Элара Валериус

Золотые бубенцы звенели, казалось, целую вечность. Когда Каллум наконец позволил этой безумной ночи завершиться, я без сил рухнула на атласные простыни. Дыхание перехватило, и я долго не могла прийти в себя, чувствуя, как реальность уплывает из-под ног.

Мои тонкие, бледные щиколотки бессильно свисали с края огромного ложа. Тонкий алый шнур и пара изящных золотых бубенцов всё ещё едва заметно подрагивали, ловя хмурые оранжево-золотые блики от гаснущих свечей. Глядя на них, я невольно вспомнила свою прошлую жизнь... В той, прежней реальности, Каллум тоже заставлял меня надевать золото. Но тогда, в полумраке его ледяных покоев, он принуждал меня танцевать для него, а проклятые колокольчики крепились не к ногам, а опутывали всё моё тело, скрываясь под полупрозрачными шелками...

Прошло две жизни. Я переродилась, но пугающие, порочные вкусы этого безумца ни капли не изменились.

Щёки обожгло стыдливым румянцем, и я мысленно простонала, проклиная его характер. Но стоило мне на мгновение прикрыть глаза, мечтая о короткой передышке, как сильные руки Каллума бесцеремонно потянули меня обратно. Он вновь заключил меня в тиски своих объятий, лишая всякой надежды на спасение.

— Их звук поистине прекрасен, — выдохнул он.

Его тёмные, бездонные глаза скользнули вверх. Каллум бережно приподнял руку, убирая с моего лица влажные от пота пряди волос. В этом хриплом шёпоте невозможно было разобрать, что именно он хвалил — изящную песню золота или меня саму в минуты моей слабости.

Уткнувшись лицом в его грудь, я слишком отчётливо видела аккуратно вытатуированное прямо над его сердцем имя: «Элара». Эти буквы казались ослепительно-алыми, почти кровоточащими. В этой отметине крылась такая порочная, необузданная чувственность, которая никак не вязалась с его привычной маской — холодным, надменным и безупречно красивым лицом Принца-регента.

— Сам же твердил, что не желаешь слышать имена других мужчин, притворялся уязвлённым... Ты просто искал повод, чтобы посильнее помучить меня.

— Да, — согласился Каллум со сладострастным бесстыдством. На его лице играла улыбка человека, абсолютно уверенного в своей безнаказанности. — И что ты мне сделаешь, Элли?

— А что мне остаётся? — Я захлопала ресницами и тихо фыркнула. — Мне остаётся только разделить твоё безумие.

Каллум на мгновение замер. Мои слова застали его врасплох, но уже в следующую секунду он сжал меня в объятиях ещё крепче и тихо, хрипло рассмеялся. Его широкая грудь мерно вздрагивала, передавая эту вибрацию моему телу.

Лишь после этого Великий Регент проявил каплю милосердия и отпустил меня. Он легко поднялся с постели и набросил одежду. Широкие полы его роскошных тёмных одежд взметнулись, словно грозовые тучи, мгновенно скрыв его высокое, сильное тело, обладавшее грацией холодного, безупречного кахолонга.

Затем он небрежно подхватил тяжёлый меховой плащ, бережно и плотно завернул меня в него — прямо вместе с остатками постельного белья — и на руках понёс в соседнюю купальню. Из-под плотной тёмной ткани виднелись лишь кончики моих белых, чуть розоватых пальцев. При каждом его шаге приглушённые золотые бубенцы издавали едва слышный томительный звон, от которого по спине до самых костей пробегал трепет.

* * *

Я не заметила, как погрузилась в глубокий, тяжёлый сон без сновидений. Когда я наконец открыла глаза, то совершенно потеряла счёт времени.

Оказалось, ночью шёл проливной дождь, и небо за окном всё ещё оставалось затянуто свинцовыми тучами. Неподалёку от массивного подсвечника, чьи кованые ветви казались вечно цветущими, вальяжно расположился Каллум. Его длинные пальцы лениво перелистывали страницы какого-то важного государственного реестра.

На нём было простое домашнее одеяние багряного цвета. Этот насыщенный, кровавый оттенок на удивление смягчал его привычную ауру — ту удушающую, ледяную жестокость, которая обычно пугала весь Остерхольд. В этом полумраке его волосы казались ещё чернее ночи, а бледная кожа — благороднее и чище.

Глядя на его наряд, я внезапно вспомнила о главном. По законам Остерии, на третий день после свадьбы молодожёны обязаны совершить обряд почитания и вернуться в дом невесты, чтобы засвидетельствовать почтение родителям.

— Который час? — испуганно спросила я.

Но стоило мне издать первый звук, как я покраснела от стыда — мой голос звучал слишком мягко, надломлено и нежно, больше походя на ласковое мурлыканье довольной кошки. Смутившись, я поспешно откашлялась и спрятала обнажённую руку обратно под тяжёлое одеяло.

Каллум с тихим стуком закрыл реестр. В его глазах застыло сытое, ленивое удовлетворение: — Чуть за полдень, Элли.

— Сколько?! — Моё сердце испуганно пропустило удар.

— Полдень, — невозмутимо повторил Каллум. Он неторопливо поднялся, подошёл к постели и шутливо ущипнул меня за щёку. — Что желаешь на обед, моя радость?

Да какой теперь, к чёрту, обед?!

Согласно строгому протоколу, мы должны были прибыть в резиденцию Валериусов ещё в девять часов утра, чтобы выразить уважение моим отцу и матери! Я опоздала в дом собственных родителей на два полных часа! Для аристократического общества Остерии это неслыханный позор!

— К чему эта паника? — Каллум лениво перехватил мои дрожащие руки, когда я попыталась лихорадочно натянуть нижнее платье, и потянул обратно на себя. — Я ещё утром приказал отправить вестника в поместье Валериусов. Праздничный банкет в честь нашего возвращения перенесён.

— Правда? — Мои пальцы, запутавшиеся в шёлковых завязках, замерли. Я подозрительно прищурилась, всматриваясь в его спокойное лицо. — И что именно твой человек им передал?

Каллум на мгновение задумался, словно воскрешая в памяти собственный приказ, а затем абсолютно бесстрастным, леденящим тоном повторил: — Моя жена слишком сладко спала после брачной ночи, чтобы я позволял её будить. Ждите.

— И.… всё? Больше ничего?

— Ничего.

Я едва не застонала от бессилия. Столь властное, граничащее с тиранией высокомерие было абсолютно в духе Каллума Рейна.

— Перенос визита без уважительной причины заставит отца и матушку сходить с ума от тревоги! Они же решат, что со мной что-то случилось, начнут строить ужасные догадки! Нам нужно немедленно ехать! — Мои руки снова пришли в движение, быстро застёгивая пуговицы. Я строго посмотрела на мужа и добавила: — И пообещай, что в будущем ты больше не станешь устраивать подобное. Это... это вредно для здоровья!

Правда, последняя фраза прозвучала совсем неубедительно. Сколько бы я ни знала этого монстра, я ни разу не видела, чтобы его собственному здоровью хоть что-то могло повредить.

— Какая несправедливость, — Каллум опёрся локтем о край кровати, с притворной обидой наблюдая за моими сборами. Его голос звучал до тошноты невинно. — Ведь это моя госпожа умоляла продолжить игру, со слезами на глазах упрашивая этого Принца...

В этот момент тяжёлые двери покоев беззвучно отворились, и в комнату вереницей начали заходить дворцовые служанки, несущие на подносах наши парадные наряды.

Покраснев до корней волос, я поспешно вытянула руку и ладонью зажала этот невыносимый, бесстыдный рот Каллума. Его идеальная переносица коснулась кончика моего мизинца. Тёмные глаза Каллума наполнились откровенным, искрящимся смехом, и он, не сводя с меня гипнотического взгляда, медленно и вызывающе лизнул мою ладонь.

* * *

Леди Серафина Валериус

Праздничный банкет в честь возвращения нашей дочери в резиденцию Валериусов из-за внезапного послания пришлось спешно перенести на вечер.

Едва лишь пробило семь часов вечера, и на Остерхольд опустились густые, прохладные сумерки, всё наше семейство уже замерло на каменных ступенях парадного входа. Ожидание казалось невыносимым, удушающим — после той дерзкой, пугающей записки Принца-регента моё материнское сердце не находило себе места от тревоги. Какие скрытые мотивы преследовал этот человек? Что происходило за закрытыми дверями его дворца?

Но стоило тяжёлой карете остановиться и распахнуть дверцу, как все мрачные мысли на мгновение рассеялись. Элара легко соскочила на землю и, совершенно позабыв о строгом аристократическом этикете Остерии, со сладкой, сияющей улыбкой бросилась прямо в мои объятия.

— Матушка! — звонко позвала она.

Я крепко прижала её к себе, судорожно вглядываясь в дорогое лицо. Моя Элли... Её кожа была нежной, с мягким, здоровым румянцем, а во всём облике сквозило такое величавое, сияющее спокойствие, какого я не видела у неё уже давно. Тяжёлый камень, весь день давивший мне на грудь, наконец сорвался вниз. Жива. Счастлива. Облегчение затопило мой разум, и я смогла сделать первый за долгие часы полноценный вдох.

Однако моё мимолётное счастье длилось недолго — карету покинул её хозяин. Каллум Рейн вынырнул из темноты экипажа, словно само воплощение ночной угрозы. На нём были багряные одежды, идеально сочетавшиеся с платьем Элары, перехваченные изящным поясом из кахолонга, и высокие чёрные сапоги. Лениво, с обманчивой мягкостью хищника, он стал неторопливо подниматься по каменным ступеням. Его бледное, дьявольски красивое лицо оставалось абсолютно бесстрастным, когда он высокомерно и спокойно принимал глубокие, полные скрытого трепета поклоны от каждого члена дома Валериусов. Наш великий и ужасный зять соизволил явиться.

Мы готовились к этому приёму очень долго, стремясь угодить опаснейшему человеку Империи. Вечерний пир поражал своей роскошью: слуги нескончаемой вереницей входили в зал, бережно внося на серебряных подносах самые изысканные и дорогие блюда. Однако за столом воцарилась такая зловещая, мертвенная тишина, что в полумраке залы отчетливо слышался лишь тихий, робкий стук фарфоровых чаш и серебряных приборов. В присутствии Каллума Рейна никто из нас не смел издать ни звука, боясь нарушить это хрупкое, пугающее безмолвие.

* * *

Элара Валериус

Хотя Каллум прожил в резиденции Валериусов больше полугода, у него никогда прежде не было возможности разделить трапезу с моей семьёй. В те дни он прятался в тени, будучи лишь безмолвным Вейном Троем, а теперь вернулся сюда как величественный, внушающий трепет Принц-регент.

Неудивительно, что лица моих родителей оставались скованными, а в их движениях сквозила очевидная неестественность. Напряжение в зале можно было резать ножом. Пытаясь разрядить эту удушающую атмосферу, я лично налила родителям свежий чай и мягко улыбнулась: — О, эти нежные креветки в пряном соусе... Мне достаточно одного взгляда, чтобы понять: их приготовили заботливые руки матушки.

Стоило мне заговорить, как ледяная тишина за столом немного отступила, и атмосфера банкета стала живее.

Мама тепло посмотрела на меня, и в её глазах на миг промелькнула прежняя нежность: — Зная, что моя Элли сегодня вернётся, я приготовила их специально для тебя.

С этими словами она принялась бережно очищать сочные кусочки, собираясь передать тарелку через слугу, чтобы я могла их попробовать. Но не успела фарфоровая посуда двинуться с места, как Каллум совершенно буднично, точным и ленивым жестом сам очистил крупную креветку и опустил её прямо в мою тарелку.

Он сделал это настолько естественно, словно мы на мгновение вернулись в те далёкие времена, когда он был лишь моим верным слугой. Я слишком хорошо помнила его странные повадки: вопреки тому, что вид свежей крови всегда приводил этого безумца в неописуемый восторг, сам он практически не притрагивался к мясу. Заметив его пустой взгляд, я инстинктивно пододвинула к нему свою порцию наваристого мясного бульона.

Матушка обменялась быстрым, многозначительным взглядом с отцом, и молча забрала тарелку обратно.

Когда с ужином было покончено, наступило время традиций: в первую ночь после возвращения молодые должны были остаться в родительском доме. Мужчинам надлежало вести светские беседы, а нам с матушкой — уединиться для личного разговора.

Я последовала за мамой в малую гостиную, но стоило мне спустя время вернуться в главный зал, как я застала тяжёлую картину: Каллум и мой отец сидели друг напротив друга в абсолютном, зловещем молчании.

— Закончили разговор? — с лёгкой улыбкой спросила я, переступая порог и изящно приподнимая полы платья. Мой взгляд взволнованно метался между суровым, потемневшим лицом отца и абсолютно безразличным, холодным обликом Каллума.

Каллум лениво прокрутил в пальцах фарфоровую чашку, а затем с тихим стуком опустил её на стол: — Поскольку у Генерала и его зятя не нашлось общих тем для обсуждения, не вижу смысла принуждать себя к пустой беседе.

С этими словами Каллум поднялся с места и, словно в комнате больше не было ни души, властно перехватил мои пальцы, сжимая их в своей ладони. Я незаметно ответила на его рукопожатие, призывая к капле терпения, после чего повернулась к отцу и почтительно поклонилась: — Ты измотан этим безумным днём, отец. Отдыхай.

Отец лишь тяжело вздохнул и устало махнул рукой, отпуская нас. Я кивнула и послушно пошла вслед за Каллумом.

— О чём отец говорил с тобой? — тихо спросила я, когда мы бок о бок пошли по длинному, ярко освещённому коридору резиденции. Я заглянула в его безупречное лицо, на котором сейчас не отражалось ни гнева, ни радости.

Каллум медленно повернул голову ко мне, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, хищной усмешке: — Твой отец интересовался моими дальнейшими планами на Империю. Мой ответ... скажем так, пришёлся ему не совсем по вкусу.

Планы... Неужели это связано с кровавой борьбой за престол и окончательным захватом власти в Остерии?

Я едва приоткрыла губы, собираясь расспросить его подробнее, как вдруг до нас донеслись торопливые, тяжёлые шаги. Из темноты сада стремительно соткался силуэт личного гвардейца Принца-регента.

— Ваше Высочество, — выдохнул он, низко склоняясь.

Каллум никогда не делал из своих государственных дел секрета от меня, поэтому гвардеец не стал таиться и приглушённым, тревожным шёпотом доложил: — Во дворце чрезвычайное происшествие.

Лицо Каллума не изменилось ни на йоту. Опасные вести не могли всколыхнуть этот ледяной омут. Он лишь обернулся ко мне, мягко улыбаясь, и нежно погладил мой мизинец своими тёплыми пальцами: — Иди спать, Элли. Будь умницей.

Я прекрасно понимала: если бы дело не требовало немедленного вмешательства Каллума, гвардия не посмела бы потревожить его в эту ночь.

— Хорошо, — кивнула я, заставляя себя улыбнуться в ответ.

Я медленно выпустила его ладонь и сделала пару шагов по направлению к нашим покоям, но внезапно остановилась. Прежде чем Каллум успел что-то сказать, я резко развернулась и решительно, всем телом прижалась к нему, утыкаясь носом в его плечо.

— Будь осторожен в ночной дороге, — прошептала я, мягко обнимая его и слегка похлопывая по широкой спине.

* * *

Каллум Рейн

Уголки моих губ дрогнули, невольно приподнимаясь вверх. Одно её присутствие смывало с моей души вековой холод. Моя рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела — рука, привыкшая душить и карать, — сейчас порывисто и бережно прижала мою Элли к себе за талию. Я сжал её так крепко, словно пытался запечатать это объятие, навечно впитать её тепло под свою кожу. Элара была моим единственным чистым воспоминанием, моим единственным божеством в этом прогнившем мире, и её забота вызывала во мне благовейный трепет, смешанный с болезненным восторгом.

Но стоило ей отстраниться и скрыться за тяжёлыми дверьми, как мир вокруг меня мгновенно потерял свои краски. Слабая, тёплая улыбка на моих губах погасла, не оставив и следа. На её место вернулась привычная, беспросветная отстранённость, леденящая саму душу. Ласковый муж остался там, за дверью. Вектор моего внимания переключился, и наружу выползло то чудовище, которое так хорошо знал весь Остерхольд.

Моя карета мчалась сквозь грозовую тьму прямиком к дворцовым воротам. Жалкие людишки... Ни одна живая душа в столице не смела преградить мне путь, зная, что я не задумываясь растопчу любого.

В Элизийском дворце царил зловещий полумрак. Огромная, пугающе чуждая этим стенам статуя Богини Милосердия — Эларии возвышалась посреди тронного зала. Её каменный лик источал жуткое, безмолвное сострадание, с которым она взирала сверху вниз на подыхающего, хрипящего старика на огромном ложе. Какая ирония. Богиня носит то же имя, что и моя жена, но в отличие от этой мёртвой глыбы, моя Элара — единственная, кто проявил ко мне истинное милосердие.

Я медленно подошёл к постели. Император Октавиан Рейн... Человек, который некогда одним лишь словом поднимал бури и повелевал легионами Остерии, теперь походил на забитого, старого пса с перебитым хребтом. Он захлёбывался собственной слюной, жалко и судорожно цепляясь за последние ускользающие мгновения своей никчёмной жизни. Его лицо приобрело отвратительный землисто-синий оттенок, иссохшие, скрюченные пальцы конвульсивно подёргивались. В этом дряхлом теле едва теплилась искра бытия, но он всё ещё пытался играть в правителя.

Немногочисленные слуги, обязанные неотлучно находиться при нём, испуганными крысами лежали ниц на холодном полу. Их дикий, удушающий ужас и крупная дрожь усилились, стоило им услышать размеренный, чёткий стук моих сапог. Они знали: я не прощаю ошибок.

Свет напольных свечей зловеще озарял пространство, отбрасывая на стены кровавые, изламывающиеся тени. Я неторопливо опустился в единственное кресло у ложа правителя, закинув ногу на ногу. Я брезгливо, словно грязную тряпку, взял лежащий на столе неоконченный императорский указ. Мой дорогой отец пытался лишить меня власти перед смертью?

Я закинул голову назад, чувствуя, как в груди зарождается и рвётся наружу хриплый, неудержимый смех. Он поднимался из самой глубины моей изломанной души — лёгкий, граничащий с чистым безумием, заполняющий собой каждую щель этой мертвенной дворцовой тишины. Этот смех физически обжигал горло, но я не хотел его сдерживать. Под веками покалывало от ярости, а перед глазами плыли багровые круги.

Внутри меня всё клокотало от удушающей, ядовитой злости. Из-за этого полуживого ничтожества мне пришлось оторвать себя от нежного тепла моей Элли, пришлось оставить её одну в остывающей постели, в ночной темноте резиденции Валериусов. Одно осознание этого заставляло мою кровь закипать. Лишить меня минут рядом с моим единственным божеством? Заставить меня вновь дышать гнилью этого дворца вместо её аромата? Одно это преступление делало старика заслуживающим самой долгой и мучительной смерти, какую только мог изобрести мой воспалённый разум.

Я опустил взгляд на умирающего отца, наклонился ближе и улыбнулся ему с пугающей, почти божественной нежностью — так улыбается палач своей самой излюбленной жертве.

— Надо же. Даже стоя одной ногой в могиле, изрыгая кровь и захлёбываясь собственной немощью, ты всё ещё пытаешься брыкаться, — мой голос сорвался на вкрадчивый, ядовитый шёпот. Я протянул руку и слегка похлопал его по синеющей щеке. — Ты не желаешь угомониться, старик? Мой дорогой Император, ты отнял у меня драгоценное время, которое я мог провести со своей женой. Так будь же добр, перед тем как испустить свой последний жалкий вздох, поделись со мной... какая падаль внушила тебе отвагу для этой предсмертной борьбы? Кого мне уничтожить следующим, чтобы ты наконец закрыл свои глаза навсегда?

* * *

Элара Валериус

Каллум так и не вернулся в ту ночь.

Когда на следующее утро я открыла глаза, постель со стороны моего мужа была совершенно холодной и пустой. Моё сердце защемило от привычного, но от этого не менее тревожного чувства одиночества, которое всегда приносил с собой этот мрачный дворец.

После завтрака прибыли гвардейцы из резиденции Принца-регента, чтобы сопроводить меня обратно. Отряд возглавлял Ирэ. Но перед тем как я успела подняться в карету, меня окликнул знакомый нежный голос. Сесилия, находившаяся уже на пятом месяце беременности, порывисто подошла ко мне, бережно удерживая в руках изящный деревянный ларец со свежей выпечкой.

— Коробка лимонных сладостей и коробка пирожных со сладкими красными яблоками, — с мягкой улыбкой произнесла она. Её округлившиеся щёки пылали здоровым румянцем, а голос звучал непривычно ласково. — Конечно, они не сравнятся с кулинарными шедеврами поваров из поместья Регента, но пусть это послужит тебе лёгким угощением в дороге, Элли.

— Спасибо, Сесилия, — искренне поблагодарила я, принимая тяжёлый ларец. Мой взгляд невольно опустился на её заметно округлившийся живот. Нахлынувшее любопытство пересилило вежливость, и я тихо спросила: — Вчера матушка обмолвилась, что малыш внутри уже вовсю толкается?

Сесилия смущённо кивнула, ладонью прикрывая живот: — Да, порой он начинает отчаянно бунтовать. Кажется, унаследовал весь неукротимый пыл и живость Юлиана. Точно вырастет маленьким воином.

— Это прекрасно, — прошептала я. В моих мыслях мгновенно возник образ, соединивший в себе неоспоримую воинскую доблесть моего брата Юлиана и утончённую, грациозную живость самой Сесилии. Этот ребёнок непременно станет гордостью рода.

Сесилия прикрыла рот ладонью, тихо рассмеявшись: — Хватит обо мне. Лучше скажи, когда же наша Элли порадует нас собственной благой вестью? Когда в твоём доме зазвучит детский смех?

— Я? — Этот вопрос застал меня врасплох, заставив дыхание перехватить.

Я никогда не задумывалась об этом — ни в этой жизни, ни в прошлой. В той, прежней судьбе, характер Каллума был слишком изменчивым, тёмным и болезненно-деспотичным. Он был жестоким тираном, одержимым контролем, и, разумеется, никогда бы не позволил мне забеременеть, не желая делить моё внимание ни с кем на свете. А в этой жизни, если не считать нашей первой безумной ночи, Каллум искусно избегал того, чтобы оставить во мне свой след, словно оберегал меня от чего-то страшного.

Впрочем, я не обижалась. Материнство всегда казалось мне чем-то бесконечно далёким, смутным и туманным. Я просто физически не могла вообразить, каким станет дитя, в чьих венах потечёт опасная, благословенная и одновременно проклятая кровь Безумного Регента. Родился бы на свет прекрасный ангел или жестокое чудовище?

Вернувшись в дворец Каллума, я поспешила выбросить эти тревожные мысли из головы. Матушка приготовила для меня двенадцать роскошных шпилек и ювелирных украшений в качестве прощального дара — традиционный символ Остерии, означающий, что её дочь будет жить в абсолютном достатке, а её брак окажется благословенным.

Пока Марта и остальные служанки суетились неподалёку, разбирая вещи, я устало опустилась на мягкую кушетку. Мой блуждающий взгляд зацепился за две продолговатые шкатулки из сандалового дерева, сиротливо лежащие на краю стола.

В них покоились резное лакированное перо и закрученная шпилька из белого кахолонга — те самые скромные подарки, которые Каллум преподнёс мне в резиденции Валериусов, когда ещё притворялся моим покорным слугой Вейном Троем. Я приоткрыла крышку, коснулась гладкой поверхности, и моё лицо дрогнуло от нахлынувшей нежности. Эти вещи были мне дороже золота Империи.

Мне захотелось положить их на самое видное место, чтобы они всегда оставались под рукой. Однако все ящички моего туалетного столика уже ломились от новых, вызывающе дорогих драгоценностей, подаренных Регентом. Оглядевшись, я заметила небольшой комод прямо у изголовья кушетки. Его ящики не были заперты, а значит, я вполне могла ими воспользоваться.

Поразмыслив, я пересела на край и осторожно потянула за ручку верхнего ящика.

Внутри аккуратными рядами стояли разноцветные аптекарские флаконы с ядами и притираниями, лежал короткий матовый клинок, какая-то старинная книга, пара золотых бубенцов и небольшая баночка... Мои щёки мгновенно обдало удушающим жаром. Никто в этом мире лучше меня не знал, для чего именно предназначалась эта ароматная, нежная мазь, похожая на расплавленный белый кахолонг.

Памятное перо и шпильку точно нельзя было оставлять по соседству сэтим. Я поспешно задвинула ящик и потянула за второй.

И замерла от немого удивления.

В этом отделении не было никаких пугающих или двусмысленных предметов. Там лежали лишь аккуратно сложенная абрикосово-белая лента, изящная печать из чёрного обсидиана, пятицветная нить долголетия, две слипшиеся конфеты в полупрозрачной масляной бумаге, пожелтевшие кленовые листья с едва различимыми строчками моих стихов... А на самом дне, бережно расправленный, покоился бумажный змей в виде голубого феникса, чьи порванные крылья были отреставрированы с поразительной, ювелирной аккуратностью.

«Говорят, бумажные змеи уносят с собой в небеса все дурные мысли и несчастья». «Тебе стало лучше, Каллум?»

Я мгновенно узнала его. Это был тот самый змей, которого мы запускали вместе с ним в прошлом году, сразу после моего третьего тяжёлого отравления. В то время родители отчаянно пытались выдать меня замуж, из-за чего характер Каллума стал совершенно невыносимым, жутким и диким. Я вытащила его на холм, надеясь хоть немного утешить и развеять его внутреннюю тьму. В итоге утешить его толком не удалось, шнур оборвался, и змей улетел далеко за горизонт, уносимый ветром.

Кто бы мог подумать, что он окажется здесь, в тайном ящике Каллума? Он тайно отыскал его? Сам, своими руками, не имея к этому никакой склонности, склеивал эти хрупкие бумажные крылья?

Я смотрела на этот полупустой ящик, доверху наполненный осколками моего прошлого, и мои глаза застлала пелена слёз. Каждая вещь, которую я когда-либо дарила ему — даже те мимолётные, грошовые безделушки, о которых я сама давно позабыла, — была бережно сохранена им в самом сокровенном углу.

Для человека, чьё сердце считалось выжженной пустыней, а руки были по локоть в крови, проявить такое фанатичное, трепетное терпение к моим пустякам... Это было слишком. Это походило на безмолвную, пугающую в своей глубине клятву верности.

Я подпёрла подбородок рукой, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в слабой, бесконечно нежной улыбке. Пока я предавалась грёзам, со спины бесшумно соткалась плотная, высокая тень, заслоняя собой свет.

— И что же ты там рассматриваешь, моя радость? — вкрадчиво раздался над моим ухом хриплый голос Каллума.

Я вздрогнула, вырываясь из оцепенения, и инстинктивно попыталась захлопнуть ящик комода. Но было поздно. Длинная, сильная рука Каллума скользнула из-за моего плеча, собственническим, полуобнимающим жестом накрыла мою ладонь и мягко зафиксировала её, не позволяя скрыть тайник.

— Ох…, — протянул он над моим ухом. — Похоже, меня поймали с поличным. Мои маленькие секреты осквернены твоим взором.

Он лениво опустил свой подбородок на моё плечо, шумно вдыхая запах моих волос. Я поспешно убрала руку и слегка повернула голову, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает кожу: — Я просто хотела убрать свои шпильки. Я вовсе не собиралась намеренно выведывать твои тайны.

Каллум негромко, бархатисто рассмеялся. Его лицо, бледное и осунувшееся после бессонной, кровавой ночи во дворце, казалось изнеможённым, но в глубине тёмных глаз плескалось безграничное, почти рабское обожание.

— Всё моё существо, от плоти до мыслей, принадлежит моей Элли. С чего бы мне гневаться из-за того, что ты решила взглянуть на эти глупости?

Его взгляд медленно скользнул по содержимому ящика, словно он выбирал оружие для пытки. Наконец, его тонкие пальцы зацепили абрикосово-белую ленту. Каллум потянул её вверх и произнёс с пугающе ласковой, обволакивающей нежностью: — Наша истинная близость началась именно с этой ленты, помнишь? Почему бы нам прямо сейчас не повторить тот незабываемый момент?

Повторить... какой ещё момент?

Прежде чем я успела сообразить и задать вопрос, лёгкая шёлковая ткань соскользнула с его пальцев и опустилась прямо на мои глаза, погружая мир вокруг в полупрозрачную, интригующую темноту.