Элара Валериус
— Я помню, как в детстве мы с Юлианом часто плавали здесь на лодке ради забавы, болтая обо всём на свете, — Адриан посмотрел на торчащие из воды сухие, увядшие стебли прошлогодних кувшинок, которые ещё не успели дать новые побеги, словно воскрешал в памяти далёкое, безвозвратно ушедшее прошлое. — В то время здоровье у тебя, Элли, было совсем слабым, и ты лишь издалека наблюдала за нами из этого самого озёрного павильона.
Я-то грешным делом думала, что Адриан затаит на меня обиду или окажется высокомерным циником, каким я помнила его во время нашей последней встречи в прошлой жизни.
Но, вопреки моим ожиданиям, он был поразительно спокоен. Однако это было то самое пугающее спокойствие, которое граничило с глубокой, неизбывной скорбью.
— Осенью, когда мне шёл десятый год, я увидела, как вы двое управляете шестом, пробираясь сквозь заросли лотосов, — тихо произнесла я, остановившись примерно в полутора метрах от него. — Меня тогда так сильно захлестнула зависть, что я раскапризничалась и потребовала достать мне кувшинки с семенами. Но откуда им взяться в такую пору? Валерия и Юлиан пытались отвлечь меня, придумывали всяческие оправдания, и только ты один без раздумий потянулся к воде.
Я грустно улыбнулась, глядя на застывшую гладь пруда: — Вот только никто не ожидал, что ты поскользнёшься и свалишься в ледяной омут. С тех самых пор ты ведь до ужаса боишься глубокой воды.
Адриан слабо, вымученно улыбнулся в ответ: — Детские радости — самые чистые. Юность ещё не умеет просчитывать горечь будущих разлук.
Я прекрасно понимала: его решение явиться сюда в столь поздний час никак не могло быть связано с одной лишь безобидной ностальгией.
Мой взгляд невольно скользнул по столу и замер на паре изящных кубков. Стеклянные чаши переливались в лучах заката, а их идеально прозрачные грани выдавали работу первоклассного мастера — вещь была невероятно дорогой и редкой.
— В этом кувшине — вино «Сто лет согласия», которое томилось под землей целых десять лет. Изначально оно предназначалось для моей собственной свадебной церемонии, — Адриан перевёл взгляд на запечатанный сосуд. Его кадык судорожно дёрнулся несколько раз, прежде чем он тихо, с затаённой надеждой спросил: — Могу ли я… выпить с тобой по крошечной чаше? На прощание?
— На прощание? — я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает смутная тревога.
Адриан поспешно отвёл глаза в сторону и с горечью добавил: — Завтра состоится твой свадебный пир с Принцем-регентом. Я не стану приходить, чтобы не омрачать чужое ликовании своим присутствием.
Он сделал вежливый, приглашающий жест рукой, предлагая мне присесть.
Я опустилась на каменную скамью и сделала знак Марте, чтобы та принесла свежего чаю и лёгких угощений. Когда же я повернулась обратно к столу, то заметила, как незнакомый слуга, которого Адриан привёл с собой, сделал быстрый шаг вперёд и ловким, отточенным движением распечатал кувшин с вином, хранившимся ради этого дня целое десятилетие.
Янтарно-золотой напиток с тихим плеском разлился по стеклянным кубкам, и в его дрожащей, глянцевой поверхности чётко отразились мои насторожённые, полные предчувствия беды глаза.
Маркус Август
Вечерний туман лениво наползал на Зеркальные пруды, когда я переступил порог уединённого, надёжно скрытого от чужих глаз подворья. Накануне важнейшего дня в истории Остерии мне нужно было лично встретиться с моим Повелителем — человеком, чьими руками направлялся наш великий заговор.
Я вошёл в полумрак просторного зала, где пахло старой бумагой и благовониями. Едва я сделал несколько шагов, в тишине раздался тихий, хрупкий стеклянный звон — это слуга за ширмой выставлял ритуальные чаши.
— Повелитель, будьте покойны. Я лично приказал изменить состав яда «Убийца Стоглавых Цветов», — я неторопливо притворил тяжёлую дубовую дверь зала, отсекая нас от внешнего мира, и повернулся к тени, замершей за шёлковой ширмой. — Теперь он стал в разы сильнее, а его действие отложено ровно на сутки. Завтра всё пройдёт безупречно. Мой младший брат Адриан уже пронёс это зелье в резиденцию Валериусов. На следующий день после венчания Принц-регент внезапно испустит дух, и никто не успеет ничего понять.
Из-за ширмы донёсся сухой, резкий треск игрушечного барабанчика. Затем раздался чуть хриплый, надтреснутый голос моего Повелителя: — Опуститься до того, чтобы вершить наше великое дело, подставляя под удар девчонку... Признаться, я всё же чувствую вину.
— Вы слишком милосердны, Повелитель, но на пути к великой цели нельзя оглядываться на случайные жертвы, — я почтительно склонил голову, хотя в душе лишь презрительно усмехнулся чужой сентиментальности. — Поместье Каллума Рейна неприступно, как цитадель, а сам Безумный Регент коварен, хитёр и чует опасность за версту. Нам оставалось только одно — ударить по единственной слабости, которую он сам себе позволил. По девчонке Валериус.
Повелитель за ширмой отложил барабанчик в сторону. Послышался шорох одежд — он медленно поднялся во весь рост: — У этого яда ведь нет противоядия. Я слышал, твой брат перед уходом настоял на том, чтобы лично попробовать вино для проверки. Не будет ли это стоить ему жизни? Если он выпьет его, Адриан умрёт.
Мои губы тронула холодная, едва заметная улыбка. Взгляд мой затуманился тенью, когда я спокойно ответил: — Мой Повелитель, не волнуйтесь. Мой брат хоть и наивен, но он не станет слепо подчиняться мне в таком деле. Он непременно должен был сам пригубить вино перед уходом, чтобы убедиться, что в нём нет отравы, иначе он просто отказался бы идти на встречу с Эларой Валериус. Именно поэтому я вообще не стал добавлять яд в само вино.
— Вот как? — из-за ширмы донёсся неподдельный интерес.
— Я нанёс «Убийцу Стоглавых Цветов» на ободок стеклянного кубка, — холодно пояснил я, и мои пальцы невольно сжались в кулак, словно уже держали чужие судьбы. — Стоит Эларе сделать хотя бы один прощальный глоток, стоит её губам едва коснуться стекла, как яд проникнет в её кровь. Каллум Рейн одержим её телом и душой. Стоит ему поцеловать её в брачную ночь или испить яд с её губ — и Безумный Регент обречет на смерть самого себя.
Повелитель за ширмой тяжело вздохнул: — Но откуда в тебе такая уверенность, что твой брат отдаст отравленный кубок именно молодой госпоже Валериус? Любовное безумие Адриана не могло испариться за какие-то жалкие несколько месяцев. Что, если в самый последний момент у него просто не поднимется рука причинить ей вред? Что, если он пощадит её?
Я кивнул, ведь этот шаг был просчитан мною с самого начала: — Вы правы, Повелитель. Адриан по природе своей слишком чист сердцем. Он слаб. Если бы он знал, что несёт её гибель, он никогда не довёл бы дело до конца.
За ширмой воцарилось недолгое молчание, после чего Повелитель озадаченно спросил: — Но зачем тогда было посылать именно его?
— Именно потому, что я досконально знаю его характер, — отчеканил я, и мой голос прозвучал леденящим, безжалостным приговором. — Я специально настойчиво приказал Адриану отдать Эларе кубок с гравировкой феникса, а себе забрать кубок с драконом. Именно так я ему и велел.
Я сделал паузу, чувствуя, как внутри закипает мрачное торжество кукловода, и глухо добавил: — Мой чересчур благородный братец обязательно почует неладное. На мгновение он испугается за жизнь своей возлюбленной, проявит всё своё глупое рыцарство и тайно поменяет кубки местами. Он выпьет из её чаши, решив принять удар на себя, чтобы спасти Элару.
Я никогда не верил своему младшему брату, чья душа до сих пор оставалась чистым, незапятнанным листом бумаги. Ему не было места в том мире, который я собирался построить. Единственное, во что я свято верил — это в своё абсолютное умение просчитывать и контролировать худшие и лучшие проявления человеческой природы.
Поэтому смертоносный яд «Убийца Стоглавых Цветов» был нанесён мной на ободок кубка с драконом.
Адриан Август
Резиденция Валериусов, озёрный павильон.
Воздух в беседке казался ледяным, застывшим. Элара протянула руку к кубку с гравировкой феникса — тому самому, который я, подчиняясь воле старшего брата, должен был отдать ей.
В этот момент моё горло точно сдавила невидимая удавка. Пальцы Маркуса, его вкрадчивый голос, его излишняя настойчивость при передаче этих кубков — всё это вспыхнуло в моей голове зловещим озарением. Брат никогда ничего не делал просто так. И этот слуга, застывший за моей спиной с пустым, кукольным взглядом...
Времени на раздумья не оставалось. Сердце испуганно и бешено заколотилось о рёбра. Я резко, едва ли не силой, перехватил её ладонь и хрипло выдохнул:
— Погоди. Не пей.
Элара послушно отдернула руку и посмотрела на меня с лёгким замешательством, в котором читалось явное недоверие. Моё внезапное затворничество и этот странный визит накануне её свадьбы с Безумным Регентом и без того делали обстановку наэлектризованной.
— Ты... ты ведь любишь всё острое и пряное, Элли, — я попытался заставить свои помертвевшие губы улыбнуться, но вышло жалко. Мои пальцы задрожали, когда я потянулся к небольшому шёлковому мешочку, висевшему у меня на поясе.
Мысли путались, я действовал почти вслепую, лишь бы выиграть драгоценные секунды и незаметно поменять чаши местами. Мне потребовалось вечность, чтобы дрожащими руками развязать упрямый шёлковый шнурок.
— А это вино слишком пресное для тебя, — я извинился коротким кивком и достал из мешочка две пряные, вымоченные в жгучем сладком сиропе сливы — её любимое лакомство, которое я по старой привычке до сих пор всегда носил с собой.
Я опустил их в прозрачный кубок с изображением дракона, который изначально готовил для себя. Сливы с тихим плеском упали на дно янтарной жидкости.
Я заметил, как взгляд Элары на мгновение стал отрешённым, затуманился застарелой грустью. Должно быть, она поразилась тому, что спустя столько месяцев разлуки я всё ещё помнил и хранил то, что она любила. Но в её глазах тут же промелькнула холодная настороженность: мы прощались навсегда, и подобные жесты с моей стороны сейчас выглядели излишне близкими, неуместными и даже опасными.
Она не знала, что я просто спасал её жизнь. Если Маркус задумал погубить её или Регента через эти кубки, я не позволю этому случиться.
Собрав остатки воли, я мягко подтолкнул к Эларе кубок с драконом, в который только что бросил сливы, а себе забрал кубок с фениксом. Мой план сработал: кубки были обменяны.
— Прошу тебя, Элли, — тихо сказал я, поднимая свой кубок.
Я посмотрел на прозрачное стекло, не зная, какой именно яд приготовил мой брат, но готовый принять его до последней капли. Я торжественно, с надрывом поднял кубок на уровень глаз:
— Этот первый тост — за наше чистое, невинное детство. За те дни, когда мы были счастливы.
Договорив, я заставил себя замолчать, чтобы не выдать подступивших к горлу слёз, и единым махом, залпом выпил всё содержимое до самого дна.
Я никогда не отличался пристрастием к хмельному, всегда был дисциплинирован, сдержан и строг к себе. Вино обожгло горло, я закашлялся, чувствуя, как глаза мгновенно покраснели и наполнились горькими, жгучими слезами. Отрава ли это была, или просто крепость выдержанного напитка — я ещё не понимал, но внутри всё уже начинало медленно гореть.
Элара испуганно приподнялась, желая остановить меня и дать совет не пить так безрассудно, но я порывисто перехватил её руку, не позволяя вмешаться. Вытерев губы тыльной стороной ладони, я дрожащими пальцами вновь наполнил свой кубок из кувшина.
— А этот второй кубок, — мой голос сорвался, но я заставил его звучать твёрдо, глядя в её прекрасные, испуганные глаза, — за твоё будущее. Пусть весенний ветер разнесёт твою славу и счастье на десять тысяч миль вокруг. Прощай, Элли.
Элара Валериус
Мне показалось, что в это мгновение в глазах Адриана сосредоточилось слишком много боли. Обида, отчаяние, глухая мольба и какая-то зловещая, жертвенная решимость — всё это готово было хлынуть через край.
Я подавила подступившее к сердцу мимолётное колебание. Лицо моё осталось холодным и непроницаемым, когда я без тени страха взяла со стола кубок с гравировкой дракона и слегка приподняла его, салютуя Адриану на расстоянии.
Незнакомый слуга, державший кувшин, замер. На его бледном, безжизненном лице живыми оставались только глаза — он неотрывно, с каким-то одержимым упоением гипнотизировал ободок стеклянной чаши, которая медленно приближалась к моим губам.
Я почти незаметно прикусила изнутри нижнюю губу. В янтарных каплях старого вина дрожали отсветы заходящего солнца, штрихи света и тени ложились на хрупкое стекло, точно погребальный саван.
В самый последний миг, когда холодный край кубка уже едва не коснулся моих губ, я намеренно замерла на долю секунды.
И тут случилось непредвиденное. Адриан резко рванулся вперёд, перегнулся через стол и с пугающей, безумной силой вырвал кубок прямо из моих пальцев. Прежде чем я успела издать хоть звук, он запрокинул голову и единым глотком, яростно осушил его до самого дна.
Я не успела его остановить — всё произошло слишком быстро, слишком неотвратимо. Наглый слуга за его спиной тоже оцепенел, вытаращив глаза от шока: его безупречный, чужой сценарий только что разлетелся вдребезги.
Пользуясь секундным замешательством этого мерзавца, Адриан, чьи глаза мгновенно налились кровью, а по подбородку потекла тяжёлая золотистая капля, хрипло, исступлённо закричал мне: — Вино... вино отравлено, Элли! Не прикасайся к нему!
В то же мгновение лжеслуга опомнился. Поняв, что коварный план с треском провалился, он крутанулся, собираясь броситься наутёк, но дорогу ему преградил Юлиан. Мой старший брат, всё это время, державший стражу наготове, ворвался в озёрный павильон как разъярённый вихрь и с ходу сбил ублюдка с ног.
Однако этот шпион был невероятно силён и ловок. Словно гибкая змея, он извернулся на земле, перекатился, мгновенно взлетел на декоративную каменную горку у края беседки и перемахнул через высокую стену резиденции, скрывшись в сумерках.
Юлиан рванулся было за ним в погоню, но, обернувшись на мой полный ужаса крик, заколебался. Состояние Адриана в павильоне внушало неподдельный страх. Брат принял мгновенное решение: он быстро перепоручил поимку беглеца гвардейцу Клеону и подоспевшим стражникам, а сам огромными шагами бросился к нам.
— Клеон, взять его живым! Остальным — аккуратно забрать кубки с земли и немедленно вызвать сюда Королевского лекаря! Живее! — рявкнул Юлиан, подлетая к падавшему на руки Адриану.
В моей голове одна за другой вспыхивали страшные догадки. Неверие в моих глазах стремительно превращалось в леденящий, первобытный кошмар. Я сделала шаг вперёд, и мои колени подогнулись: — Адриан... в моём кубке был яд «Убийца Стоглавых Цветов»? О боги... Скажи, что это не так! Немедленно выплюнь его, вызови рвоту!
— Слишком... поздно, — Адриан лишь слабо, мучительно покачал головой, и на его бледных губах проступила горькая, отрешённая улыбка.
Я смотрела на него, и немой крик застревал у меня в горле.
Адриан Август
Всё наконец встало на свои места. С того самого момента, как Маркус начал намеренно использовать грядущий брак Элли с Каллумом Рейном, чтобы раз за разом бить по моему живому призванию, провоцировать меня и давить на остатки моих чувств, внутри меня зародилось глухое подозрение. Но истина оказалась куда страшнее. Окончательное, удушающее осознание того, что мой самый близкий, родной брат использовал меня как слепое, одноразовое орудие убийства, окончательно разбило моё сердце и растоптало последние крохи надежды.
У меня просто не оставалось иного выхода. Вместо того чтобы позволить Маркусу нанять безжалостного палача со стороны и погубить мою Элли исподтишка, я предпочёл сам пойти на этот смертельный риск. Принять сокрушительный удар на себя.
Мои глаза, подёрнутые леденящей тенью подступающего ада, лихорадочно горели, а в груди уже разгорался невыносимый пожар. Но я упрямо заставлял свои мертвеющие губы мягко, успокаивающе улыбаться ей. Я не хотел, чтобы она видела мой страх, пока моя жизнь стремительно утекала сквозь пальцы:
— Если бы я.… не поступил так, Элли... у меня бы не появилось возможности... предупредить тебя.
Элара Валериус
Я застыла, не в силах вымолвить ни слова от разрывающей грудь жалости и ужаса. Да, его визит накануне моей свадьбы казался мне дерзким и подозрительным. В своей прошлой жизни я, возможно, доверчиво впустила бы его, но пройдя через предательства, я ждала подвоха. Я согласилась на эту встречу лишь потому, что надеялась перехватить смертоносный ход Маркуса Августа и раз и навсегда уличить его в использовании «Убийцы Стоглавых Цветов».
Но я никак, ни на мгновение не могла помыслить, что Адриан окажется настолько святым и глупым, что добровольно поглотит этот страшный яд ради моего спасения.
Юлиан подхватил оседающего Адриана под мышки. Я заставила себя подавить зарождающуюся истерику и крикнула: — Брат, заставь его вырвать! Сделай же что-нибудь!
— Адриан, извергни это, ну же! — лицо Юлиана сделалось землино-серым от натуги, он с силой надавил пальцами на особые точки на животе Адриана, пытаясь вызвать спасительный рвотный рефлекс, но всё было тщетно. Отрава уже всосалась в кровь.
Никто в этой империи не знал лучше меня, насколько безжалостен и быстр в своем разрушении яд «Убийца Стоглавых Цветов». Он выжигал внутренности медленно, но неотвратимо, не оставляя шанса.
— Не надо... не тратьте силы на меня, — Адриан судорожно перехватил запястье Юлиана, не давая ему продолжить. Из последних сил он вскинул голову, отыскивая взглядом меня, и заговорил быстро, захлёбываясь словами: — У них... у них готов второй план. Маркус перестраховался. Среди свадебных гостей, которые придут завтра, уже засланы наёмные убийцы... Их цель — Каллум Рейн. Они убьют Безумного Регента прямо во время пира! Теперь, когда я устроил это... заговорщики поймут, что раскрыты. Они перенесут нападение на более ранний срок... они ударят прямо сейчас! Скорее... иди к нему, Элли. Спаси его...
В его угасающем взоре всё ещё теплилась невероятная, чистая нежность, смешанная с облегчением смертника.
Заходящее солнце Остерхольда собирало свои последние, кроваво-красные лучи над верхушками деревьев. И вместе с этим уходящим светом в измученных, покрасневших глазах Адриана навсегда угасало тихое, покорное смирение перед судьбой.
Я отшатнулась на шаг, безмолвным, умоляющим взглядом заклиная брата позаботиться об умирающем, а затем развернулась и со всех ног бросилась прочь из сада. В голове набатом стучала только одна мысль: Каллум.
Каллум Рейн
Карета плавно отчалила от ворот моей резиденции, направляясь в сторону Ворот Сияния.
Внутри просторного экипажа едва заметно курился изящный фимиам, его сладковатый дым лениво вился над небольшим столиком. Я сидел неподвижно, прижав подушечки пальцев к виску и прикрыв глаза в попытке забыться хотя бы на миг. Я редко видел сны. Мой разум обычно оставался холодным и пустым, но в последние двое суток меня преследовал один и тот же навязчивый морок: будто я бесконечно бреду по тёмному, глухому коридору, у которого нет конца.
Но в этот раз я, кажется, наконец добрался до его исхода.
Мне привиделось подобие массивной двери склепа. Стоило толкнуть её от себя, как наружу пробился слабый, призрачно-голубой свет. Это была тесная тюремная камера, посреди которой стояло ложе из чистейшего подгорного льда. И там, в самом сердце этого сияния, неподвижно лежала черноволосая красавица с алыми, застывшими губами.
«Элли...»
Я потянулся во сне, чтобы коснуться её губ, но почувствовал лишь леденящий, коченеющий холод мертвеца. Моё сердце в этот миг пронзила такая дикая, подлинная боль, словно его вырывали из груди стальными щипцами.
Словно вторя моему внутреннему кошмару, где-то снаружи раздался пронзительный, предостерегающий клёкот сокола. Ночной воздух со свистом рассёкся.
Мои глаза распахнулись в ту же секунду. На одном лишь животном рефлексе я слегка качнул головой вбок — и в то же мгновение обшивку кареты насквозь пробило морозное лезвие клинка, нацеленное ровно в мой висок.
Твари. Наконец-то заглотили наживку.
Я намеренно выманил этих крыс из своего поместья в глухие закоулки у Ворот Сияния. Завтра моя свадьба, и я скорее сожгу этот город дотла, чем позволю дешёвой швали осквернить своей грязной кровью плитку резиденции, куда я приведу Элли. Она должна войти в абсолютно чистый дом.
Одним резким движением руки я перехватил запястье нападавшего через пробитую стенку и с наслаждением услышал хруст ломающихся костей предплечья. Вырвав клинок из его слабеющих пальцев, я вонзил его обратно, намертво перерубая наёмнику горло. За окном послышались крики Брана и Ирэ, звон стали и глухие удары тел — мои гвардейцы вышли из тени, замыкая ловушку.
Я толкнул дверь кареты и ступил в кровавое месиво переулка Четырёх ветров. Цветущие на стенах дикие персики как раз вошли в полную силу, напоминая своими кронами нежно-розовые облака, но осыпающиеся под ноги лепестки теперь окрашивались в жуткий, густой и вязкий пурпурный цвет. Десять лучших мастеров теневого клинка Остерии — и все они теперь ложились трупами у моих ног.
Я чувствовал, как бешено клокочет в жилах первобытная ярость, требуя душить и резать до тех пор, пока город не затихнет. Я брезгливо поморщился, глядя на пятна чужой крови, окропившие мои ладони, и сорвал с пояса шёлковый платок, чтобы очистить кожу.
Мой взгляд скользнул по углу подворья, где на коленях осел последний выживший. Я лично переломал ему все конечности, превратив в безвольную, сломанную куклу, но этот ублюдок, захлёбываясь тёмной кровью, всё равно безумно, торжествующе хохотал мне в лицо.
Элара Валериус
Я услышала его ещё до того, как он показался в переулке. Яростный, загнанный стук копыт набатом ударил по мостовой, и в следующее мгновение из чернильной темноты ночи вылетел конь. Лошадь под Каллумом тяжело, хрипло заржала и со всего маха взвилась на дыбы прямо перед нашими воротами, едва не сбросив своего всадника. Вся конская морда была покрыта густой белой пеной, бока бешено вздымались — животное буквально валилось с ног от смертельной усталости, загнанное беспощадной рукой.
Я замерла у ворот резиденции Валериусов в окружении гвардейцев, готовая в любую секунду выступить на помощь. Но теперь мы просто стояли и потрясённо смотрели друг на друга сквозь разделявшее нас расстояние в несколько метров. Вокруг воцарилась оглушительная, мёртвая тишина.
— Каллум! — стоило мне убедиться, что это действительно он, живой и невредимый, как из груди сами собой хлынули слёзы облегчения. Перед глазами всё поплыло от пережитого страха, и я шумно, тяжело выдохнула, чувствуя, как разжимаются ледяные тиски, стягивавшие мои рёбра.
Но уже в следующее мгновение моё сердце испуганно сжалось вновь.
Цвет его лица был ужасен — в полумраке ночи Каллум казался бледным, точно покойник. Одеяние местами было разорвано, на челюсти запеклись брызги чужой багровой крови, а глаза глубоко запали. Такого холодного, зловещего и по-настоящему жуткого облика у него не было ещё никогда в этой жизни. Его зрачки казались абсолютно чёрными, но где-то в самой их глубине тлел пугающий тёмно-красный отсвет. Я всматривалась в это лицо и не могла разгадать ураган эмоций, бушевавший в его душе.
Взволнованная, я подбежала ближе и заглянула ему в лицо: — Ты в порядке? Слава богам... Я только что узнала, что люди Маркуса Августа подослали к тебе целую ораву убийц...
Я не успела договорить. Каллум рывком соскочил с седла. Его высокая, тяжёлая фигура коршуном накрыла меня, полностью отсекая от остального мира и заставляя моих гвардейцев инстинктивно схватиться за эфесы мечей.
Он долго, не отрываясь, смотрел на меня. В его взгляде читалось странное, лихорадочное неверие. Наконец, он поднял руку, и медленно, словно проверяя какую-то безумную догадку, нежно коснулся уголка моих губ.
— Каллум? — я совсем растерялась, не понимая этого жеста.
И вдруг он тихо, глухо рассмеялся. Этот смех, приправленный металлическим запахом крови, звучал одновременно прекрасно и абсолютно маниакально: — Тёплые...
Каллум ласково, с каким-то суеверным, фанатичным обожанием обнял ладонью мою щёку, и на его измученном лице проступило странное, почти блаженное удовлетворение.
— Каллум, — я воспользовалась моментом и крепко перехватила его пальцы своими ладонями, заставляя его ещё сильнее, отчётливее почувствовать температуру моего тела. — Что с тобой? Расскажи мне, что случилось?
Тени от факелов у стен подворья беспокойно метались, но весь этот мир, казалось, без остатка пожирался бездонной темнотой его глаз.
— Мне приснилось, будто ты лежишь на ледяном одре в тёмной, заброшенной комнате, — его голос звучал как всегда низко, бархатисто и элегантно, но сейчас в нём сквозила пугающая, болезненная одержимость. — Ты не могла улыбнуться мне, Элли... Не могла сказать ни слова. Я трогал твои щёки, но чувствовал лишь леденящий, могильный холод.
Каллум чуть наклонился, почти касаясь своими губами моих, и безумно прошептал: — Скажи мне... разве моя Элли могла бы стать такой? Разве я позволил бы этому случиться?
Моё сердце испуганно пропустило удар, словно по нему со всей силы прошлись тяжёлым обухом. Внутри, заполняя всё естество, разлилась глухая, невыносимо щемящая боль. Он считал это просто страшным сном, навеянным предсмертным хрипом убийцы. Он не знал.
Но я-то помнила. Помнила, что в той, прошлой жизни, всё именно так и закончилось. И этот ледяной одр, и мои остывшие губы, к которым он прижимался в безумной надежде вернуть меня назад. Наш прошлый кошмар едва не повторился сегодня, и от этой мысли у меня перехватило дыхание.