Элара Валериус

Каллум был соткан из иных противоречий, нежели я.

Возможно, по какому-то роковому совпадению, а может, потому что ублюдки Маркуса Августа решили повторить свои старые трюки, но в его сознании вдруг вспыхнули обрывки сцен из прошлой жизни. Это казалось по-настоящему невероятным, почти невозможным. Но для нас, уже разделивших на двоих тайну перерождения и всё, что за ним последовало, даже самые невероятные вещи теперь ощущались лишь как долгожданное, пусть и болезненное, воссоединение с прошлым.

У меня внутри теснилось столько слов. Я слишком долго несла этот секрет в одиночку — слишком далеко, через две жизни, ни разу не имея возможности излить душу до самого дна. Но когда эти слова лавиной подступили к моим губам, они вдруг переплавились в тихий, едва заметный выдох, похожий на мягкий смешок.

— Это был всего лишь кошмар, Каллум. — Я крепко сжала его ладонь, которая всё ещё казалась слегка прохладной, и увлекла его за собой в самый тёмный, уединённый угол подворья, подальше от чужих глаз. Там я тихо, упрямо повторила: — Просто дурной сон. Ты здесь, со мной.

В ночном воздухе лениво плыл сладкий аромат цветущих персиков. Я всё ещё дрожала от пережитого ужаса, но сквозь эту слабость заставила себя улыбнуться ему — тепло и ободряюще.

— Это был непростительный сон, — глухо отозвался он.

Взгляд Каллума скользнул по моим покрасневшим от слёз глазам. Помолчав, он вдруг произнёс непривычно тихо, почти умоляюще: — Накажи меня. Сделай так, чтобы мне стало больно.

В этом коротком выдохе сквозило всё его безумие. Словно только острая, физическая боль, причинённая моими руками, могла заглушить ту невыносимую сердечную судорогу, с которой он проснулся от своего кошмара.

Но за что я должна была его наказывать? Рассказать ему, что в прошлой жизни я действительно испустила последний вздох на его шёлковой постели, заливая простыни чёрной кровью, а затем беспомощно наблюдала, как он заживо сжигает себя в тисках самоистязания? Нет. Мы наконец-то дошли до этой точки. Наша свадьба уже завтра, и пришло время вкушать сладость, а не старые обиды.

Я заставила себя отрешиться от мрачных мыслей, прикрыла глаза и, преодолевая внутреннюю дрожь, потянулась вперёд, коснувшись его губ своими.

Они были пугающе холодными, словно в нём действительно не осталось тепла живого человека. Отчаянно желая согреть его, я прижалась ближе, мягко, с бесконечной нежностью вовлекая его в поцелуй, отдавая всё тепло своего тела.

Каллум распахнул глаза. На мгновение мне показалось, что в их бездонной черноте вспыхнула яркая, торжествующая улыбка, но уже в следующую секунду он ответил мне с первобытной, почти яростной дикостью. Его губы и язык терзали меня так неистово, словно он пытался съесть меня целиком, лишая возможности дышать.

Гвардейцы всё ещё ждали на расстоянии нескольких метров, скромно отвернувшись, и я почувствовала, как к моим щекам приливает густая краска. Спина болезненно упёрлась в шероховатую кирпичную кладку стены. Стало неуютно, и я инстинктивно упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь мягко отстранить. Но его руки обхватили мою талию с такой сокрушительной силой, что костяшки его пальцев побелели. Мои ладони замерли в воздухе. Вздохнув, я оставила попытки вырваться и вместо этого осторожно опустила руки ему на спину, начиная медленно, успокаивающе поглаживать его по лопаткам — точно так же, как он обычно ласкал своих любимых диких кошек.

Аромат весенних цветов причудливо смешивался с резким, металлическим запахом свежей крови, застывая в этой безмолвной весенней ночи.

Спустя какое-то время безумный натиск Каллума стал угасать. Его движения сделались мягче, бережнее, и напоследок он лишь слегка, дразняще прикусил мою нижнюю губу. Я судорожно держалась за его сильные предплечья, дыша так часто и тяжело, что едва могла связать слова в осмысленное предложение:

— Тебе лучше... мой маленький безумец?

Каллум ласково провёл ладонью по моему лицу. Бешеная пелена паники спала с его лица, и, если не считать всё ещё горевшего в зрачках тёмного желания, цвет его кожи наконец-то пришёл в норму.

— Вот видишь, все кошмары рано или поздно заканчиваются. — Я обняла его за талию, утыкаясь носом в его плечо. — У нас впереди ещё очень много долгих «завтра».

Прошло довольно много времени, прежде чем он глухо ответил, утыкаясь подбородком в мои волосы: — М-м-м... Значит, впереди новая боль на каждый день. Даже если мне суждено сдохнуть, я хочу умереть прямо на тебе, моя Элли.

«Ну и отлично», — подумала я, чувствуя, как от его двусмысленных речей у меня вспыхнули кончики ушей. Я могла утешать себя лишь одним: раз этот невыносимый человек снова вернулся к своим излюбленным безумным шуточкам, значит, его рассудок окончательно пришёл в себя.

А когда этот безумец возвращался в норму, это означало лишь одно: для семьи Маркуса Августа и его тайных покровителей наступали по-настоящему чёрные дни.

* * *

Глубокой ночью резиденция Валериусов всё ещё была залита ярким светом, внутри царила предсвадебная суматоха.

В центре павильона, среди белоснежных шёлковых драпировок, матушка и Сесилия, невеста моего брата Юлиана, лично руководили слугами. Они проверяли каждую складку ткани, раскладывали серебряную утварь для завтрашней утренней чайной церемонии невест — обе выглядели смертельно уставшими, но их лица лучились тем невероятным, трепетным счастьем, которого мы все были лишены в прошлой жизни.

— Уже поздно, Сесилия, тебе пора отдыхать. Ты ведь носишь под сердцем дитя, — строго, но с бесконечной нежностью сказала я, мягко увлекая её за собой. Я бережно усадила её в глубокое кресло, не позволяя больше бегать по залу и растрачивать силы.

Едва я повернулась, намереваясь поправить одну из гирлянд, как увидела брата, стремительно входящего в павильон. Юлиан шёл размашистым шагом, его плечи были напряжены, а красивое лицо казалось собранным, суровым и бледным под светом факелов.

— На его стороне всё кончено? — негромко, так, чтобы не тревожить женщин, спросил брат, останавливаясь напротив меня. Под этим коротким «его» он, разумеется, имел в виду Каллума.

Я согласно кивнула и заставила себя тепло улыбнуться, прогоняя остатки страха:

— Он был прекрасно подготовлен, Юлиан. К счастью, это оказалась лишь ложная тревога. Каллум держит всё под контролем. А что насчёт Адриана Августа? Что с ним?

— Тот яд, которым его опоили люди Маркуса Августа, невероятно сложно распознать, — Юлиан слегка нахмурился, его брови сошлись у переносицы, и он насупился, тяжело сложив руки на груди. — Отравители действовали наверняка, заметая следы своего неудавшегося заговора. Нам пришлось отправить и самого пострадавшего Адриана, и все собранные улики прямиком в Алую Канцелярию. Впрочем, лекари не теряли времени — они уже дали ему редкое снадобье, чтобы вызвать рвоту и замедлить действие отравы. Сейчас лучшие придворные целители ведут совет прямо в казематах министерства, пытаясь вырвать его из лап смерти. Если Адриан действительно проглотил «Убийцу Стоглавых Цветов», то ни один смертный не скажет, насколько сильно поражено его тело и сколько дней ему осталось.

Сесилия, уловив тон нашего разговора, бросила быстрый, проницательный взгляд на меня, заметив моё внезапное, тягостное молчание, и тихонько дёрнула мужа за рукав, призывая к благоразумию. Юлиан тут же осёкся. На его лице промелькнуло раскаяние: он запоздало сообразил, что его младшая сестра завтра надевает свадебное платье.

Я всё ещё напряжённо размышляла над его словами, чувствуя, как в груди шевелится глухая тревога. «Убийца Стоглавых Цветов»... этот яд слишком хорошо был знаком мне по прошлому кошмару. Немного подумав, я подняла глаза на брата и тихо произнесла:

— Один бродячий лекарь, которого я знаю... Теапита. Он изучал подобные редкие токсины в своих странствиях и мог бы найти противоядие... Но его сейчас нет в столице. Не знаю, успеет ли его отыскать твоя ищейка и сможет ли он вернуться вовремя, чтобы спасти Адриана.

— Ладно, предоставь это мне. Брат всё уладит, — Юлиан ласково потрепал меня по волосам, как делал всегда в детстве, защищая от любых невзгод, и тепло, по-отцовски улыбнулся мне сверху вниз. — Больше не думай об этом. А сейчас всё, что нужно делать нашей Элли — это пойти в свои покои, крепко выспаться и ждать завтрашнего свадебного торжества. Ты заслужила свой покой.

Я искренне улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как за маской напускного спокойствия на глаза вновь наворачиваются слёзы — но на этот раз они были чистыми, светлыми и смывали остатки прежней боли. Я посмотрела на брата, на уютный, залитый светом зал, на матушку и Сесилию. Весь этот мир, который мы сумели уберечь и переписать заново, казался благословением.

— Брат... — прошептала я, и мой голос слегка дрогнул от переполнявшей меня любви. — Эта жизнь по-настоящему прекрасна.

* * *

Элара Валериус

Восемнадцатое марта. Самый благословенный день, идеальный для заключения брака.

На рассвете, едва лишь на горизонте проступила бледная полоса света, день нашей свадьбы наступил строго в назначенный срок. С первыми лучами едва пробуждающегося солнца я поднялась, чтобы совершить омовение и переодеться. Из дворца Принца-регента прибыли умелые королевские камеристки для утреннего туалета. От укладки локонов до шнуровки тугого корсета, от закрепления тончайшей фаты до лёгких штрихов пудры — каждая служанка чётко знала свои обязанности. Вся эта суматоха затянулась почти до полудня, когда последние приготовления наконец завершились.

Я посмотрела на своё отражение в огромном ростовом зеркале в резной серебряной раме. Роскошная тиара, усыпанная бриллиантами, белоснежное подвенечное платье со шлейфом, расшитым серебряными нитями, и тонкие браслеты, тихо позванивающие на моих запястьях. Чёрные, как смоль, волосы выгодно контрастировали со сквозящей белизной шёлка и пунцовыми губами — я выглядела настолько ослепительно, что едва узнавала саму себя. Сколько бы я ни готовилась к этому дню морально, но созерцание себя в белом свадебном платье, ожидающей, когда любимый человек придёт за мной, заставило моё сердце затрепетать с неукротимой силой. В этой жизни всё было по-настоящему. На этот раз я действительно выходила замуж. Чувства переполняли меня, ресницы подрагивали, но губы сами собой кривились в счастливой, безмятежной улыбке.

В благословенный час заката свадебный кортеж из дворца Каллума прибыл минута в минуту. У него не было близких родственников или верных друзей, которые могли бы исполнить роль шаферов, поэтому он сам возглавил кавалькаду, чтобы забрать свою невесту. Согласно древнему обычаю Остерии, жениху полагалось преградить путь у ворот и требовать богатый выкуп, но из-за того, что статус Безумного Регента был слишком грозным, а аура — величественной, собравшиеся гости были напуганы до мозга костей. Никто просто не осмелился встать у него на пути.

Опустив на лицо кружевную вуаль и опираясь на сильную руку Юлиана, я шаг за шагом ступала по ковровой дорожке мимо рядов гостей. Годы двух наших жизней, переплетаясь в это мгновение, наконец-то обретали долгожданный покой. Сквозь полупрозрачное марево заходящего солнца, соткавшего золотую дымку, я увидела Каллума. Принц-регент в своем парадном камзоле стоял — высокий, статный и могущественный, словно грозное божество, сошедшее с гор Остерии, излучая врождённое величие. За его спиной развевались праздничные штандарты, а бескрайнее море слуг и рыцарей стояло на коленях, простираясь до самых ворот. Но его взгляд был намертво прикован ко мне одной, и в этой глубине читалась бесконечная, торжествующая радость.

— После свадьбы... если столкнёшься с несправедливостью или обидой, не смей терпеть и молчать, — тихо, почти беззвучно шепнул Юлиан, чьи слова надёжно укрыла торжественная музыка органа и лютен, прежде чем он передал мою руку Каллуму. — Помни, Элли, весь род Валериусов всегда стоит за твоей спиной.

У меня болезненно закололо в глазах. Я взглянула на родителей, стоявших на почётном месте, а затем повернулась и доверчиво опустила кончики пальцев на раскрытую ладонь Каллума. Его пальцы были длинными и сильными, даруя мне ни с чем не сравнимое чувство абсолютной защиты.

После венчания нам следовало отправиться в закрытом экипаже в королевский дворец, чтобы засвидетельствовать почтение монархам. Однако Императрица-мать Беатрис была с позором лишена власти, а сам Император Октавиан Рейн лежал разбитый параличом после инсульта, поэтому Каллум, никого не спрашивая, повёз меня прямо в свой дворец Регента. Чиновники из Ведомства Дворцового Протокола дружно притворились слепыми, и ни одна живая душа в Остерхольде не посмела высказать ни слова упрёка.

Хотя многие утомительные процедуры были безжалостно урезаны из-за панического страха придворных перед жестокостью Каллума, всё же празднество затянулось до глубокого вечера. У Каллума не было преданных друзей, поэтому в его замке не стоял такой оглушительный шум, как в резиденции Валериусов. Зато все залы были богато украшены, повсюду горели праздничные канделябры и гирлянды из зимних роз — это было торжество, которого никогда не существовало в мрачной и холодной обители Безумного Регента в нашей прошлой, кошмарной жизни.

— Госпожа... то есть, Ваше Высочество, — Марта, прибывшая вместе со мной в качестве личной камеристки, бережно держала две длинные шкатулки из сандалового дерева. — Куда мне приказать положить эти две вещи?

В шкатулках покоились шпилька и перо для росписи, которые Каллум когда-то подарил мне. Я очень хотела забрать с собой и нашего лоснящегося кота, но, к сожалению, из-за аллергии я мгновенно покрывалась сыпью от малейшего прикосновения к его шерсти, так что от этой затеи пришлось отказаться.

Пользуясь редкой минуткой уединения, я успела съесть несколько ложек горячего мясного бульона, обильно приправленного жгучим перцем. Немного подумав, я ответила: — Оставь их на столе. Я сама приберу их позже.

Марта звонко отозвалась: «Слушаюсь», а затем не удержалась от весёлой болтовни: — Ваше Высочество, я слышала в Ведомстве Протокола, что размах вашей свадьбы с Принцем-регентом превзошёл даже те стандарты, по которым кронпринц сочетался браком со своей супругой! Это воистину самое великолепное зрелище, какое Остерхольд видел за последнее столетие!

На этих словах Марта восхищённо вздохнула. Кто бы мог подумать, что тот израненный, похожий на дикого пса «боевой раб под номером 13», которого я когда-то подобрала на Арене Зверей, превратится в блистательного и грозного правителя Империи?

Пока мы разговаривали, тяжелые дубовые двери покоев распахнулись, и в комнату вошёл Каллум. Марта поспешно опустила мою вуаль обратно и вместе с остальными служанками упала в реверансе, не смея издать ни звука. Каллум уже успел сменить тяжёлый церемониальный доспех на тёмно-красный домашний камзол из мягкого бархата, перехваченный широким поясом. Его лицо казалось невероятно, почти пугающе красивым. Я видела его сотни раз на протяжении двух жизней, но каждый раз, созерцая его в новой обстановке, моё сердце неизменно пропускало удар от восхищения.

Он шёл ко мне, словно вокруг не существовало никого другого. Подойдя ближе, Каллум мягким движением откинул полупрозрачную кружевную вуаль назад, за мои плечи. Он долго, упорно всматривался в моё лицо. На таком близком расстоянии я могла видеть крошечное отражение самой себя в его глазах — два белых силуэта подвенечного платья, похожих на танцующие блики в его бездонных чёрных зрачках.

— Какая красивая... — лениво и хрипло заключил он.

Я тихо рассмеялась: — Время для брачной ночи ещё не пришло. Почему ты не на пиру со своими лордами?

— Кучка жалких ничтожеств. Неужели они достойны того, чтобы этот принц тратил на них своё время? — Каллум бесцеремонно опустился в кресло напротив, открыто и с явным удовольствием любуясь мной.

Главная распорядительница была женщиной проницательной. Заметив, что Каллум начинает терять остатки терпения, она тут же поднесла нам ритуальные серебряные кубки, связанные белой шёлковой лентой, и почтительно произнесла: — Пожалуйста, Ваше Высочество и госпожа Принцесса, испейте свадебного вина ради ста лет нерушимого союза.

Я сделала маленький глоток тяжелого, выдержанного вина, и по моему телу тут же разлилось приятное, хмельное тепло. На лице Каллума алкоголь никогда не отражался — сколько бы он ни выпил, его кожа оставалась мертвенно-бледной, и лишь в уголках глаз проступала едва заметная багровая тень, делая его облик ещё более холодным и порочным. Мы обменялись кубками, допивая то, что осталось у каждого. Каллум смотрел на меня своими тёмными глазами, и на его губах играла двусмысленная улыбка. На моих глазах он намеренно прижал свои губы точно к тому месту на краю кубка, где остался след от помады, и медленно заглотнул вино.

От этой картины я на мгновение опешила и едва не поперхнулась, удерживая полный рот хмельной влаги. Сглотнуть этот глоток мне так и не удалось — по крайней мере, добрая половина вина перетекла на губы и язык Каллума, который бесцеремонно поймал мой рот в глубоком, пьянящем поцелуе. Моё тело вспыхнуло, к щекам прилил густой румянец, и я уже не понимала, то ли это действовал хмель, то ли меня так одурманил этот поцелуй, пропитанный ароматом крепкого вина.

Служанки к этому моменту бесшумно испарились — ни у кого в империи не хватило бы безрассудства беспокоить Безумного Регента в его брачных покоях. В огромной опочивальне слышалось лишь наше неровное, переплетённое дыхание. Свадебная пудра и румяна, смешиваясь с испариной, начали доставлять дискомфорт. Я коснулась бриллиантов тиары, запутавшихся у моих висков, и тихо попросила: — Я ещё не совершила омовение и не переоделась. Позволь мне сначала смыть косметику.

С этими словами, собрав остатки ускользающего здравомыслия, я мягко оттолкнула Каллума и поспешно скрылась за шёлковой ширмой. Сняв тяжёлую тиару, распустив шпильки и смыв белила, я позволила прядям свободно упасть на плечи. Я брызнула на лицо прохладной водой, пытаясь освежить затуманенный разум. Немного подумав, я сбросила пышное кружевное платье, оставшись лишь в тонкой сорочке и лёгкой нижней юбке, после чего со слегка кружащейся головой вышла из-за ширмы.

Каллум к этому времени уже скинул верхний бархатный камзол. Облачённый в тонкую белую рубашку с распахнутым воротом, он полулежал на кушетке, увлечённо листая какую-то маленькую книжицу. Его поза была расслабленной и порочно-элегантной. Не поднимая глаз от страниц, он лениво похлопал ладонью по свободному месту рядом с собой и позвал: — Иди сюда.

Видя, с каким серьёзным выражением лица он изучает текст, я не удержалась от любопытства. Подхватив подол юбки, я присела рядом с ним, оперлась рукой о край кушетки и заглянула через его плечо: — Что ты там читаешь с таким важным ви...

Договорить я не успела — слова застряли у меня в горле, стоило мне увидеть откровенные, бесстыдные иллюстрации в маленькой брошюре. Согласно древней традиции Остерии, в приданое невесты всегда тайно вкладывали особый иллюстрированный трактат, служивший наглядным пособием для первой брачной ночи. И Каллум сейчас открыто разглядывал этот предмет... с абсолютно невозмутимым видом.

— Мы с тобой уже перешагнули через столько преград, к чему теперь пугаться каких-то картинок? — Каллум мельком взглянул на меня, изо всех сил пытающуюся сохранить лицо, тихо рассмеялся и внезапно прикусил мою пылающую мочку уха. Его голос опустился до интимного шёпота: — Сегодня наша брачная ночь. Моя любимая госпожа имеет полное право выбрать несколько страниц.

Я на мгновение оцепенела, прежде чем до моего разума дошёл истинный, порочный смысл его слов о «выборе страниц». Разумеется, я не собиралась покорно послушно падать в его ловушку и попыталась отвернуться, но Каллум мягко, но непреклонно перехватил мой подбородок своими пальцами, заставляя меня учиться делать этот бесстыдный выбор.

— Эта... или, может быть, вот эта? — Он неторопливо перевернул страницу, после чего критически покачал головой: — Нет, эта не пойдёт. Качели раскачиваются слишком сильно, это может причинить моей Элли боль.

С меня хватит! Лицо и уши горели так, словно меня опалило пожаром. Не выдержав, я просто рванула его за воротник рубашки вниз, заглушая его невыносимые речи своим собственным поцелуем. Книжка с глухим стуком полетела на пол, а яркие свадебные свечи продолжали отбрасывать интимные, колеблющиеся тени, освещая эту нежную, безумную ночь нашего долгожданного триумфа.

* * *

Я всегда считала, что мертвенно-бледная, леденящая кожа Каллума просто создана для багровых, кровавых оттенков.

Но сейчас, когда мой затуманенный взор скользнул по его груди, и я увидела, как прямо на глазах сквозь бледность проступает татуировка, наливаясь из едва заметного контура в яростный, неоново-алый цвет, моё сердце испуганно и сладостно пропустило удар.

Так вот какое клеймо он выжег на себе ради меня. Клеймо, принадлежащее мне одной до конца его дней.

Тёплый влажный пар лениво поднимался над краями мраморной купальни, дробя и растворяя колеблющиеся блики на воде. Дрожа от накатившей слабости, со слипшимися от влаги ресницами, я теснее прижалась к широкой груди Каллума. Мои пальцы, тонкие и беззащитные на фоне его сильного тела, медленно потянулись вперёд. Я осторожно, едва дыша, обвела кончиком пальца ещё не успевшее поблекнуть, пылающее имя «Элара», высеченное прямо над его сердцем.

— Когда... когда ты сделал это? — мой голос прозвучал непривычно хрипло, почти шёпотом потонув в шуме стекающей воды.

— После того, как впервые сам приготовил для тебя ужин, не позволяя ни единой живой душе коснуться тарелок, — лениво отозвался он.

Каллум выжег моё имя прямо поверх старого, уродливого шрама — того самого места, куда когда-то давно госпожа Алаира, его собственная мать, вонзила нож, пытаясь забрать его жизнь и спасти свою. Там, где когда-то была лишь смертельная рана и предательство самого близкого человека, теперь горело моё имя, перекрывая прежнюю тьму.

Он перехватил мою ладонь, мягко, но настойчиво прижимая мои пальцы к этой горящей багровой вязи, и тихо, хрипло рассмеялся:

— Тебе нравится, моя госпожа?

И что я могла ему ответить? Я любила этого невыносимого человека так сильно, что в груди разливалась глухая, нескончаемая боль.

— Это ведь было очень больно, верно? — Я спрятала лицо, утыкаясь мокрой щекой в его тяжело вздымающуюся грудь, и замерла, слушая оглушительный, ровный и мощный стук его сердца.

Каллум обнял меня за обнажённую талию, увлекая глубже в воду, и его чувственные губы искривились в едва заметной, порочной улыбке.

— В следующий раз... позволь мне тоже сделать такую, — упрямо пробормотала я, утыкаясь носом в его ключицу. — Если уж страдать, то давай делить эту боль на двоих.

Вода вокруг нас всколыхнулась от мимолётного движения, пуская мелкую волну. Подхваченный этой рябью лепесток зимней розы скользнул по моим плечам и влажно прилип к самой ключице, щекоча кожу. Стоило мне поднять руку, чтобы убрать его, как пальцы Каллума мгновенно сомкнулись на моём запястье, лишая возможности шевельнуться.

Он долго, с пугающим вниманием впивался взглядом в этот несчастный лепесток, а затем медленно наклонился и осторожно, едва касаясь зубами моей кожи, поймал ароматный край. Вся моя кожа покрылась крупной дрожью. Я вскинула голову и заворожённо уставилась на него: ярко-алый лепесток застыл между его бледными губами. Каллум в этот миг был прекрасен той зловещей, роковой красотой, от которой перехватывало дыхание.

Разве мог этот человек позволить мне почувствовать хотя бы каплю настоящей боли? Навряд ли.

Каллум неуловимым движением языка втянул лепесток глубоко в рот и принялся медленно, со вкусом разжёвывать его. Его зрачки сузились, превратившись в две обжигающие чёрные бездны, а голос опустился до едва различимого рокота:

— В следующий раз мы поступим иначе, Элли. Я возьму каплю твоей тёплой крови и нарисую изящный бутон розы прямо на твоей белоснежной груди. Поверь, эффект будет точно таким же.