Элара Валериус

Когда я проснулась, во всём теле, и особенно в пояснице, всё ещё отзывалась тягучая, сладостная боль.

Одежда и злополучный иллюстрированный трактат брачной ночи были в полном беспорядке разбросаны по полу, безмолвно напоминая о безумии ушедших тёмных часов. Каллум, вопреки своему обычному обыкновению, не поднялся на рассвете. Он лениво лежал на боку на самом краю постели; ворот его белой рубахи распахнулся, едва заметно обнажая безупречные, крепкие контуры мускулистой груди.

Я опустила глаза, чтобы рассмотреть его внимательнее. Та яркая, пылающая неоновым алым татуировка теперь полностью поблекла, вновь обратившись в холодную, безупречную белизну кахолонга.

Я поддалась глупому искушению и протянула указательный палец к его коже. Но стоило мне лишь коснуться его груди, как Каллум молниеносно перехватил мою руку, крепко и надёжно спрятав мои пальцы в своей широкой ладони.

— Хочешь увидеть клеймо? — Он медленно открыл глаза, и в его тёмных зрачках заплясали искры живого, лукавого торжества.

Я поспешно сдвинулась в сторону, пытаясь унять ноющую боль в пояснице, и тактично высвободила пальцы из его захвата: — Вовсе нет. Нам нельзя задерживаться. Сегодня мы всё ещё должны отправиться в Королевскую Усыпальницу для обязательного ритуала приветствия предков.

Однако Каллум остался совершенно равнодушен к моим доводам. Его голос опустился до едва различимого, бархатного шёпота: — А этот принц хочет увидеть клеймо своей Элли.

Договорив, он неторопливо откинул тёплое одеяло и низко наклонился ко мне, ловя мои губы в новом, тягучем поцелуе, стирающем любые границы времени и долга.

Когда в покои вошли королевские служанки, чтобы прибрать комнату и собрать разбросанные вещи, у меня едва хватило духу не сгореть со стыда. Я просто не могла заставить себя смотреть им в глаза.

К счастью, слуги дворца Регента были вышколены безупречно — они никогда не поднимали взгляда на то, что им не следовало видеть, и никогда не задавали лишних вопросов. Их профессиональная холодность помогла мне вернуть ту самую душевную стойкость и толстокожесть, которую я когда-то взрастила в себе в прошлой, кошмарной жизни, когда мне приходилось выживать и служить другим, имея в арсенале лишь собственную красоту.

В конце концов, теперь я была здесь законной, полноправной хозяйкой, и это осознание постепенно принесло мне долгожданный покой и уверенность.

К девяти часам служанки полностью завершили мой утренний туалет. Я сменила лёгкую сорочку на строгое, торжественное платье Принцессы-консорт, а в моих волосах ярко засияли золотые шпильки и изящные ювелирные украшения в виде цветов. Опираясь на руку Каллума, я поднялась по ступеням закрытого экипажа, и наш свадебный кортеж плавно тронулся с места, направляясь к главным воротам Королевской Усыпальницы Остерии, чтобы принести клятвы верности ушедшим правителям рода Рейн.

* * *

Валерия Валериус

Окрестности Остерхольда, путь к Королевской Усыпальнице

Гвардейцы Алой Канцелярии в чёрно-багровых плащах слаженно теснили толпу, расчищая путь для королевского экипажа. Я ехала верхом во главе Конного Патруля, удерживая поводья своего верного жеребца, и зорко следила за обеими сторонами дороги.

Когда карета поравнялась со мной, я поймала в окне силуэт сестры. Сердце на мгновение оттаяло: Элли выглядела восхитительно. Белоснежный шёлк подвенечного платья, изящная тиара, а в глазах — то особенное, зрелое сияние, какого я не видела у неё со времён её девичества. Мои губы сами собой тронула одобрительная, чистая улыбка. Она справилась. Она действительно стала законной хозяйкой этого мрачного дворца.

Поравнявшись с окном кареты ближе, я пригнулась с седла, понизив голос, чтобы нас не услышали соглядатаи Регента. Элли выглянула из окошка — её взгляд был полон тревоги и паники.

Подавшись ко мне как можно ближе, сестра испуганно прошептала:

— Сестра... как там Адриан Август?

Моё лицо тут же стало хмурым, а зубы яростно скрипнули от бессильной злобы.

— Этим утром он снова харкал кровью, — ответила я на её вопрос, стараясь говорить тихо. — Но пока жив. Сейчас Адриан под крылом семейства Валериусов, он в безопасности. Юлиан и королевские лекари во главе с Теапитой дежурят у его постели день и ночь, сменяя друг друга.

При одном упоминании этого дела меня начинала душить слепая ярость. Я до боли сжала рукоять меча.

— Этот малохольный дурак взял всю вину на себя! Твердит на каждом допросе, будто отравление — целиком его рук дело, и он ищет лишь смерти, чтобы искупить грех. Ну кто поверит, что нежный, книжный Адриан, который в жизни цыплёнка не обидел, способен хладнокровно подсыпать яд? Даже сейчас, на пороге могилы, он прикрывает истинного палача. Я просто в толк не возьму, что у него вместо мозгов!

Элли лишь безмолвно поджала губы, устремив взор куда-то сквозь меня. По её лицу я поняла: она знает мотивы этого несчастного лорда гораздо лучше, чем я.

* * *

Элара Валериус

Я провожала Валерию грустным взглядом. Мне, в отличие от сестры, мотивы Адриана были ясны до боли. С того самого мига, как он поднёс к губам кубок с ядом, он не планировал выживать.

Ненависть мужчины, у которого украли возлюбленную, толкнувшая его на преступление страсти — это совсем не то же самое, что спланированное покушение на жизнь Принца-регента. В первом случае за грех платят одной-единственной жизнью — жизнью самого ревнивца. Во втором — кара обрушится на весь его род, стирая с лица земли и канцлера, и их многовековое имя. Адриан наивно надеялся купить безопасность своей семьи ценой собственного трупа. Он всё ещё верил, что в нашем жестоком мире возможны идеальные, благородные исходы.

— У моей Элли так отчаянно мечутся глазки. О чём же ты сейчас думаешь?

От неожиданности я вздрогнула. Дно кареты тяжело просело, и внутрь шагнул Каллум. На нём был роскошный камзол цвета сандалового дерева со знаками королевского достоинства.

Я быстро взяла себя в руки и подняла на него привычную тёплую улыбку: — Небо совсем затянуло тучами. Интересно, будет ли дождь?

Действительно, тяжёлые облака полностью скрыли солнце, а порывистый ветер заставил тонко и мелодично зазвенеть золотые колокольчики, подвешенные под деревянным навесом экипажа.

Каллум лениво приподнял веки, и его губы изогнулись в едва заметной, пугающей усмешке: — Вот как? А этому принцу кажется, что солнечный свет сегодня ослепительно ярок.

Я бросила взгляд на хмурое, серое марево за высокими каменными стенами и тихо рассмеялась, коснувшись его плеча: — Ты снова дразнишь меня. Ну где здесь солнце?

Каллум ничего не ответил. Он лишь долго, не отрываясь, смотрел на меня, а затем медленно поднял руку и указал кончиком пальца прямо на мои глаза. Мои ресницы затрепетали. В его безумном мире моё присутствие и было тем самым солнцем, которое затапливало светом любую тьму.

* * *

В Королевской Усыпальнице было холодно и величественно. Ровные ряды поминальных плит ушедших королей Остерии стояли, точно безмолвный каменный лес, а море горящих лампад озаряло бледное, абсолютно равнодушное лицо моего мужа. Каллум не чувствовал ни капли трепета перед своими предками. Разглядывая надгробия тех, в чьих жилах текла та же кровь, он лишь презрительно щурился.

Если бы не его желание объявить всему миру, что отныне я его законная жена, и заставить лордов империи преклонить колени перед подолом моего белого платья, он бы ни за что не переступил этот порог.

Когда церемония завершилась, карета тронулась обратно к Остерхольду. По протоколу Ведомства Дворцового Протокола, после посещения усыпальницы мне надлежало нанести визит в Элизийский дворец, чтобы засвидетельствовать почтение Императору.

— Старый Император Октавиан ценит покой, — протянул Каллум, перебирая пальцами кружево моей фаты. — В королевском саду у Лебединого пруда сейчас хороша весенняя погода. Если тебе скучно, Элли, можешь прогуляться там. Но в сам Элизийский дворец ходить не нужно. Там грязно.

Только Каллум мог во всеуслышание назвать резиденцию действующего монарха «грязным местом».

— Ты не пойдёшь во дворец со мной? — обеспокоенно спросила я, перехватив его руку.

— Уже соскучилась по мужу? — Каллум тихо, бархатно рассмеялся, и этот глубокий голос отозвался дрожью у меня в груди. — Мне нужно поймать одну рыбу. Придётся моей госпоже немного развлечь себя самой.

Немного поколебавшись, я крепко переплела свои пальцы с его холодной ладонью и заглянула ему в глаза: — Муж мой. Я хочу сказать тебе кое-что. Обещай, что не станешь злиться.

Каллум повернул голову, его чёрные зрачки оставались глубокими и пугающе спокойными.

— Если это возможно... я прошу тебя сохранить жизнь Адриану Августу.

Я говорила открыто, глядя на него прямым, чистым взглядом. Лицо Каллума не изменилось, лишь уголок глаза едва заметно дернулся: — Элли должна помнить, что я не отличаюсь великодушием.

— Знаю. Именно потому, что я знаю тебя, я не хочу, чтобы между нами оставались призраки прошлого. Если Адриан принесёт себя в жертву, чтобы покрыть чужой грех, он навечно останется в нашей памяти. Пройдут годы, но я всё ещё буду помнить тот кубок с ядом, который он выпил из-за меня. Я не хочу этого, Каллум.

Я сильнее сжала его пальцы, пряча наши руки в складках тёплого бархатного плаща. Между мной и Каллумом не должно быть третьих лиц. Никаких чужих жертв. А истинный виновник, использовавший слепую, глупую влюблённость Адриана, обязан понести наказание.

Каллум перехватил мою руку, крепко сжав кончики моих пальцев, но не сказал ни «да», ни «нет».

— Тебе нравится, как звучат эти золотые колокольчики? — вдруг спросил он, переводя тему на нечто совершенно постороннее.

Я растерялась, проследив за его взглядом. Две нити изящных золотых бубенцов плавно покачивались под крышей кареты от каждого толчка, рождая чистый, хрустальный звон.

— Да... очень приятно, — тихо ответила я.

Каллум промолчал. Лицо его приняло непроницаемое, пугающе серёзное выражение, а глаза сузились, скрывая от меня бурлящую внутри него тьму.

— Я вернусь за тобой до захода солнца, — обронил он и покинул экипаж, растворившись среди гвардейцев.

* * *

Каллум Рейн

Улицы Остерхольда, по пути к Алой Канцелярии

«Я всё ещё буду помнить тот кубок с ядом, который он выпил из-за меня».

Слова Элары всё ещё звенели у меня в ушах, мешаясь со стуком копыт моего вороного коня. Адриан Август. Ничтожный, слабый слизняк, который не способен даже удержать в руках кинжал, умудрился занять место в мыслях моей жены. Он посмел захотеть остаться в её воспоминаниях жертвенным мучеником. Навечно.

Какая изощрённая, наглая попытка украсть у меня то, что принадлежит мне по праву крови и безумия. Она права: если этот мальчишка сдохнет сейчас, Элли будет помнить его поступок. А я не собирался делить её память ни с живыми, ни тем более с мёртвыми. Мертвецов невозможно убить дважды, они пускают корни в чужих душах и остаются там навсегда. Значит, этот книжный червь будет жить. Будет жить долго, жалко и серо, осознавая всё своё ничтожество.

А вот его старший брат, Маркус Август... Этот выродок из Министерства налогов думал, что оказался самым умным, использовав глупость младшего брата, чтобы убрать меня чужими руками. Он надеялся сбежать из Остерхольда. Пора устроить на него охоту.

Я вспомнил, как Элли улыбалась, глядя на нити золотых колокольчиков под крышей нашей свадебной кареты. «Они приятные», — сказала она.

Я прищурился, и на моих губах заиграла холодная, предвкушающая улыбка. Ей нравится этот чистый, хрустальный звон. Что ж.… когда я поймаю Маркуса Августа и притащу его в подвалы Алой Канцелярии, я прикажу содрать с него кожу и сделать из его обработанных жил тончайшие струны. А из его мелких костей я велю отлить точно такие же изящные колокольчики.

Они будут висеть в нашей опочивальне и звенеть от малейшего дуновения ветра. И каждый раз, слыша этот звук, моя Элли будет знать, какая участь постигает любого, кто осмелится встать между нами.

Я пообещал вернуться к ней до захода солнца. А Принц-регент всегда держит свои обещания перед своей королевой.

* * *

Пересев в неприметный закрытый экипаж, я направился прямиком в Алую Канцелярию.

В главном зале, где обычно велись допросы, пахло сыростью и старым деревом. В самом углу, сжавшись в комок, сидел человек с грязными, испачканными в опилках руками. Он отрешённо, с тупым упорством ковырял ногтями маленькую деревянную фигурку.

Принц Себастьян, третий в очереди на престол. Абсолютный, признанный всеми идиот.

В прошлом году, когда кронпринц устроил тот нелепый и жалкий мятеж, я вырезал половину двора с особой жестокостью. Старый Император Октавиан тогда знатно струсил. Чуя, откуда дует ветер, он поспешно даровал этому слабоумному третьему принцу титул и выслал его в резиденцию за пределами дворцовых стен. Себастьяну было уже около двадцати пяти, но выглядел он как хрупкий семнадцатилетний юноша — болезненно худой, с тонкими, почти девичьими чертами лица и вечно испуганным взглядом.

Сейчас, внезапно «приглашённый» в это мрачное место, он дрожал. На его бледных пальцах запеклась кровь — он так усердно царапал дерево, что загнал под ногти кучу щепок.

Я с интересом наблюдал за его суетой. Внутри меня не было ни капли нетерпения. Напротив, чужой животный страх всегда действовал на меня умиротворяюще.

— Свадебный подарок от третьего императорского брата… Я его получил, — негромко, с леденящей вежливостью произнёс я. — Теперь моя черед делать ответный жест.

— Ты кто? — Себастьян наклонил голову набок, уставившись на меня. Он явно не понимал ни слова.

Его глаза были абсолютно чёрными, лишёнными малейшего проблеска живого ума. Он весь казался какой-то глиняной куклой, бессмысленным рукотворным манекеном. Было ли это притворством? О, мне было плевать. Опыт подсказывал, что ломать фальшивые игрушки даже веселее, чем настоящие.

— Деревянная кукла в твоих руках — скучная штука, — я слегка постучал костяшками пальцев по подлокотнику кресла. — Я подарю тебе кое-что получше. Куклу, которая умеет двигаться. Как тебе?

Я едва заметно повёл глазами, и гвардейцы Клеона выволокли в центр зала человека.

Маркус Август.

Он был крепко привязан к деревянному столбу. Его лицо исказила судорога страха, он отчаянно избегал смотреть на слабоумного принца, уставившись на меня налитыми кровью глазами.

— Если у тебя есть яйца, просто убей меня, Каллум! — бешено зарычал Маркус, плюясь слюной.

— Убить? Ты слишком много о себе мнишь. Ты этого ещё не заслужил, — я неторопливо поправил кружевные манжеты рубашки. — Я только что женился. Моей королеве не понравится, если от меня будет пахнуть свежей кровью.

— Ты…

Уже через несколько минут Маркус Август не мог выдавить ни единого членораздельного звука — зал заполнили его хриплые, звериные вопли.

Я работал хлыстом аккуратно, со знанием дела, ломая сустав за суставом, но не повреждая кожу до крови. Спустя полчаса все конечности Маркуса безжизненно повисли. Когда я приподнял кончиком хлыста его руку, она безвольно взмыла вверх; когда толкнул ногу — она качнулась, точно на шарнирах. Казалось, привяжи к нему пару нитей, и из этого чиновника выйдет идеальный паяц, готовый исполнить любое движение.

— Тебе нравится марионетка? — я отбросил хлыст в сторону и с искренним удовлетворением повернулся к третьему принцу.

Себастьян смотрел на обмякшего, мокрого от пота и слёз Маркуса. На его глуповатом лице застыло дикое, отрешённое недоумение. Спустя минуту он заикаясь выдавил: — Н-нравится…

Я одобрительно кивнул: — То, что третий императорский брат дожил до сего дня, имеет свои причины. Твоё слабоумие — отличный щит. Но, к сожалению… — я тихо, зловеще рассмеялся, делая шаг к нему и занося ладонь над особой точкой на его затылке. — К сожалению, только оставшись круглым идиотом до конца своих дней, ты сможешь прожить действительно долго.

* * *

Маркус Август

— Что ты творишь?! — мой собственный крик показался мне чужим, надрывным воем раненого зверя. Глаза заволокло кровавой пеленой. — Отпусти его! Отпусти!

В этот страшный миг передо мной безумным калейдоскопом пронеслись годы нашей юности. Годы, когда мы, два всеми покинутых изгоя, делили одну судьбу на двоих. В резиденции канцлера, среди собственной семьи Августов, я всегда был никем — тенью, лишённой права на голос, вечным объектом для насмешек старших. Меня держали на задворках, не веря, что я способен на что-то большее, чем просто подчиняться.

Но Себастьян... Мой принц стал единственным во всей Остерии, кто разглядел во мне человека. Он единственный поверил в мои силы, доверил мне свой разум, свои потаённые страхи и, в конечном счёте, саму свою жизнь. Я помнил наши бесконечные ночные разговоры в полумраке, когда он сбрасывал маску юродивого, и его тонкие пальцы чертили на столе карты будущей Империи. Мы вместе сносили любые унижения от императорской своры, молча глотали обиды и ждали своего часа. Ради этой слепой, абсолютной верности я был готов без колебаний сжечь весь этот мир дотла. Шагнуть в саму преисподнюю, если бы он попросил.

И теперь я мог лишь беспомощно, сокрушённо смотреть, как это хрупкое, измученное тело медленно, безжизненно оседает на пол.

Каллум Рейн не убил его. Этот палач сдирал с него остатки разума. Серебряная игла, вырванная из черепа, унесла с собой последнюю искру той гениальной, болезненной ясности, которую Себастьян вернул себе такой страшной ценой. На моих руках, прямо у меня на глазах, мой повелитель, мой единственный близкий друг превращался в безвольную, пустую куклу. Его угольно-чёрный взгляд, ещё секунду назад горевший праведным огнём мести, стремительно выцветал, становясь бессмысленным и тупым, точно у деревянной игрушки.

— А-а-а! Нет! — из груди вырвался хриплый, безумный хрип.

Вместе с этой иглой Безумный Регент вырвал саму мою душу.

* * *

Каллум Рейн

Ах, какая глупая, бездарная драма. Теперь ему оставалось только смотреть, как хрупкое тело третьего принца мягко оседает на пол, а взгляд Себастьяна окончательно пустеет, превращаясь в стеклянные глаза фарфоровой куклы. На этот раз — навсегда.

Отчаянный, полный нечеловеческой боли вопль Маркуса эхом разнёсся по залу, а затем резко оборвался. Наступила благословенная тишина.

Взяв у слуги чистый платок, я вытер руки и решил напоследок заглянуть в тюремные подвалы.

Похоже, мой шурин Юлиан всё же успел замолвить за кого-то словечко. Адриана Августа содержали не в общей яме: у него была отдельная сухая камера, чистая постель, еда и тёплая одежда.

Когда я вышел из темноты коридора перед его решёткой, на бледном, истощённом лице Адриана отразилось удивление, которое быстро сменилось покорным принятием судьбы.

— Можешь не тратить время на допросы. Я всё подписал. Это был мой план. Только мой, — он сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Его глаза были закрыты, а губы отливали странным, ядовито-пурпурным оттенком. — Хочешь казнить меня или подождать, пока добьёт яд — воля твоя. Мне всё равно.

Я долго разглядывал это жалкое зрелище, словно изучал диковинное насекомое, попавшее в банку. Внутри меня шевельнулось презрение.

— Мозгов у тебя, конечно, нет, — ровно заключил я. — Но наглости — хоть отбавляй.

Адриан задохнулся от возмущения, его бледные щёки покрылись унизительным румянцем.

Мне было некогда выслушивать его лепет — солнце неумолимо катилось к закату, а я обещал Элли вернуться вовремя. Извлекая из тайника последнюю пилюлю «Универсального лекарства», оставшуюся от бродячего лекаря, я сухо приказал страже: — Затолкайте в него.

— Что это… кха… что вы мне даёте?! — Адриан пытался бороться, но куда ему, немощному, тягаться с моими гвардейцами? Хрипя, со слезящимися от подступившей рвоты глазами, он рухнул на колени, судорожно хватаясь за горло и заходясь в кашле.

От яда «Убийца Стоглавых Цветов» не существовало противоядия. Эта пилюля не исцелит его — она лишь закупорит заразу внутри, заставив его сердце биться дольше. Насильно удерживая его на грани между жизнью и могилой.

Я издал короткий, тихий смешок и медленно покинул сырой подвал.

Смерть — это слишком лёгкий побег. Это удел слабых. Некоторые грехи гораздо приятнее искупать в сознании, изо дня в день захлёбываясь собственной беспомощностью. Так что я с самого начала не собирался позволять Адриану сдохнуть.

Моя глупая Элли… Она так сильно недооценивает своего мужа. Подумать только, устроила целую сцену в карете, умоляя меня пощадить этого слизняка. Зачем умолять о том, что я и так планировал сделать, просто из чистого садизма?

— Ваше Высочество, куда прикажете направляться теперь? — почтительно спросил Клеон у ворот Алы Канцелярии.

Я посмотрел на небо. Всё ещё рано. Время терпит.

Немного подумав, я тронул поводья: — В ювелирный ряд. К лавке «Золотого Грифона».

Мне срочно нужно было купить новые золотые колокольчики. Я безумно хотел послушать, как моя Элли будет звенеть ими в нашей постели.

* * *

Элара Валериус

Едва лишь пробило семь часов вечера, Каллум, как и обещал, приехал за мной.

После полудня, проведённого в бесконечных странствиях по городу, я наконец вернулась в поместье. Сил не оставалось совсем — усталость тяжёлой волной накрыла меня, едва я переступила порог, и я без сил рухнула на кушетку, чувствуя себя совершенно опустошённой.

— Избалованная, — лениво и тихо протянул Каллум.

В его голосе, как обычно, скользила едва заметная, обманчиво-мягкая усмешка. Но, несмотря на свои язвительные слова, Каллум всё же приподнял полы своего роскошного тёмного одеяния и сел на самый край моего ложа. Одним плавным, собственническим движением он перекинул мою ногу через своё колено. Его ладонь скользнула вверх по шёлку юбки, бесцеремонно обнажая кожу, и пальцы крепко, но осторожно сжали мою гладкую, точёную голень, начиная медленно и глубоко массировать уставшие мышцы.

Горячая ладонь Каллума обжигала кожу, и это тепло стремительно разливалось по всему телу. Я не желала так просто сдаваться и признавать свою слабость. Упрямо вытянув носок и заглянув ему прямо в глаза, я процедила: — Это всё потому, что прошлой ночью ты…

Каллум чуть сильнее сжал пальцы, намеренно прерывая меня на полуслове, и вкрадчиво, с опасным блеском в глазах спросил: — Что же я сделал прошлой ночью, Элли?

От этого резкого движения в глубине его широкого рукава раздался едва слышный, тонкий металлический перезвон. Звук был похож на стрёкот цикад, но гораздо чище и звонче.

Я сердито воззрилась на него. На мгновение затаив дыхание, я опустила взгляд — мимо его длинных, изящных пальцев, к безупречно чистым, белоснежным манжетам. Ни единого тёмного пятнышка. Ни следа крови.

— Дело семьи Августов… всё прошло гладко? — спросила я, приподнимаясь на локте и внимательно вглядываясь в его лицо.

Мой маленький безумец, казалось, видел меня насквозь. На его губах заиграла ленивая, хищная улыбка, в которой сквозила пугающая небрежность: — Я обещал тебе, что в течение девяти дней после свадьбы с моей госпожой я никого убивать не буду.

Я тихо выдохнула, чувствуя, как внутри немного отпускает натянутая струна.

— О-о, — задумчиво протянула я, складывая обрывки мыслей воедино. — Значит, Адриан Август всё ещё жив… Ммм!

Договорить мне не дали. Каллум с ощутимым давлением ущипнул меня за внутреннюю сторону бедра. Его взгляд потемнел от явного недовольства: — Поминать другого мужчину в такое время и в моих руках? Ты напрашиваешься на суровое наказание, Элли.

Я лишь лукаво приподняла уголки своих глаз. Меня было не обмануть этим напускным раздражением. Когда этот маленький монстр злился по-настоящему, он становился пугающе тихим и никогда не выставлял гнев напоказ. Чем сильнее он притворялся недовольным, тем очевиднее было: он просто ищет повод для своих излюбленных опасных шалостей.

И действительно, его ладонь медленно, но неумолимо поползла выше по моему бедру. Мой наглый, упрямый взгляд тут же сменился кротким, умоляющим; я поспешно свела колени вместе, преграждая путь его руке.

Динь-динь… — из его рукава снова донёсся тот самый странный, стрекочущий звук.

Пользуясь моментом, я отчаянно попыталась перевести тему: — У тебя там что-то шумит.

Каллум даже не шелохнулся. Ему было плевать на уловку.

Его тяжёлая, властная тень полностью накрыла меня, лишая пространства для вдоха. Тело невольно напряглось, и я выпалила первое, что пришло в голову: — Я же говорю, там правда какой-то звук!

На этот раз Каллум всё же нехотя отстранился. Неторопливым движением он извлёк из глубокого рукава квадратную шкатулку, обтянутую дорогим парчовым шёлком.

Когда крышка откинулась, внутри обнаружились два золотых бубенца, нанизанных на алый плетёный шнур. Размером они были едва ли больше оливки, но работа поражала тонкостью: искусная, ювелирная резьба покрывала каждый миллиметр металла. Каллум слегка встряхнул их в руке — и комнату вновь наполнил тот самый чистый, гипнотический звон, так похожий на песнь полуночных цикад.

— Чуть не забыл о них, — тихо пробормотал он.

Я попыталась было спрятать ногу под юбку, но Каллум перехватил мою лодыжку мёртвой хваткой. Осторожно, но крепко он повязал алый шнур с золотыми бубенцами вокруг моей щиколотки.

Яркая, почти кровавая нить и ослепительное золото бубенцов резко контрастировали с моей кожей, заставляя её казаться неестественно белой, нежной, словно свежие сливки. Это выглядело невероятно красиво… и пугающе.

Но уже в следующее мгновение я с ужасом осознала, что эти бубенцы звучат гораздо ниже и глубже обычных. Стоило мне сделать хотя бы мимолётное, едва заметное движение, как они начинали глухо вибрировать, отчего кожу на щиколотке пронзал невыносимый, щекочущий зуд. В этой глухой вибрации крылся весь его безумный замысел: теперь я не смогу сделать ни единого шага, не смогу даже шевельнуться во сне так, чтобы он об этом не узнал. Это были его новые, невидимые оковы.

— Моя Элли как-то сказала, что ей нравится звон бубенцов, — тихим, вкрадчивым шепотом произнёс Каллум, любуясь делом своих рук. — Специально для неё я приказал выковать эту пару. Мастера убрали из них звонкие язычки, оставив лишь этот глубокий полуночный гул. Теперь, где бы ты ни находилась в этой комнате, я буду слышать каждое твоё движение. Ты ведь не станешь прятаться от своего мужа?

Каллум легонько щёлкнул пальцем по золотому боку игрушки. Бубенцы глухо запели, пуская по телу волну мелкой дрожи, и он с глубоким, почти садистским удовлетворением залюбовался моей реакцией. Он лукаво прищурился и прошептал прямо мне в губы:

— Ну так что, дорогая? Тебе всё ещё нравится их звук?

Я лишь крепко прикусила нижнюю губу, не в силах вымолвить ни слова от подступающего к горлу жара и абсолютного бессилия перед его изощрённым собственничеством.

В ту ночь золотые бубенцы звенели до самых первых предрассветных лучей, выдавая каждый мой вздох. Так вот, оказывается, что этот маленький безумец задумал ещё днём, когда с такой невинной улыбкой допытывался у меня, люблю ли я музыку золота…