Элара Валериус

Я пришла в себя от пронизывающего, невыносимого холода.

Память возвращалась урывками. Едва осознав во дворце, что лакей уводит меня не туда, я заподозрила неладное, но заставила себя сохранять ледяное спокойствие. «Я забыла в карете подвеску из кахолонга, которую Регент велел мне непременно взять с собой, — ровно произнесла я тогда, отступая на шаг. — Я заберу её». Развернулась, но не успела сделать и двух шагов, как в лицо ударил приторный, удушливый аромат мака. Последнее, что запечатлел мой гаснущий взгляд — искажённое зловещей гримасой лицо молодого слуги.

Когда я наконец разомкнула веки, перед глазами предстала тесная каменная крипта. На стенах едва теплились масляные лампы, а сама я лежала в углу, прижавшись спиной к шершавой кладке. Стылый воздух тонкими струйками просачивался сквозь щели у самого пола, пробирая до костей.

Мои руки и ноги были намертво стянуты грубой, колючей верёвкой. Превозмогая слабость, я шевельнулась и с трудом отпихнула в сторону солому и обрывки войлочных одеял, сваленных в углу. Под ними обнаружились ровные, глухо поблёскивающие глыбы льда.

Если я не ошибалась, меня заперли в леднике. В глубоком подземном леднике прямо на территории королевской резиденции.

Неужели тот лакей и круглолицая горничная смогли провернуть это в одиночку? На кого они работают? Знал ли Каллум, что в личную прислугу его старого поместья умудрился внедриться шпион?

Мысли хаотично сменяли друг друга. Пользуясь тем, что в тайном склепе пока никого не было, я повернула голову и, высоко вскинув связанные запястья, ощупала причёску. Пальцы наткнулись на холодную шпильку из кахолонга. Отправляясь на бдение, я не брала лишних украшений — у меня не было с собой даже крошечного ножа, чтобы перерезать путы.

В этот момент сверху донёсся глухой, рокочущий звук.

Я мгновенно подобралась и спрятала шпильку между ледяными блоками в углу. Едва я успела отнять руки, как тяжёлая плита из серого гранита скрежетнула и сдвинулась в сторону. В подземелье хлынул резкий дневной свет. По каменным ступеням, опираясь на руку слуги, медленно спустился человек, с ног до головы закутанный в плотный дорожный плащ с глубоким капюшоном.

Он остановился прямо надо мной. Из-под глубокой тени капюшона виднелся лишь бледный, острый подбородок, а тонкие пальцы привычно и нервно ковыряли какой-то деревянный брусок.

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем раздался его хриплый, тягучий голос: — Подобные крайности глубоко прискорбны. Прошу прощения у супруги Принца-регента.

Его тон казался слабым, безжизненным. И хотя это был голос взрослого мужчины, изъяснялся он странно — монотонно и упрямо, словно заучивший урок ребёнок.

— Кто вы, господин? И чего вы добиваетесь?

В моей памяти — ни в этой жизни, ни в прошлой — не было человека с такими повадками.

— Каллум Рейн обрёл такую власть, что способен одной рукой закрыть само солнце, — отозвался незнакомец, не прекращая ковырять дерево. — Заманить его в ловушку — задача не из лёгких. Поэтому мне пришлось прибегнуть к этой уловке и забрать у вас какую-нибудь личную вещь в качестве залога. Чтобы он поверил.

Услышав это, я внутренне подобралась. Залог? Если они отправят Каллуму обычное кольцо или клочок платья, он может счесть это блефом. Но если он увидит вещь, которую сделал для меня сам... Он не просто поверит — он поймёт, что я в заложниках.

План созрел мгновенно. Я намеренно сделала вид, что запаниковала, и перевела взгляд на угол, где между ледяными блоками едва заметно поблёскивало украшение. Кахолонг успел покрыться тонкой коркой льда, отчего его редкие красноватые прожилки вспыхнули, точно капли свежей крови.

Я сжалась в комок и заговорила дрожащим, полным фальшивого испуга голосом: — Эта шпилька... Мой муж выточил её для меня своими руками. Она — самое дорогое, что у меня есть. Пожалуйста, возьмите её! Быть может... быть может, её хватит, чтобы выкупить мою жизнь?

Мужчина, казалось, задумался, взвешивая мои слова. Из-за его спины осторожно выступила та самая круглолицая горничная и что-то лихорадочно зашептала ему на ухо. Только тогда незнакомец едва заметно повёл головой, приказывая слуге забрать украшение.

— Отнесите это Каллуму. Передайте, что его драгоценная жена в моих руках.

Он неторопливо достал из широкого рукава запечатанное сургучом письмо и добавил зловещим шёпотом:

— Если он не хочет, чтобы его новоиспечённая невеста до заката примерила вдовий траур, пусть исполнит всё, что здесь написано, и явится в одиночку.

Когда слуга поспешно удалился выполнять приказ, человек в плаще не ушёл. Он опустился на единственный колченогий стул возле грубого стола, извлёк из кармана маленький инструмент и принялся с пугающей сосредоточенностью вырезать что-то из своего бруска. Острые щепки то и дело вонзались в его кожу, пачкая бледные пальцы кровью, но он словно вообще не чувствовал боли.

В леднике становилось всё холоднее. Каменная стена за спиной казалась лезвием палача, прошивающим моё тонкое чёрное платье насквозь. Я сильнее сжалась в комок, неотрывно наблюдая за этим странным резчиком в гробовой, звенящей тишине подземелья.

Наконец, решив рискнуть, я тихо позвала: — Ваше Высочество, принц Себастьян.

Рука мужчины с зажатым в ней резцом ощутимо вздрогнула. Его напряжённая, болезненно-хрупкая фигура постепенно обмякла. Наконец он тяжело, прерывисто выдохнул и медленным движением скинул широкий капюшон.

Его лицо оказалось тонким, почти женственным. Угольно-чёрные, лишённые какого бы то ни было живого блеска глаза долго и немигающе разглядывали меня.

— Как супруга Регента догадалась, кто я? — спросил он.

— В этой Империи найдётся не так много людей, которые осмелятся назвать Каллума Рейна по имени, не содрогнувшись от ужаса, — мой взгляд скользнул ниже и ненадолго замер на роскошной фамильной подвеске, покоившейся на его узком поясе.

Пережив две жизни, я и представить себе не могла, что Третий принц Себастьян Рейн на самом деле вовсе не был слабоумным калекой, каким его считал весь Остерхольд. Впрочем, рождаясь в королевской семье Остерии, где братья безжалостно пожирают друг друга ради короны, ты либо учишься искусно прятать свои когти и ум, либо отправляешься в могилу вслед за остальными принцами.

С моих ресниц уже осыпался иней. Выдохнув маленькое облачко белого пара, я твёрдо произнесла: — Мы можем договориться.

— О чём нам разговаривать, госпожа? О том, почему я столько лет прикидывался дураком? Или о том, как мне удалось приставить своего человека к Каллуму? — Себастьян вновь вернулся к работе, методично превращая кусок дерева в человеческую фигурку. — Эта горничная — не моя служанка.

— Что? — я искренне усомнилась в его словах. Если круглолицая девушка не подчинялась Третьему принцу, ради чего ей было предавать Безумного Регента?

— Вините во всём гордыню Каллума, — словно прочитав мои мысли, Себастьян горько ухмыльнулся. — Он держит за горло весь Совет министров, подчинил себе армию и Алую Канцелярию, но при этом наотрез отказывается занимать трон. Рано или поздно его преданные псы должны были засомневаться. Для большинства людей, какой бы безграничной силой ни обладал Регент, он остаётся лишь подданным короны. Так зачем служить слуге, если можно присягнуть будущему Императору напрямую? Разве это не логично?

Мой самый худший страх всё-таки воплотился в реальность. Люди Каллума начали отворачиваться от него, устав от его непредсказуемого безумия.

— Значит, Ваше Высочество удерживает меня здесь как заложницу только для того, чтобы заставить Каллума возвести вас на трон? — я выдавила слабую, блёклую улыбку, силясь сохранить лицо. — Менять целую Империю на одну женщину... Даже безумец поймёт, что это проигрышная сделка. Он не придёт ради этого.

— Но супруге не стоит забывать, что чудовища и безумцы не ищут выгоды в своих поступках, — Себастьян сделал ещё несколько точных надрезов, а затем заговорил медленно, с пугающими паузами: — Впрочем, мне плевать на корону. Я всё равно не жилец.

Я вздрогнула, всматриваясь в его истощённое, бледное лицо, пытаясь отыскать в нём признаки лжи. Принц повернул голову, и наши взгляды встретились. Течение его пустых, мёртвых глаз заставило ледяную судорогу пробежать по моему позвоночнику. К счастью, он быстро отвернулся, оказываясь ко мне спиной, и медленно раздвинул спутанные пряди волос на затылке.

При тусклом свете масляной лампы среди тёмных волос слабо блеснуло серебро.

Свет был слишком слабым, и мне пришлось долго вглядываться, прежде чем я осознала: этот серебряный блеск принадлежал длинной тонкой игле, которая была практически полностью загнана в акупунктурную точку на его черепе.

— Это... — у меня внутри всё онемело от ужаса. Какой садист мог сотворить такое с человеком?

— Эту иглу я приказал вбить себе сам, — совершенно безэмоционально произнёс Себастьян, опуская руки и позволяя волосам вновь скрыть жуткое серебро.

— Зачем Вашему Высочеству творить с собой подобное? — я из последних сил прикусила дрожащие губы, стараясь не потерять сознание от холода.

Уголки губ принца судорожно дёрнулись. Я догадалась, что он пытался улыбнуться, но из-за многолетней привычки разыгрывать юродивого или из-за пагубного воздействия этой иглы его мимика выглядела гротескно и жутко.

— Несколько дней назад Каллум мимоходом обронил, что только оставаясь дураком до конца своих дней, можно прожить долго, — его голос звучал глухо. — Но притворяться идиотом слишком больно. Я скорее предпочту умереть в здравом уме как принц крови, чем влачить жалкое существование слабоумного скота.

* * *

Себастьян Рейн

Каждое слово давалось мне с трудом, пробиваясь сквозь плотный, удушливый туман в голове. Чтобы вернуть себе хотя бы временную, звенящую ясность сознания, мне пришлось пойти на безумный, смертельный шаг. Тонкая серебряная игла, которую я приказал вбить в собственный череп, сейчас миллиметр за миллиметром разрывала те проклятые духовные оковы, которыми Каллум Рейн когда-то заблокировал мои каналы. Мозг взрывался от пульсирующей боли, но это была единственная плата за право снова мыслить, как человек, а не влачить существование безвольного, слабоумного скота у всех на виду.

— У меня осталось последнее дело, которое я обязан завершить, — произнёс я, чувствуя, как против моей воли голос стал непривычно мягким, почти детским. Взглянув на замерзающую девушку, я добавил: — Супруге Регента не нужно бояться. Мне нужна только жизнь Каллума.

Она судорожно сплела свои замёрзшие, побелевшие пальцы, но в её глазах я не увидел привычного для этого дворца малодушного страха.

— Почему? — тихо спросила она, силясь удержать ускользающее сознание. — Неужели только потому, что корона близко, а он стоит у вас на пути?

Корона? Я мысленно ухмыльнулся. Плевать я хотел на их залитый кровью престол.

Я долго молчал, методично и бережно сдувая тонкую деревянную стружку с фигурки, которую вырезал. Пальцы, исколотые резцом, красили светлую древесину моей собственной кровью, но я упрямо доводил линии до совершенства. Наконец я произнёс, едва шевеля губами:

— Потому что Маркус Август погиб от его рук. Он был моим единственным близким другом.

Маркус... Мой гордый, преданный Маркус. Старший брат Адриана, единственный во всей этой проклятой Империи, кто разглядел за маской юродивого калеки мою настоящую душу. Единственный, кто не искал выгоды, а просто оставался рядом. Каллум отнял его у меня, думая, что раздавил очередного червя. Но Безумный Регент просчитался: червь обернулся палачом.

Элара молчала, но по её изменившемуся лицу я понял — в её голове со свистом захлопнулись детали какой-то ведомой только ей мозаики. Наверное, она пыталась связать воедино интриги прошлого, заговоры и ту слепую верность, с которой Маркус когда-то шёл против её мужа. Пусть думает о чём хочет. Моё время истекало, игла внутри черепа продвигалась глубже, возвращая тупую, давящую глухоту.

— Всё готово, — выдохнул я.

В этот миг я со стороны, должно быть, выглядел нелепо — во мне снова проступило то самое глупое, робкое детское смущение, от которого я так долго пытался избавиться. Стараясь не смотреть ей в глаза, я бережно опустил маленькую деревянную фигурку на солому у её связанных ног.

— Это подарок для вас.

Элара опустила взгляд на испачканное моей кровью дерево. Статуэтка, несмотря на топорный инструмент, получилась изящной, с тонко вырезанной высокой причёской и правильными чертами лица. Это маленькое изваяние было её точной копией. Моим безмолвным извинением за то, что ей придётся стать наживкой.

* * *

Каллум Рейн

Внутреннее убранство собора тонуло в удушливом, глухом мареве. Посреди нефа одиноко высился закрытый гроб, а вокруг, словно полчища могильных червей, копошились министры и лорды. На мне были тяжёлые чёрные одежды — официальный траур Остерии, который сейчас казался мне липким и отвратительным.

Я замер у алтаря, устремив ледяной взгляд на Брана, который распластался на каменных ступенях у моих ног. На лбу гвардейца выступили крупные капли пота, его вечная дурацкая ухмылка исчезла без следа.

— Я спрошу лишь раз, Бран. Где она? — мой голос прозвучал слишком тихо, почти ласково, но от этого звука половина собора затаила дыхание.

— Согласно докладу стражи у ворот... молодой лакей и Сильвия вызвались сопроводить госпожу к притвору, — Бран судорожно сглотнул, не смея поднять головы. — Сильвия из наших, из прачечного крыла старого поместья. Элара узнала знакомое лицо, потому и пошла так легко, без тени сомнений...

Под моим мертвенным, налившимся свинцом взглядом голос Брана сошёл на нет. В соборе повисла удушающая, звенящая тишина. Сквозь толпу придворных, спотыкаясь и дрожа всем телом, ко мне протиснулся мелкий посыльный. В его вытянутых руках тряслись запечатанный конверт и.… шпилька.

— Ваше... Ваше Высочество... — лепетал он, заикаясь от ужаса. — Кто-то... кто-то велел передать это лично вам...

Стоило мне увидеть знакомые очертания белого кахолонга с тонкими алыми прожилками, как в глазах на мгновение потемнело. Мир вокруг на секунду перестал существовать. Я вырвал шпильку из его пальцев. Камень обжёг ладонь сырым, загробным холодом. На нём ещё блестели капли талой воды, а алые нити на белом фоне казались свежими потёками крови.

Пальцы наткнулись на прилипшую к основанию соринку. Обычная гнилая солома. И этот могильный холод... Ледник. Её держат в подземном леднике.

Я развернул записку. Строчки скользнули перед глазами, и из моей груди вырвался тихий, хриплый смех. В безмолвном соборе, объятом государственным трауром, этот смех звучал святотатственно, дико. Словно хохот самого дьявола у алтаря.

— Спасибо за службу, — мягко произнёс я, швыряя записку в бронзовую чашу, где тлели поминальные записки.

Я сделал шаг навстречу лакею, улыбаясь ему самой тёплой, самой безвредной из своих масок. Мальчишка глупо и облегчённо выдохнул. Наверное, решил, что раз он всего лишь вестник, то Безумный Регент пощадит его. Как же наивно.

В следующее мгновение я просто выплеснул накопившуюся ярость. Я не помнил самого удара — лишь глухой хруст костей под моим сапогом и свист воздуха. Тело несчастного вестника пушечным ядром отлетело назад, с треском врезавшись в массивные дубовые двери собора. Густая, горячая кровь брызнула на чёрные траурные знамёна, заливая каменный пол.

Снаружи, на площади перед собором, на коленях стояло целое море знати в чёрных одеждах. Никто из них не понял, что произошло внутри, но никто не посмел даже поднять головы. Стоило мне выйти на ступени, как вся эта толпа министров и их жён испуганно зашевелилась, безмолвно отползая на коленях в стороны, очищая дорогу для моих кожаных сапог, с которых на светлый мрамор капала свежая, дымящаяся кровь.

Я на ходу вырвал меч из ножен Брана и направился к Северному дворцу.

Перед свадьбой я дал себе нелепую, глупую клятву: первые девять дней не проливать ничьей крови. Мне хотелось остаться чистым для моей Элли, хотелось коснуться её рук без запаха гнили. Но сейчас мне было плевать на клятвы. Плевать на чистоту. В моей голове, выжигая остатки разума, пульсировало лишь одно первобытное, сладкое желание: убивать, убивать, убивать.

Дзинь...

Глухой, едва слышный звук колокольчика на моей шее отозвался мелкой дрожью, стоило очередной порции чужой крови брызнуть мне на лицо. Пробивая себе дорогу сквозь живой заслон, я впервые в жизни искренне пожалел, что из-за этой чёртовой клятвы не перерезал горло Себастьяну ещё тогда, в Алой Канцелярии.

Жалкие псы, которых Третий принц расставил на моём пути, не могли задержать меня и на секунду. К тому моменту, как я выбил двери Галереи Скорби, чёрный шёлк моих рукавов стал тяжёлым и мокрым от чужой крови.

Меч в моей руке зазубрился, его остриё с противным скрежетом чертило полосу по паркету. В глазах стояла сплошная багровая пелена.

Себастьян стоял посреди зала, методично поливая тяжёлые портьеры алкоголем из глиняного кувшина. Увидев меня, окутанного кровавым туманом, он лишь слегка повёл бледными бровями.

— Ты пришёл быстрее, чем я думал, — произнёс он, снимая со стола горящую свечу.

В его пустых, подёрнутых дымкой глазах не отражалось пламя.

— Где она? — я сделал шаг вперёд, волоча за собой меч. Мыском сапога я лениво раздавил дымящиеся на столе ядовитые благовония.

— Она в таком месте... где ты никогда её не найдёшь... кха!

Свеча выпала из его рук. Огонь мгновенно, с голодным рёвом взвился по шёлковым портьерам к самым стропилам. Зал заволокло дымом, обдав нас волной удушливого жара. Я даже не моргнул. Мои одежды взметались от восходящих потоков горячего воздуха, а лицо, испачканное чужой кровью, оставалось мертвенно-холодным.

— Где. Она? — я выдавливал каждое слово сквозь зубы, чувствуя, как пальцы до хруста сжимают рукоять меча.

Бушующее пламя искажало всё вокруг, превращая комнату в филиал преисподней. Из носа и рта Себастьяна толчками хлынула тёмная кровь, но он лишь безумно ухмыльнулся: — Почему бы не... проверить... кто из вас сгорит первым... ты здесь или она...

Он с трудом, крупно дрожа, поднял руку к своему затылку и.… резко выдернул оттуда длинную серебряную иглу. С глухим яростным криком он бросился на меня, пытаясь вонзить её мне в шею.

Я даже не стал уклоняться. Просто выставил руку, и серебряная игла насквозь прошила мою ладонь. Боль была ничтожной по сравнению с тем пожаром, что полыхал у меня внутри.

В ту же секунду, как игла покинула его череп, взгляд Себастьяна снова стал тупым и бессмысленным. Его рот судорожно дёрнулся, и он безжизненно рухнул на пол, превратившись в поломанную, пустую куклу. Его время истекло.

* * *

Элара Валериус

Сквозь массивную плиту из синеватого сланца над моей головой начал сочиться едва заметный, едкий дым. Крошечное подземелье, ещё мгновение назад казавшееся ледяным склепом, стремительно наполнялось удушливой, влажной жарой.

Я оказалась заперта в мёртвой тишине подземного ледника. Ни единого звука снаружи не проникало сквозь толщу камня, и я оставалась в полном неведении о том, какой кошмар разворачивается наверху.

Превозмогая слабость, я заставила себя подняться. С трудом, прыжками из-за связанных ног, я добралась до висевшей на каменной кладке масляной лампы. Тяжёлый латунный корпус обжигал ладони, но я, не обращая внимания на боль в опалённых пальцах, сняла её и поднесла слабое, колеблющееся пламя к грубой верёвке на запястьях.

— Быстрее, ну же, быстрее... — исступлённо шептала я, зажмурившись.

Кожу обожгло невыносимым, яростным жаром, но среди этой вспышки боли колючая бечёвка наконец с треском лопнула. Я поспешно сорвала путы с лодыжек, подхватила подол тяжёлого платья и бросилась вверх по каменным ступеням.

Я упёрлась ладонями в сланцевую плиту, пытаясь сдвинуть её с места, но камень был слишком массивным. В одиночку, одной лишь моей девичьей силой, открыть этот люк изнутри было абсолютно невозможно.

А воздух вокруг становился горячим. Невыносимо, удушающе горячим.

Я вдохнула просачивающийся сквозь щели воздух и закашлялась от отчётливого запаха гари. Наверху полыхал пожар. Галерея Скорби горела.

— Каллум... — моё сердце испуганно сжалось.

Был ли мой Безумный Регент там, среди бушующего огня? Знал ли он, что меня похитили? Сейчас самым важным было выбраться отсюда, выжить и подать ему знак, пока его собственное безумие не сожгло его дотла. Но как спастись, если каменный затвор неподвижен, а прямо за ним бушует адское пламя?

Внезапная мысль заставила меня вздрогнуть. Я прикусила искусанные губы, со всех ног бросилась обратно вглубь ледника и прижала ладони к основанию дальней стены.

Так и есть! Сквозь едва заметные трещины в стыках пробивались тонкие, ледяные струйки воздуха. Если я не ошибалась в планировке королевской резиденции, за этой стеной находилась главная ледовая палата. В таких хранилищах всегда держали огромные запасы льда на лето, а для удобства зимней доставки их соединяли потайными ходами с замковым рвом или дворцовыми прудами. Если мне улыбнётся удача, я смогу отыскать этот подземный ход и выбраться наружу.

Я принялась лихорадочно ощупывать шершавую кладку в поисках скрытого рычага. Пальцы наткнулись на слегка выступающий сланцевый кирпич. Навалившись на него всем телом, я надавила — и стена с глухим, утробным рокотом подалась назад, открывая проход в бескрайнюю, тонущую во мраке ледяную залу.

Глаза мои вспыхнули надеждой. Я сделала два шага навстречу этому спасительному холоду, как вдруг у самого горла ощутила знакомое, едва уловимое покалывание.

Я замерла, прижав руку к груди, и затаила дыхание, прислушиваясь к собственному телу.

Да! Это был золотой колокольчик! Он вибрировал, отзываясь на невидимую связь.

Каллум был близко. Он был там, наверху, прямо в эпицентре этого огненного ада!

Грудь сдавило невидимыми тисками. Забыв о собственном спасении, я изо всех сил тряхнула своим колокольчиком раз, потом ещё и ещё. Едва уловимый встречный звон отозвался в моей душе короткой дрожью. Развернувшись, я бросилась обратно. Перескакивая через две ступени, я взлетела к каменному люку и изо всей силы заколотила по раскалившемуся сланцу.

— Каллум! — отчаянно закричала я, срывая голос. — Я здесь! Я в порядке, ты слышишь меня?!

Всё было тщетно. Огонь наверху ревел слишком громко. Но золотой колокольчик на моей шее забился ещё неистовее, отвечая на мой отчаянный зов. Мой маленький безумец не ушёл. Он продолжал искать меня.

— Откройся... Ну же, откройся! — плачущим голосом умоляла я. Сланцевая плита уже жгла ладони. Из-под ногтей брызнула кровь, когда я, собрав всю свою волю и навалившись спиной, закричала в темноту, призывая на помощь своего супруга: — Каллум!

С оглушительным грохотом плита над моей головой внезапно взлетела вверх.

В ту же секунду в подземелье ворвалась удушливая волна раскалённого воздуха и дыма.

Среди треска лопающихся от жара балок и ревущего пламени стоял Каллум. Жилы на его руках опасно вздулись от чудовищного напряжения, лицо было испачкано сажей и чужой кровью. Его дикий, безумный взгляд встретился с моим.

Дзинь-линь...

Звуки наших колокольчиков слились в один чистый, неразрывный аккорд, заглушая рёв бушующего вокруг пожара.