгоды».

Мир полон алчности. А быть подданным императора, которому ты сам указал путь, куда безопаснее, чем оставаться лишь его тенью. Смерть принца Себастьяна, чьи люди проникали в поместье Каллума, доказала: брат был прав, это не просто страхи.

Я долго взвешивала каждое слово. Каллум смотрел на меня, словно пробуя на вкус тяжесть моих слов.

— Ты пьяна? — он принюхался, но в воздухе витал лишь аромат моих духов. Разве могло быть что-то безумнее, чем позволить безумцу править империей? — Нет, я трезва как никогда, — я смотрела на него с безмятежностью, которая казалась ему вызовом.

Каллум всегда твердил, что в его груди нет сердца, а лишь пустота. Поначалу я верила ему, но со временем поняла: эти самобичевания — не что иное, как глубокая, застарелая ненависть к самому себе. Да и какая разница? Народ Остерии не станет молиться на святошу, если в котлах пусто. Им нужен сильный государь, способный укротить войну и голод. Холодный, но способный — такой император в сотни раз лучше лживого, но никчемного правителя.

Облака плыли по небу, отбрасывая на павильон причудливые тени. Я подняла глаза на ослепительное солнце.

— Каллум, взгляни на это светило, — я оперлась на перила, чувствуя, как холодный мрамор холодит ладони. — Люди чтят солнце не за его красоту, а за то, что оно единственное способно разогнать тьму самой лютой зимы.

Каллум не отводил взгляда, и в его черных, как смоль, глазах на мгновение вспыхнул странный, почти болезненный свет.

— Элли, ты так искусно меня восхваляешь, что мне становится страшно за твою совесть, — он насмешливо цокнул языком. — Увы, я — лишь демон, изрыгнутый чистилищем. Мне не дано стать тем солнцем, на которое взирают с надеждой.

— Демон тоже может быть полезен, — я ответила не задумываясь. — Злодеи боятся демонов, а разбойники — смерти. Даже в Храме Эларии стоят свирепые стражи с гневными ликами.

Каллум замер, а затем тихо рассмеялся. Его смех был редким даром — в нем звучало изумление.

— Ты находишь моё общество приятным? — спросил он, прищурившись с довольством сытого хищника. — Я готов слушать твой голос вечно, даже охотнее, чем тот звонкий стон, что ты издавала в ту ночь…

Я вспыхнула. Даже спустя столько времени его прямолинейность заставляла мои щеки гореть.

— Перестань уходить от темы, — я нахмурилась, стараясь вернуть себе серьезность. — Ты твердишь, что хочешь уйти, жить вдвоем, в тишине и забвении. Но скажи мне правду: это ли твое истинное желание?

Я видела его в той, прошлой жизни. Он мастерски управлял нитями власти, повергая мир в трепет перед своим величием. Он просто выбрал не ту сторону. Видя, что я не отступлю, Каллум сбросил маску праздной насмешки.

— Регент, живущий в эпицентре дворцовых интриг, — начала я, не давая ему вставить ни слова, — вынужден балансировать на лезвии ножа, создавая величие для другого. Твои победы приписывают юному императору, а ты… ты вынужден постоянно оглядываться, опасаясь, что твоя сила станет для монарха угрозой.

Я вспомнила его окровавленные одежды в той жизни и содрогнулась.

— Когда мальчик вырастет, он потребует власти. Если ты отдашь — тебя уничтожат. Если нет — тебя объявят тираном. Ты всегда будешь в окружении врагов — таких, как принц Себастьян или Маркус Август. Они будут травить тебя, стрелять в спину, осуждать в своих пасквилях. Дня не будет в покое. А я? — я понизила голос до шепота. — Я буду лишь тонуть в отчаянии, не в силах тебя защитить.

Я подошла к нему вплотную. — Я хочу стоять рядом с тобой, а не за твоей спиной.

Каллум молчал, глядя, как солнечные блики играют на его лице, делая его похожим на холодный, безупречный мрамор.

— Ты слишком высокого мнения о своем муже, Элли, — он коснулся моей щеки. — Эта империя… она не стоит того, чтобы я удостоил её взгляда.

— А если я в этой империи? — я поймала его руку, чувствуя, как дрогнули его пальцы. — Каллум, ты ведь боишься не власти. Ты боишься, что если ты примешь трон, я разочаруюсь в тебе?

Его рука замерла. Он выглядел так, будто я ударила его в самое сердце. Это было настолько нелепо, что он не смог даже усмехнуться. Я лишь улыбнулась, переводя взгляд на сад, где цвели груши.

* * *

Ветер кружил лепестки груш, устилая землю белым саваном. Там, внизу, Валерия, облаченная в алый мундир, и принц Элиан, чьи золотисто-белые парчовые одежды сияли в лучах солнца, казались далекими и беззаботными. Элиан не смел приближаться, соблюдая дистанцию, и они, словно в детской игре, перебрасывались колкостями, пока Элиан не подловил момент и не водрузил на форменную фуражку Валерии веточку цветущей груши. Она напустила на себя холодную спесь, сдернула цветок, но… я видела, как она сжала его в кулаке, не в силах выбросить.

Они были как блик света на темной воде.

— Каллум, — позвала я, глядя, как они уходят вдаль. — Мой верный Алый Вихрь. Мой безумный регент. Мой муж…

Слово застряло в горле, когда он резко притянул меня к себе, заглушая остаток фразы властным поцелуем. Я чувствовала привкус кислой сливы на его губах и нечто гораздо более опасное — сладкое, дурманящее предвкушение неминуемой катастрофы.

— Каллум, — прошептала я, когда он позволил мне вдохнуть. — Хватит всю жизнь прятаться в тени, защищаясь от этих стервятников. Стань законным государем. Заставь их всех замолчать.

Я прижалась к его груди, вдыхая его холодный, едва уловимый аромат. Я видела его насквозь: его ненависть к себе, его безумие, его ледяное сердце. Но я не просила его стать «добродетельным правителем». Я хотела стоять рядом с ним, а не за его спиной. Я хотела создать наш собственный закон, нашу собственную правду, выжженную на карте этого мира.

Он нежно коснулся губами моих ресниц, и я знала: если бы я открыла глаза, я бы увидела, как в его черных безднах ликует тьма. Он был готов утонуть в моей нежности, готов умереть у моих ног — и именно это пугало и восхищало меня больше всего.

— Помнишь, Элли? — его голос прозвучал низко, хрипло, вибрируя где-то под кожей. — Ты когда-то говорила, что тебе нравится мое лицо. Что ты находишь меня… красивым.

Я устало приподняла веки. Зачем он вспоминает это сейчас?

— Какая часть меня нравится тебе больше всего? — он улыбнулся — тонко, почти незаметно, с той самой пугающей лаской, от которой перехватывало дыхание. — Хочешь, я отрежу её, сделаю вечной и подарю тебе, чтобы ты могла беречь её, как самую ценную реликвию?

Безумец. В этом был весь Каллум — предлагать части своего тела и души как доказательство любви. Я, привыкшая к его странностям, невольно перевела взгляд ниже, к линии его пояса, намекая на единственное, что он точно не собирался отрезать.

Он замер, а затем расхохотался — так искренне и свободно, что эхо отразилось от сводов павильона. Его плечи подрагивали, и я прижалась к нему, больше не боясь этих безумных слов.

* * *

Каллум Рейн

Её дыхание стало ровным, тяжелым — Элли почти провалилась в сон, убаюканная собственными мечтами о будущем, которое я никогда не смогу ей подарить. Она думала, что её преданность — это способ «успевать» за мной. Какое сладкое, наивное заблуждение.

Я смотрел на неё в полумраке наших покоев. Её кожа казалась фарфоровой в бледном свете луны, а пульс, бьющийся на сонной артерии, отдавался эхом в моих собственных пальцах.

— Останься со мной, — прошептал я, и в этом звуке не было просьбы. Это был приказ, который я отдал самой судьбе.

— Я буду, — пробормотала она сквозь дрему, обещая мне свою жизнь, свою волю, каждый свой шаг. — Я сделаю всё, чтобы успевать за твоим шагом.

Внутри меня вскипело что-то темное, густое, как смола. Она опять забыла, кто я такой. Она всё еще видела во мне мужчину, за которым нужно идти, а не бездну, которая рано или поздно поглотит её без остатка. Я рывком подался вперед и сжал её затылок — пальцы впились в нежную кожу, заставляя её вздрогнуть и широко распахнуть глаза.

В них отражался весь мой мрак.

— Ты ошибаешься, Элли, — мой голос был низким, лишенным всякого тепла. — Ты должна быть наказана за эти слова.

Наказана за то, что предложила мне равенство там, где существует только поглощение. Наказана за то, что в своей доброте надеется догнать того, кто давно перестал искать дорогу назад.

Я не был тем, кто бежит впереди, позволяя ей следовать за собой. Я был тьмой, что уже давно оплела её, проросла сквозь её мысли, через её «я». Она — свет, который я украл и запер в клетке своих рук. Она не будет «успевать за моим шагом». Она будет гореть во мне, питая мою власть, пока от её прежней жизни не останется лишь пепел, из которого мы воздвигнем наш трон.

Я наклонился к её губам, чувствуя, как она дрожит под моим взглядом.

— Ты никогда не будешь идтиза мной, — прошептал я ей в самые губы, прежде чем накрыть их своими в яростном, собственническом поцелуе. — Ты будешь частью меня. До самого конца. И пусть боги Остерии покарают того, кто посмеет хоть на миг оторвать твой взгляд от моего.

Мир людей — с их законами и моралью — перестал существовать. Остались только мы двое в этой бесконечной, сладостной бездне, которую я называл своим домом. И сегодня ночью я докажу ей, что значит быть «наказанной» моим поклонением.