Элара Валериус
Когда абрикосово-белая лента опустилась на мои глаза, мир сокрушительно сузился до белой полупрозрачной дымки, но все остальные чувства мгновенно и обострились до предела. Я улавливала малейшее движение воздуха, шорох шёлка и тяжёлое, прерывистое дыхание мужа.
— Что ты задумал, Каллум? — тихо спросила я. Мои губы слегка приоткрылись, а рука сама собой потянулась вперёд, чтобы коснуться его точёной щеки.
На его лице всё ещё угадывался леденящий след пережитой ночи во дворец, но губы уже потеплели. Склонившись надо мной, он через тонкую ткань ленты едва ощутимо, дразняще поцеловал мои влажные ресницы. Это мимолётное прикосновение отозвалось дрожью во всём теле.
— Довольно, Каллум, прекрати... Откуда в тебе только берётся столько энергии? — прошептала я, пытаясь перехватить его блуждающую, чересчур настойчивую ладонь.
После долгих уговоров и ласковых заверений мне наконец удалось мягко подтолкнуть моего Безумного Регента назад, заставив его опуститься на кушетку. Но не успела я облегчённо перевести дыхание, как он собственническим жестом перехватил меня за талию и одним сильным движением увлёк в свои крепкие, надёжные объятия. В следующее мгновение повязка на моих глазах ослабла, соскользнула, и в зрачки хлынул яркий свет.
Я с лёгким дискомфортом затрепетала ресницами, пытаясь сфокусировать зрение. Мой взгляд встретился с его глубокими, завораживающими тёмными глазами, находившимися всего в паре сантиметров от моего лица. На мгновение я застыла в оцепенении.
— Я настолько хорош собой, что ты не можешь оторвать глаз? — Каллум изогнул губы в слабой, торжествующей улыбке и нежно коснулся пальцем уголка моего глаза.
После нашей короткой борьбы и близости леденящий холод почти полностью покинул его тело. Оно было горячим, живым.
— Да, ты очень красив, — честно кивнула я, чувствуя, как от нежности сужаются мои глаза. — Мне не хватит и двух жизней, чтобы насмотреться на тебя.
Каллум попытался сохранить на лице маску ленивого безразличия, но едва заметные пунцовые отметины на его груди выдавали его истинное, глубокое волнение.
— Ты провёл на ногах всю ночь, занимаясь делами Империи. Тебе нужно поспать, — я ласково коснулась кончиками пальцев тёмных теней, залегших у него под глазами. Затем я аккуратно вытянула абрикосово-белую ленту из-под подушки и бережно опустила её на его глаза. — Я буду рядом. Обещаю.
Под шёлковой тканью его длинные ресницы упрямо вздрогнули. Мой маленький безумец всё ещё пытался сопротивляться накатившей усталости, но в конце концов уступил моей настойчивости и очень медленно закрыл глаза.
Когда его дыхание сделалось глубоким, ровным и размеренным, я осторожно изменила положение тела, стараясь не разбудить его. Я приподнялась на локте и заворожённо уставилась на его умиротворённое спящее лицо. Нежная шёлковая лента теперь надёжно скрывала его пугающие, леденящие душу глаза, которые обычно заставляли трепетать весь Остерхольд. С этим прямым точёным носом и плотно сжатыми чувственными губами он казался удивительно тихим, беззащитным и покорным.
Уголки моих губ непроизвольно поползли вверх.
— Спи спокойно, мой любимый безумец, — едва слышно выдохнула я, охраняя его сон.
Каллум спал совсем недолго.
Когда я очнулась от короткого полуденного сна, он уже вовсю раздавал чёткие, властные приказы своим подчинённым. В его собранной, пугающе величественной фигуре не было ни малейшего намёка на усталость — бессонная ночь словно никак не отразилась на его силах.
Теневые гонцы Алой Канцелярии без конца сменяли друг друга, принося всё новые вести. Подсчитав дни в уме, я примерно догадалась, что именно сейчас разворачивалось за закрытыми дверями резиденции правителя.
Мои догадки подтвердились, стоило нам закончить вечернюю трапезу. Над Остерхольдом поплыл тяжёлый, оглушительный набат траурных колоколов, чей скорбный гул заставил содрогнуться всю имперскую столицу.
Старый Император скончался.
Унизительно, жалко и неописуемо грязно он испустил дух прямо на своём ложе в Элизийском дворце.
Эта ночь обещала стать по-настоящему безумной. Внезапная кончина Октавиана Рейна, так и не успевшего официально назвать имя своего преемника, мгновенно повергла придворную знать и совет министров в неописуемый хаос.
Пока гонцы из дворца один за другим прибывали в наше поместье, чтобы доложить о погребальных ритуалах, на безупречно бледном, точёном лице Каллума не отразилось ни единой капли скорби. Он оставался монументально холодным.
— Надо же, даже подохнуть в приличный день этот старик не сумел, — вкрадчивый, тихий голос Каллума сочился неподдельной брезгливостью. Было очевидно, что безвременная кончина отца его скорее разозлила. — Окончательно испортил мне всю радость от нашей свадьбы.
Дворцовые слуги, стоявшие на коленях у ступеней, в ужасе прижались к полу ещё ниже. Ни у кого из них не нашлось смелости даже поднять голову, не говоря уже о том, чтобы оспорить эти кощунственные, изменнические слова.
Вернувшись в наши покои, я поспешила снять тяжёлые одежды, и переоделась в простое, строгое чёрное платье из тонкого шёлка. В Остерии, в отличие от восточных земель, именно угольно-чёрный считался цветом истинной скорби. Единственным светлым пятном на моём наряде оставался белый шёлковый пояс, обёрнутый вокруг талии. Волосы я небрежно заколола той самой шпилькой из белого кахолонга с редкими алыми прожилками, которую Каллум когда-то подарил мне. Моё лицо оставалось совершенно чистым, без румян и белил, а тёмная ткань лишь подчёркивала мою бледность.
Каллум, сидевший у туалетного столика, неотрывно наблюдал за каждым моим движением. Его взгляд скользил по чёрному шёлку без капли благоговения перед смертью правителя. Не выдержав, он протянул руку и лениво, собственническим жестом подцепил пальцем мой белый пояс.
— Траурный чёрный слишком мрачен для молодой невесты, а этот пояс — чересчур блёклый, — тихо произнёс он, слегка потянув за ткань и увлекая меня в свои объятия. — Моей госпоже куда больше идут яркие, вызывающие наряды.
Я послушно опустилась к нему на колени. Мне, как никому другому, была известна глубина той лютой ненависти, которую Каллум питал к покойному Императору. Старик был его самым кровным врагом, которому муж поклялся отомстить, даже если ради этого ему пришлось бы заслужить клеймо отцеубийцы и цареубийцы.
Госпожа Алаира, его покойная мать, в своё время тоже не отличалась к нему мягкостью, но я никогда не слышала от Каллума слов ненависти в её адрес — лишь глухое, леденящее душу равнодушие. Он слишком хорошо понимал, что истинным источником всего того зла и боли, через которые ему пришлось пройти, был именно человек, восседавший на троне Остерии.
И всё же, раз уж правитель Остерии только что испустил дух, я посчитала, что ради приличия мне стоит носить чёрное. Вовсе не из глупой преданности тирану, а ради самого Каллума, чтобы не привлекать к нашему дому лишнее внимание эксцентричным поведением. Сейчас, когда трон пустовал, Империя находилась на пороге великой смуты.
— Когда мы отправимся во дворец? — мягко спросила я, доверчиво уткнувшись лбом в его крепкое плечо.
— В Элизийском дворце сейчас слишком смердит гнилью и грязью. Мы подождём, пока эту падаль заколотят в гроб, — Каллум лениво перебирал мои прохладные пряди, говоря о смерти отца как о пустяке. — Прошлой ночью старик до последнего пытался состряпать тайный указ о престолонаследии, но, какая жалость, я сжёг его прямо у него на глазах... Ха, Элли, тебе следовало видеть его лицо в тот миг. Он так захлёбывался от ярости, что у него едва глаза кровью не закипели.
Каллум из моей прошлой жизни был куда более безумным, жестоким и экстремальным, поэтому нынешние его откровения меня ничуть не испугали. Старый Император совершил бесчисленное множество зверств, умело прикрываясь маской добродетельного правителя, — он получил лишь то, что действительно заслужил.
Я тихо угукнула, соглашаясь, а затем чуть лукаво заглянула мужу в глаза: — Раз уж никакого указа не осталось, что мой супруг намерен делать дальше?
Я крайне редко называла его «супругом», и когда это срывалось с моих губ, интонация выходила дразнящей, чарующей, утягивающей за собой, словно невидимый шёлковый крючок.
Рука Каллума, гладившая мои волосы, на мгновение замерла.
Спустя секунду он собственнически сжал мою чувствительную шею сзади, заставляя полностью повернуться к нему лицом.
— Элли, ты хотела бы стать Императрицей и править Остерией? — спросил он, и на его губах заиграла слабая улыбка, а в глубине тёмных глаз смешались пугающий, искрящийся всполох безумия и безграничная нежность. — Если моя девочка пожелает этого, я возложу всю Империю к её ногам.
От этих шокирующих слов у меня перехватило дыхание.
Я едва не подпрыгнула от испуга — мне, человеку, никогда не имевшему великих амбиций, этот маленький безумец прямо сейчас предлагал забрать себе бразды правления огромным государством. На миг мне даже показалось, что Каллум просто оговорился или решил так изощрённо пошутить.
Но, всмотревшись в его сосредоточенное лицо, я осознала: он абсолютно серьёзен.
В памяти мгновенно всплыл вечер перед нашей свадьбой в резиденции Валериусов. Тогда, после того как он вывел пером любовные строки на моей пояснице, он с тем же леденящим равнодушием спросил меня: «Хочешь править Империей?»
В тот раз я решила, что ослышалась, посчитав, что он имел в виду: «Хочешь, чтобы я стал Императором?»
О Боги. Теперь я понимала, что Каллум тогда ни капли не оговорился!
Дико, немыслимо, абсурдно. Но решиться на столь чудовищный, дерзкий поступок наперекор всему миру — о, это было абсолютно в духе моего безумца.
— Почему ты так опешила, Элли? — Каллум перехватил мой подбородок своими длинными пальцами и мягко покачал его из стороны в сторону, улыбаясь. — Твой ошеломлённый, пустой взгляд заставляет меня желать откусить от тебя кусочек.
И он действительно сделал это. Стоило его зубам осторожно прихватить кожу на моей щеке, а его приглушённому, бархатистому смеху коснуться моего уха, как я наконец окончательно пришла в себя.
— Ты когда-нибудь точно доведёшь меня до разрыва сердца, — шутливо возмутилась я.
На моей бледной коже быстро проступил едва заметный след от его зубов. Каллум заворожённо разглядывал его.
Я бережно обхватила ладонями его худое, благородное лицо с резко очерченными скулами, заглядывая в самую глубь плещущегося в глазах безумия, и произнесла со всей серьёзностью, на какую была способна: — Я никогда не думала о том, чтобы занять трон, и совершенно для этого не создана. Такие вещи нельзя говорить так легкомысленно, Каллум.
Я не была рождена для того, чтобы повелевать легионами или упиваться властью над чужими жизнями и смертями. Единственное, чего я страстно желала — состариться рядом с любимым человеком в окружении счастливых друзей и семьи. Более того, возведение женщины без королевской крови на престол Остерии стало бы противоестественным безумием. Это либо утопило бы всю Империю в море крови и трупов, либо обернулось бы сокрушительным проклятием для нас обоих.
Каллум молча созерцал меня какое-то время, после чего безразлично кивнул: — Что ж, тогда Юлиан или Генерал Дамиан тоже вполне подойдут.
— Отец и брат этого тоже не хотят! — я не удержалась и шутливо потеребила его за щёки, искренне поражаясь тому, какие пугающие, грандиозные мысли роились в этой красивой голове.
Кожа Каллума была натянутой, а щёки — излишне худыми, так что мне даже не удалось толком ухватиться. С неохотой отпустив его, я добавила: — У моей семьи нет амбиций узурпировать власть в Остерии. Тебе следует серьёзно подумать, кого именно посадить на трон, когда закончится официальный траур по Императору.
Несмотря на свои слова, я примерно догадывалась, как могут повернуться события. Если Каллум решит пойти по тому же кровавому пути, что и в моей прошлой жизни, он наверняка возведёт на престол совсем юного принца. Младенец, который ещё не умеет говорить и не способен ровно усидеть на троне — идеальная марионетка, которой легче всего управлять. Однако это не избавит нас от открытых и тайных покушений, которые преследовали его в прошлой жизни, и бремя регентства не принесёт ему покоя. Маленький принц повзрослеет, придворные фракции сменятся, и никто не сможет предсказать, что случится через десять лет.
Если только... они не выберут достойного, взрослого преемника из числа императорского клана. Тогда Каллум сможет завершить все свои замыслы и мирно провести остаток дней со мной.
Или, быть может...
Я подняла глаза, внимательно всматриваясь в безупречные черты его лица. Каллум открыто позволил мне этот осмотр, лениво повернув голову и слегка прикусив кончик моего пальца.
— Что ещё ты хочешь сказать мне, моя госпожа? — вкрадчиво спросил он.
Я сглотнула подступивший к горлу ком и озвучила вопрос, который уже очень давно не давал мне покоя: — Каллум, неужели ты сам никогда не думал о том, чтобы стать Императором?
Каллум Рейн
Её голос прозвучал удивительно мягко, а взгляд оставался чистым, глубоким и нежным — в нём не было ни капли того липкого страха или скрытого умысла, к которым я так привык.
Мои советники, алчные министры и даже Адриан Август, когда-то задававший мне тот же вопрос, смотрели на меня иначе. Я ведь прекрасно знал: все эти люди пресмыкались передо мной вовсе не из верности, а от удушающего ужаса и ради личной выгоды. Большинство из них до дрожи в коленях жаждали моего воцарения, надеясь возвыситься вместе со мной на вершину власти. Но мне доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие намеренно разочаровывать их, оставляя ни с чем.
— Элли, я устроен совершенно иначе, чем вы все, — спокойно ответил я, чувствуя, как уголок моих губ дёрнулся в едва заметной, горькой усмешке. Я хотел, чтобы она понимала, с кем делит постель. — Во мне нет ни капли сострадания к людям. Если сегодня где-то случится мор, а завтра замертво падут тысячи моих подданных — моё сердце не дрогнет ни на миг. Ты уверена, что хочешь видеть на троне кого-то вроде меня... — я сделал короткую паузу, лениво подбирая наиболее точное, омерзительное слово, —...такое чудовище?
— Ты мой муж, а не чудовище, — её голос стал тише, но в нём прозвучала поразительная, непреклонная сила.
Элара ласково провела прохладной ладонью по моим волосам. Каждое её прикосновение отзывалось под кожей электрическим разрядом.
— Ты просто не можешь любить весь этот мир так же сильно, как любишь меня.
Её слова ударили наотмашь, под дых, разом лишая меня дара речи. В лёгких резко кончился воздух — на секунду мне показалось, что я задыхаюсь в этой внезапно звенящей тишине покоев. В груди, там, где под рёбрами всегда гнездилась лишь выжженная, ледяная пустота, что-то болезненно, судорожно сжалось, а затем обдало безумным, пугающим теплом. Моё сердце, всегда остававшееся глухим к чужим слезам и крикам, умудрилось мгновенно оттаять от этого простого, ласкового шёпота. Оно забилось тяжело, ранено. Она ведь не пыталась переделать меня, не умоляла стать святым ради неё. Элара просто приняла мою тьму и завернула её в свои тёплые ладони.
— Оу, действительно... — из самого сердца поднялась волна искреннего, безумного веселья, и я тихо рассмеялся, ловя её ладонь. — Пожалуй, те жалкие крупицы чистой совести размером с ноготок, что у меня остались, я без остатка отдал моей Элли. С моим характером, который вечно жаждет видеть этот мир в огне, мне куда уютнее оставаться главным злодеем Империи. У меня истинно нет ни капли терпения, чтобы оберегать покой какого бы то ни было государства.
Если моя Элли презирала этот трон и не желала короны, то мне было абсолютно плевать, кто займёт пустующее кресло в Зале Солнечного Трона. Будь то её благородный братец Юлиан или едва научившийся дышать малолетний принц — любой из них мог стать моей карманной марионеткой. Пусть нацепляют на себя мантию и разыгрывают комедию перед Советом министров. Мне безразлично. До тех пор, пока они безропотно сидят на месте и не смеют вставать у меня на пути.
— Ваше Высочество, — у дверей соткалась безликая тень гвардейца. Его приглушённый, почтительный голос нарушил воцарившуюся в спальне тишину. — Всё, что вы приказали, полностью готово. Время пришло.
Только тогда я нехотя разжал пальцы, позволяя Эларе высвободиться из моих объятий. На секунду в груди снова засквозило привычной ледяной стужей.
— Похоже, сегодня я не смогу согреть постель моей Элли, — лениво, с явной неохотой протянул я, поднимаясь на ноги. — Какая невыносимая жалость.
Элара Валериус
— О чём тут жалеть? То, что ты упустишь этой ночью, ты уже с лихвой забрал себе ещё днём, — тихо пробормотала я, чувствуя, как щёки предательски обдало жаром.
Внезапная догадка озарила меня, и я резко вскинула на него взгляд: — Постой... Ты ведь предвидел это заранее, верно? Вот почему ты наотрез отказывался спать днём и вместо этого...
Каллум вдруг бархатисто рассмеялся, и в его тёмных глазах заплясали искры чистейшего, лукавого озорства.
— Будь хорошей девочкой, — он ласково провёл костяшкой пальца по моим ресницам и обжигающе выдохнул в самые губы: — Если не сможешь заснуть в одиночестве, просто слегка потряси колокольчик.
Магические золотые колокольчики-близнецы уже были настроены: стоило потревожить один из них в радиусе тридцати шагов, как второй мгновенно отзывался едва уловимой, резонирующей вибрацией.
Я уже собиралась было сказать ему нежное, трепетное напутствие, но слова застряли в горле от его невыносимого намёка. Одарив мужа самым возмущённым взглядом, на какой была способна, я поспешно сбежала в купальню под его глубокий, искренний и бесконечно довольный смех.
Когда я вернулась после умывания, Каллум действительно уже покинул поместье.
Огромная, роскошная спальня внезапно показалась мне пугающе пустой и холодной. Я опустилась у туалетного столика, задумчиво перебирая в памяти осколки воспоминаний. Пыталась вспомнить, происходили ли какие-то судьбоносные, кровавые события в Остерхольде сразу после смерти Императора в моей прошлой жизни.
Однако в те тёмные времена я была намертво заперта в дальнем внутреннем дворе поместья барона Торна, полностью отрезанная от любых вестей из внешнего мира. Даже если у подножия трона шла ожесточённая, смертельная грызня за власть между наследниками, до моих ушей не долетало ни звука. А после того как Каллум безжалостно захватил власть и стал Принцем-регентом, все подробности той ночи оказались навечно похоронены под толщей времени и запечатаны строжайшей секретностью, оставив на поверхности лишь глухие обвинения в «братоубийстве и цареубийстве».
В любом случае, коронация нового правителя Остерии не могла состояться до завершения официальных похорон Октавиана Рейна, а значит, у нас ещё оставалось немного времени.
Эта мысль принесла мне слабое утешение. Погружённая в свои думы, я не заметила, как мой взгляд неосознанно переместился на небольшой резной шкафчик возле кушетки. Поколебавшись лишь мгновение, я поддалась непреодолимому любопытству, подошла и тихонько выдвинула верхний ящик.
Красный шёлковый шнур был аккуратно развязан. В бархатной шкатулке одиноко лежал лишь один золотой колокольчик — второй исчез без следа.
И кто только мог его взять?
— Маленький безумец, — с нежной улыбкой выдохнула я. Подперев подбородок рукой, я бережно подняла оставшуюся игрушку и слегка встряхнула её.
По пальцам разлилась едва заметная, покалывающая вибрация, заставив моё сердце трепетно сжаться. Я слегка ослабила длину красного шнурка, а затем закрепила колокольчик на шее, надёжно спрятав его под воротником ночного платья. Вещь эта была слишком личной и двусмысленной, чтобы её мог увидеть кто-то посторонний.
На следующий день нам предстояло отправиться во дворец для участия в погребальном бдении.
Едва рассветные лучи коснулись крыш Остерхольда, в мои покои одна за другой начали заходить служанки, чтобы помочь мне умыться и одеться. Поскольку в период официального траура по Императору любые изысканные украшения и косметика были под строжайшим запретом, утомительные утренние ритуалы вроде подведения бровей и нанесения пудры на этот раз нас миновали. Я лишь бережно заколола простые волосы той самой шпилькой из белого кахолонга, которую подарил мне Каллум, расположив её под лёгким углом в скромном узле. Весь сброд служанок управился меньше чем за полчаса.
Уже сидя в карете, мерно покачивающейся по дороге к дворцовым воротам, я задумчиво коснулась пальцами прохладного золотого колокольчика, надёжно спрятанного под моим глухим чёрным воротником.
По строгому придворному протоколу Остерии, принцы крови, императорские бастарды и высшие лорды королевства должны были нести почётный караул непосредственно в залите собора, у самого гроба покойного. Их жёнам и вдовам из знатных родов предписывалось занять места чуть дальше — на галереях или за кованой алтарной преградой, в западном притворе собора. Всё пространство вокруг было заполнено тяжёлым, глухим шорохом тёмных шлейфов — скорбный чёрный цвет заполонил соборные своды до самого горизонта.
Я мысленно подсчитала расстояние: от кованой преграды в притворе собора до центрального нефа, где у самого алтаря должен был стоять Каллум, было не больше тридцати шагов. Это значило, что стоило мужу сделать хотя бы движение, как я обязательно почувствовала бы это через резонанс нашей маленькой тайны.
Карета плавно остановилась у главных ворот соборной площади — дальше экипажам ход был закрыт. Вся охрана из резиденции Регента и мои личные служанки во главе с Мартой должны были остаться здесь, на улице.
Встречать меня у входа вышли двое: незнакомый молодой лакей в траурной дворцовой ливрее и одна смутно знакомая горничная. Я присмотрелась к ней и вспомнила, что эта круглолицая девушка раньше прислуживала в старом поместье Каллума — она была среди тех, кто помогал мне приводить в порядок платье после того памятного случая у купального бассейна.
— Ваше Высочество, мы проводим вас на половину придворных дам, к западному притвору, — уважительно склонив голову, произнёс лакей.
Я спокойно кивнула:
— Благодарю за службу.
Я послушно двинулась следом за этой парой. Мы шли в обход, по полумраку боковых коридоров, примерно столько времени, сколько требуется, чтобы, не торопясь выпить чашку горячего чая. Внезапно внутри меня зашевелилось нехорошее предчувствие. Я отчётливо ощутила, что что-то идёт не так.
Память никогда меня не подводила, к тому же всего два дня назад я детально изучила чертежи собора и осмотрела почти весь Элизийский дворец вместе с прилегающими постройками, так что планировка переходов, галерей и залов была для меня предельно ясна.
Заметив, что я резко затормозила и замерла посреди мрачного сводчатого коридора, круглолицая служанка заметно занервничала. Она испуганно, едва слышно спросила:
— Госпожа, что-то случилось?
Я устремила холодный, безмятежный взгляд в самый конец длинной, тонущей в тени галереи. Лицо моё оставалось спокойным, но сердце пропустило удар.
Эти коридоры вели совершенно не к соборному притвору. Нас уводили в глубь заброшенного крыла.