Элара Валериус
Дворец Регента встретил нас величественным, леденящим безмолвием. Это место, как и его хозяин, подчинялось строгой, почти храмовой тишине.
Покои Каллума были просторными, утопающими в полумраке. Стоило тяжёлой дубовой двери закрыться за нашей спиной, отрезая нас от остального мира, как я почувствовала себя беззащитной, полностью окутанной огромной, пугающей тенью Каллума Рейна.
— Что ты делаешь? — мой голос предательски дрогнул, а в горле пересохло. Он ведь обещал привезти меня сюда только для того, чтобы показать печать. Зачем же тогда его длинные, бледные пальцы сейчас медленно распускают тёмный регентский пояс? Зачем он снимает верхние шёлковые одежды?
— Показываю печать, — Каллум лениво сбросил пурпурное одеяние на пол. В его чёрных, бездонных глазах, устремлённых на меня, мелькнула хищная, дразнящая улыбка. — Разве моя госпожа не искуснее всех в Остерии умеет разжигать огонь, а после отступать назад?
Прежде чем я успела возразить, он мягко, но непреклонно прижал меня к бархатным подушкам невысокой кушетки. Я смотрела на его безупречное лицо снизу вверх и не могла не признать: этот безумец был пугающе, порочно красив. Я понимала, что он снова водит меня за нос. Ему наверняка хотелось поставить это своё новое клеймо на какой-нибудь немыслимой, скрытой от чужих глаз части моего тела. Учитывая моё деликатное физическое состояние сегодня, мы могли бы обойтись и без чернил.
Я поймала себя на столь непристойных мыслях и испугалась собственной дерзости. Но рядом с Каллумом любые безумства и нарушения приличий начинали казаться пугающе естественными.
— Эти дни... правда не подходят для твоих игр, Каллум, — я упёрлась ладонями в его широкие, обжигающие плечи. Поняв, что упрямством его не взять, я смягчила тон и прошептала почти умоляюще: — Мне нехорошо. У меня совсем нет настроения для плотских удовольствий.
Каллум проигнорировал мои слова. Его ладони скользнули к моей талии, пробираясь к ямочкам на пояснице, и принялись размеренно, успокаивающе массировать ноющую плоть. Отпускать меня он не собирался.
— Тогда мы пойдём в купальню с термальной водой.
Его бледное лицо оставалось абсолютно спокойным, в глазах не было пошлой похоти, но от этого вкрадчивого, хозяйского тона сердце начинало биться как сумасшедшее.
— В эти дни... мне нельзя принимать ванну, — тихо выдохнула я, заливаясь краской.
Каллум удивлённо приподнял одну бровь. Перехватив мою ладонь, он с силой прижал её к своей обнажённой груди, заставляя почувствовать неистовый, ровный стук его сердца, и издал короткий, хриплый смешок: — Моя госпожа так отчаянно требовала от меня эту печать, а теперь вдруг стала такой хрупкой и капризной?
— Я не выбираю, как вести себя моему телу. Кто вообще способен контролировать подобные вещи? — пробормотала я и попыталась подняться с кушетки. — Я уйду спать в наружную комнату.
Обычно я спала смирно, но во время «алых лилий» ворочалась всю ночь от тянущей боли. В прошлой жизни, чтобы лишний раз не провоцировать этого цепного монстра своими метаниями, я всегда спала отдельно в эти дни.
Однако стоило мне приподняться, как его пальцы стальным кольцом сомкнулись на моём запястье. Один рывок — и я снова повалилась на край постели.
— Сиди тихо, — в голосе Каллума не было злости, но прозвучала та самая леденящая, непреклонная власть Принца-регента, которой подчинялась вся Империя.
Он поднялся, подошёл к дверям и негромко отдал несколько приказов. Спустя пару минут в покои бесшумно, словно призраки, вошли служанки. Они несли серебряные тазы с исходящей паром водой, чистые шёлковые полотенца и сменное белье. Бросив случайный взгляд на стопку одежды, я обомлела: на самом верху лежали аккуратно свёрнутые, чистейшие полоски шёлка, предназначенные как раз для таких дней.
Я натужно закашлялась и резко отвернулась, не зная, куда девать глаза от стыда. Служанки расставили всё в ряд и так же безмолвно удалились, плотно закрыв за собой створки. Они двигались чётко и слаженно, словно марионетки, привыкшие угождать любому капризу своего страшного господина.
Каллум неторопливо скинул оставшиеся нижние одежды и засучил рукава нижней рубахи, обнажая крепкие, бледные предплечья с тонкими венами. Опустившись предо мной на одно колено прямо у подола моей юбки, он принялся бросать в серебряную воду сушёные цветы, изгоняющие из тела холод. Только тогда до меня дошёл его замысел.
От потрясения я первым делом испуганно поджала пальцы ног.
— Не нужно... Я могу умыться сама!
Каллум лишь медленно поднял на меня свой чёрный, пронизывающий взгляд, и я замерла, не смея пошевелиться. Его воля парализовала меня.
Моя длинная юбка была безжалостно поднята выше колен, обнажая тонкую шёлковую ткань нижних панталон и изящные, белые икры. Затем его тёплые, непривычно огромные ладони обхватили мои лодыжки. Он осторожно снял с меня расшитые зимние туфли и плотные чулки.
Мои ступни, маленькие и аккуратные, словно выточенные из безупречного кахолонга, со слегка порозовевшими от смущения пальцами, теперь целиком покоились в его руках. Каллум обхватил своей рукой мою ступню, сравнивая её размеры со своей ладонью, и задумчиво, почти заворожённо произнёс: — Из чего же создана моя госпожа? Твои ступни не шире моей ладони.
Кажется, сегодня он всерьёз вознамерился свести меня с ума этим своим вкрадчивым, тягучим обращением «моя госпожа». Его низкий голос вибрировал, проникая под самую кожу. Я нервно поджала пальцы: — Мне холодно.
— Глядя на них, мне почему-то хочется попробовать розовый жемчуг, — неожиданно выдал Каллум, не отрывая взгляда от моих ног. Я растерянно моргнула, не понимая аналогии, но этот невыносимый человек лишь тихо рассмеялся и бесцеремонно ущипнул меня за большой палец ноги.
Догадка мгновенно пронзила мой ум, и уши обожгло нестерпимым жаром.
— При чём здесь вообще жемчуг?!
— Ты права, они совсем не похожи, — Каллум лукаво прищурился, продолжая свои не тихие пытки. — Пальцы моей госпожи куда белее, нежнее и слаще любого императорского жемчуга.
Он ещё раз собственнически сжал мою ступню, прежде чем наконец опустить мои ноги в серебряный таз. Идеальное, обволакивающее тепло горячей воды мгновенно разлилось по телу, и из моей груди вырвался блаженный, тихий вздох облегчения.
Каллум взял лежащее рядом полотенце и принялся неспешно вытирать свои руки. Я смотрела на его длинные, сильные пальцы, на чётко очерченные костяшки и выступающие вены на тыльной стороне ладони. Красивые, мужественные руки воина... Совсем не такие пугающие, как те вздувшиеся от ярости жилы, какими они становились, когда он пытал людей в застенках Алой Канцелярии.
— О чём таком думает моя госпожа, что её лицо так сильно полыхает? — Каллум, не прерывая своего занятия, скользнул по мне насмешливым взглядом из-под пушистых ресниц.
Его глаза были настолько глубокими, что мне показалось, будто все мои потаённые, грешные мысли сделались для него прозрачными. Я испуганно закрыла щёки ладонями. В ответ из его груди вырвался тихий, торжествующий смешок. По его сощуренным глазам было ясно: этот негодяй упивается моим замешательством.
Возмущённая его наглостью, я опустила руки и капризно плеснула ногами в воде. Раздался громкий всплеск, и несколько крупных капель полетели прямо в его безупречное лицо, застыв на чёткой линии подбородка.
У меня перехватило дыхание. Осознав, что я только что сделала, я подалась вперёд, поднимая широкий рукав, чтобы бережно вытереть воду. В груди от собственной дерзости сладко и жарко загорелся весёлый азарт, а губы упрямо поползли вверх в торжествующей улыбке:
— Ох... Я сильно намочила тебя?
Каллум даже не моргнул. Проведя кончиками пальцев по подбородку и слизывая каплю, он лениво, с непередаваемым потаённым подтекстом протянул: — Моя госпожа уже не в первый раз заставляет меня промокать до нитки. Я давно к этому привык.
Я обмерла, ошарашенная этой вопиющей, двусмысленной дерзостью, а затем судорожно сжала пальцы ног, едва сдерживая желание вылить на него весь таз целиком.
— Иди уже... Иди искупайся и смени одежду, пока не подхватил простуду! — буркнула я, упираясь руками в край кушетки и отворачиваясь.
Каллум растёр оставшиеся капли между пальцами и, уходя, шутки ради мазнул влажной ладонью по подолу моей юбки. Лишь после этого он поднялся во весь рост и ленивой, царственной походкой направился в сторону закрытой купальни.
Я грела ноги до тех пор, пока блаженное тепло не разлилось по всему телу. Очистив кожу и переодевшись в сухое белье, я вытащила из волос тяжёлою шпильку из белого кахолонга. Распустив тёмные локоны по плечам, я с облегчением забралась под мягкое, пахнущее лавандой одеяло.
У самого изголовья кровати стоял низкий резной шкафчик. Я помнила, что в прошлой жизни, когда Каллум уже стал полновластным тираном Остерии, у его постели всегда находился точно такой же комод. Тогда я так и не узнала, какие страшные тайны он скрывал в своих недрах. Моя рука инстинктивно потянулась к ручке ящика, но в последний момент я одернула себя. Не стоит искушать судьбу.
Усталость и изнуряющая боль этих дней окончательно взяли верх. Я сладко зевнула, уткнулась лицом в подушку Каллума, пахнущую морозной свежестью, и покорно закрыла глаза, проваливаясь в сон.
Каллум Рейн
Я медленно поднимался со дна глубокого бассейна, чувствуя, как длинные всплывшие пряди чёрных волос тяжелеют, облепляя плечи. Прозрачные капли воды дорожками сбегали по моей бледной груди. Там, прямо над сердцем, сквозь влажную дымку проступал уродливый багровый шрам, а внизу символы, складывающиеся в имя «Элара». Моё личное, добровольно выжженное клеймо. Память о тех временах, когда я был лишь безжалостным зверем в цепях на Арене, а она стала моим единственным спасением.
Небрежно промокнув кожу тяжёлым шёлком, я накинул на плечи лёгкий халат и бесшумно, точно ночной призрак, направился в спальню.
В покоях тихо трещали восковые фитили, наполняя комнату запахом лаванды и оплывшего воска. Моя госпожа полностью закуталась в тяжёлое одеяло, напоминая спящий, бережно укрытый от ночной прохлады бутон. Я тихо опустился на край постели, не сводя с неё глаз. Её безмятежность в моём присутствии до сих пор казалась мне чистейшим чудом.
Протянув руку, я коснулся холодным кончиком пальца уголка её губ, чуть заметно приподнимая его вверх, словно пытаясь нарисовать улыбку на её сонном лице.
— Глупая... — едва слышно прошептал я, и в моём обычно ледяном голосе промелькнула безграничная, пугающая меня самого нежность. — Надо же было додуматься... пойти и просить за меня у Юлиана.
Она ведь знает, что мне наплевать на мнение её брата. Мне наплевать на весь этот мир. И всё же то, как отчаянно она пытается защитить меня, чудовище, вызывало в моей груди странную, сладостную судорогу.
Элли беспокойно зашевелилась, потревоженная моим прикосновением. Сквозь вязкий полусонный бред её маленькие, тёплые ладони поймали мой палец. Она сжала его, словно пытаясь удержать, и пробормотала, не открывая глаз: — Перестань... ложись спать.
Я тихо, гортанно усмехнулся, послушный её воле. Наклонившись ниже, я слегка, дразняще прикусил чувствительную мочку её уха, заставляя её сладко вздрогнуть во сне. А затем решительно откинул край одеяла и лёг рядом, силой вовлекая моё сокровище в надёжные, собственнические объятия. Моя хватка была слишком крепкой, эгоистичной, но иначе я просто не умел.
От этого резкого движения её голова соскользнула с подушки. Сонно ворча, Элли принялась устраиваться поудобнее, утыкаясь носом прямо в мой полуоткрытый ворот, ища моё тепло.
Свет свечи падал параллельно постели, выхватывая из темноты её мягкие черты. Моя госпожа на мгновение приоткрыла затуманенные сном глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на моей обнажённой груди. Я замер, перестав дышать. Её пальцы коснулись бледной кожи там, где под шёлком халата прятался шрам с её именем. Она всматривалась в это едва заметное багровое очертание, хмуря брови, но сон оказался сильнее — таинственный след снова скрылся в тени моих ключиц, когда её ресницы дрогнули и опустились.
Она так и не поняла, на что смотрела.
Элли устроила голову на моей мерно вздымающейся груди, затихая под ровный, глухой стук моего сердца. Я обнял её крепче, утыкаясь лицом в её волосы, и закрыл глаза. Пока она была в моих руках, ни один кошмар этого мира не посмел бы переступить порог нашей спальни.
Элара Валериус
Я очнулась от сна в тот самый миг, когда первые несмелые лучи рассвета только начинали окрашивать Остерхольд в холодное золото.
Ещё не успев открыть глаза, я инстинктивно повела рукой в сторону. Место рядом со мной пустовало. Я коснулась простыней — ткань на половине Каллума уже успела остыть и была леденящей на ощупь.
— Где Принц-регент?
Я приподнялась на локтях, чувствуя, как тёплая тяжесть растрёпанных за ночь волос лавиной скользнула по плечам. В голове ещё стоял сонный туман, а тело приятно ныло от утренней неги, но стоило служанкам переступить порог спальни, как они мгновенно замерли. В полумраке покоев воцарилась такая благоговейная тишина, будто девушки боялись лишним вздохом нарушить мой покой, и лишь преданно склонили головы перед своей госпожой.
— В ответ леди Эларе: Его Высочество отбыл в императорский дворец с наступлением пятой стражи, — почтительно отозвалась старшая из них. Её ответ был безупречно выверен — ни одного лишнего слова, ни одной потерянной интонации.
Опустив ноги на холодный пол, я замерла на краю огромного ложа, пытаясь окончательно стряхнуть с себя остатки сна. Мысли в голове прояснялись, принося с собой глухую тревогу.
Уехал так рано?
Неужели то кровавое дело с недобитыми мятежниками прежнего кронпринца до сих пор не завершено, и Каллуму снова пришлось расчехлить клинки Алой Канцелярии?
Каллум Рейн
В Ведомстве Дворцового Протокола стояла удушливая, почти осязаемая торжественность.
Придворный Астролог и Глава Ведомства застыли по обе стороны от моего дубового кресла, напоминая двух нашкодивших псов. Я лениво сидел, откинувшись на расшитые бархатные подушки, и краем глаза наблюдал, как эти двое украдкой утирают несуществующий пот со своих подбородков. Моё присутствие всегда действовало на них усыпляюще-смертоносно.
Придворный Астролог взял слово первым. Дрожащими руками он протянул мне пергаментный свиток, скрепленный астрономическими схемами, где были выведены тщательно просчитанные даты:
— Ваше Высочество, согласно натальной карте и вычислениям этого старого слуги, шестнадцатый день восьмого месяца — время, когда Венера входит в королевское созвездие, а луна достигает своего абсолютного пика. Небо Остерии будет кристально чистым, а аспекты планет — благословенными. Это редчайшее небесное знамение, которое выпадает раз в десять лет, оно идеально подходит для венчания, подписания брачного контракта и...
Мои пальцы принялись размеренно, с тихим стуком постукивать по подлокотнику кресла. Я слегка приподнял бровь, прерывая его старческий лепет:
— Восьмой месяц? Через полгода? Вы предлагаете мне ждать до конца лета?
— Э-э.… — старик запнулся, его глаза панически забегали. Он судорожно сглотнул, спешно перелистнул страницу своего звёздного альманаха и затараторил: — Восьмой месяц — это, конечно, несколько... несколько поздно. У этого старого слуги есть ещё две карты! Девятый день пятого месяца также отмечен благословением Солнца и Юпитера.
Я даже не соизволил поднять на него взгляд, продолжая монотонно стучать пальцами по дереву. Старик, судорожно поправляя свою тяжёлую бархатную мантию, едва ли не перешёл на писк:
— Двенадцатый день пятого месяца... Дом Луны пересечёт знак Защитника, это тоже может подойти!
Тук. Тук.
Я тихо, гортанно рассмеялся. Мой смех, который придворные поэты Остерии любили называть «божественным», почему-то заставил этих двух государственных мужей одновременно втянуть головы в плечи.
Глава Дворцового Протокола сделал Астрологу многозначительный, отчаянный знак глазами. Старик наконец сообразил, к чему всё идёт, и трепетно выдавил:
— Возможно... восемнадцатый день следующего месяца? В этот день созвездие Девы благоволит чистоте союза...
Восемнадцатый день марта?
Я сделал быстрый мысленный расчёт в уме. Один месяц. Этого времени мне с лихвой хватит, чтобы окончательно зачистить столицу от остатков гнили, перемыть Алую Канцелярию от крови и подготовить дворец к торжеству.
Мои пальцы замерли. Постукивание прекратилось. Глава Ведомства тут же согнулся в глубоком поклоне, едва не касаясь лбом каменных плит:
— Этот слуга немедленно отправится готовить Брачные Грамоты и рассылать приглашения лордам! Завтра же утром весь свадебный церемониал будет представлен Вашему Высочеству на утверждение.
Маркус Август
Я медленно, намеренно затягивая движение, открыл сандаловую шкатулку. Внутри, на тёмно-синей бархатной подложке, тускло блеснули два изящных парных кубка из тончайшего венецианского стекла. Рядом с ними покоился маленький флакон из чёрного фарфора, заранее наполненный ядом. Мой самый главный козырь.
— Ты пойдёшь поздравить её со свадьбой, — тихо, вкрадчиво озвучил я план, внимательно впиваясь взглядом в лицо брата. — Против тебя, своего друга детства, она не станет выставлять стражу. И пить из твоих рук не побоится.
Адриан в ужасе покачнулся. На секунду мне показалось, что у него подкосятся ноги, но он лишь отшатнулся назад и тяжело рухнул в кресло.
— Нет... — его губы мелко дрожали. Он смотрел на меня с таким абсолютным недоверием и отвращением, словно перед ним сидело самое уродливое чудовище из подземных легенд. — Что ты задумал, Маркус? Что ты хочешь сделать?
— Не переживай, девчонка не умрёт. Моя главная цель — Принц-регент, — сурово отрезал я, пресекая его панику. Мне нужен был его чистый разум, а не сопли. — Как только Каллум Рейн испустит дух, ты сможешь забрать свою любимую Элару и бежать с ней хоть на край света, хоть в заморские королевства. Остерхольду будет не до вас. Никто не станет вас искать.
Адриан молчал. Я видел, как тяжело вздымается его грудь — он был всё ещё не в силах переварить услышанное, застряв в своей глупой, книжной морали. Что ж, пора было подтолкнуть его к правильному выбору.
— Ты мой родной брат, и силой принуждать тебя я не стану, — я театрально, с холодным вздохом принялся убирать стеклянные кубки и чёрный флакон обратно в деревянные пазы шкатулки. — Но учти: если она тебе больше не нужна, и ты готов отдать её Безумному Регенту, то и мне незачем оставлять её в живых. Она слишком много знает. После того как всё закончится, я просто избавлюсь от свидетелей.
Я резко захлопнул крышку, подхватил сандаловую шкатулку под мышку и уверенно, не оборачиваясь, зашагал к выходу. Счёт шёл на секунды.
Один шаг. Второй. У самой двери сзади раздался оглушительный грохот — Адриан вспыхнул, вскочил и опрокинул тяжёлый дубовый стул.
— Брат! — отчаянно, со слезами в голосе позвал он.
Я замер у самого порога, спиной к нему. На моих губах сама собой промелькнула мимолётная, торжествующая улыбка. Рыбка заглотнула крючок. Поймать Адриана на его идеалистичном желании стать «спасителем» Элары было проще простого.
— Поклянись... Поклянись, что ты не используешь меня, чтобы причинить ей вред, — его челюсть мелко дрожала, а в голосе стояли глухие, невыплаканные слёзы.
— Клянусь, — без малейшего колебания ответил я, даже не повернув головы. Мои клятвы стоили дёшево, но ему сейчас была необходима эта иллюзия.
В чёрной, душной комнате воцарилось долгое, удушливое молчание. Я слышал, как Адриан медленно закрыл глаза, шумно сглатывая слёзы и остатки своей прежней, честной жизни. Когда он снова заговорил, его голос был сухим и шершавым, точно наждачная бумага:
— Хорошо. Я согласен.
Император Октавиан Рейн
Тяжёлые дубовые двери и высокие стрельчатые окна Элизийского дворца были заперты наглухо. В этой некогда величественной опочивальне теперь пахло затхлостью, тлением и смертью — удушливой атмосферой моего собственного угасания.
Чужие, совершенно незнакомые мне слуги внесли в зал массивную, заново отреставрированную статую Богини Милосердия Эларии. Они установили эту позолоченную фигуру с округлым животом прямо посреди залы, лицом к моему императорскому ложу. Опустившаяся на комнату темнота искажала черты изваяния: пустые, некогда сострадательные глаза Богини теперь мерцали зловещим, леденящим торжеством, словно надсмехаясь надо мной.
Я лежал на парчовых простынях, не в силах даже пошевелиться. Мой рот и веки были судорожно перекошены, пальцы рук мелко, непрерывно дрожали — проклятый удар разбил моё тело, превратив правителя великой Остерии в беспомощный кусок мяса.
А Каллум... Каллум Рейн лениво придвинул тяжёлое кресло и устроился всего в паре шагов от моей постели. Словно истинный ценитель, он молча смаковал каждый мой судорожный вдох, моё унижение и абсолютное, глухое бессилие.
Больше двадцати лет я правил Остерией. Бесчисленное множество женщин в моём гареме... И ради чего? Ради того, чтобы в финале этой бесконечной, выжженной подозрениями и кровью борьбы среди моих выживших сыновей остались лишь слабоумный дурачок, испуганный младенец и...
Мои мутные, застилаемые пеленой глаза неотрывно, с бешеной ненавистью смотрели на его лицо. Каллум был так похож на свою покойную мать, госпожу Алаиру. В моих лопнувших сосудах закипала кровь, когда я вглядывался в эти безупречные черты.
Передо мной сидел сумасшедший. Монстр, которого я сам же и породил.
— Уб-бить... уб-бить... — с колоссальным трудом шевелил я перекошенными губами. Из моего горла вырывался лишь жалкий, утробный хрип.
— Убить? Ну что ты, нет, — Каллум едва заметно приподнял уголки бледных губ.
Его голос звучал пугающе мягко, почти ласково, отчего у меня внутри всё сжималось от ужаса: — Я не убью тебя. По крайней мере, не сейчас.
Мой изощрённый разум, даже скованный болезнью, мгновенно разгадал его мотив. Этот ублюдок не хотел, чтобы моя смерть погрузила Империю в официальный траур. Ведь тогда на его грядущее венчание с девчонкой Валериус падёт мрачная тень государственного скорбного церемониала. Он собирался позволить мне «с комфортом» цепляться за остатки жизни, задыхаясь в собственной постели, ровно до тех пор, пока на палец Элары не наденут обручальное кольцо.
Вдоволь налюбовавшись моим уродливым, предсмертным состоянием, Каллум наконец лениво и небрежно взмахнул ладонью. По этому знаку в опочивальню одна за другой вошли две группы вызывающе, вульгарно размалёванных женщин. Они покорно опустились на колени по обе стороны от моего ложа.
На них были шёлковые платья дворцовых служанок, но от каждой за версту веяло дешёвыми духами из притонов Обители Желаний. Каждая из них была блудницей, порочной искусительницей, способной высосать из мужчины душу — среди них не было ни одной чистой невинной души.
Каллум обвёл их холодным взглядом, и эти твари тут же испуганно затрепетали, заговорив в один голос: — Эта ничтожная служанка сделает всё! Мы послужим Императору всем сердцем!
Каллум удовлетворённо и хищно улыбнулся. Поднимаясь со своего кресла, он бросил на меня последний, прощальный взгляд: — Наслаждайся своими последними земными удовольствиями.
Его бледные губы слегка приоткрылись, беззвучно, но чётко выговаривая слова, сочащиеся ядом.
Мои глаза едва не лопнули от ярости, когда я по слогам прочитал это безмолвное, леденящее и издевательское: «О-тец».
— Убить... Убейте его! — я забился на простынях, точно рыба в пересохшем пруду.
Из моего искривлённого рта по подбородку потекла позорная слюна. Я продолжал хрипеть это беспомощное «убить», пока мои скрюченные, иссохшие пальцы судорожно тянулись вслед его удаляющейся тёмно-пурпурной фигуре. Я хотел задушить его, разорвать на части, но пальцы лишь беспомощно хватали пустой воздух.
В следующую секунду размалёванные шлюхи скопом ринулись вперёд, наваливаясь на меня всем своим весом и грубо вдавливая обратно в подушки императорского ложа.
Тяжёлые золотые занавеси зашевелились от сквозняка, словно пасть невидимого гигантского чудовища, окончательно поглощая мой полный ненависти, захлёбывающийся хрип.
Элара Валериус
Я как раз пыталась сварить травяной чай по рецепту из полуистлевшего древнего манускрипта, когда в мои покои чинной процессией вошли придворные слуги. В руках они благоговейно несли шёлковые чехлы с совершенно новым, едва скроенным свадебным платьем.
Старший лакей почтительно склонил голову и тихо доложил:
— Ваша милость, Императорские портные работали над вашим нарядом день и ночь, без сна и отдыха. Стоило мастерам сделать последний надрез на тончайшей ткани парадных одежд, как готовый крой немедленно, под конвоем, приказали доставить в поместье Принца-регента.
— Так быстро? — я искренне удивилась, едва успев отставить в сторону глиняный кувшин.
Старший лакей почтительно склонил голову и мягко улыбнулся: — Ваша милость, это лишь предварительный крой и базовая вышивка. Пожалуйста, окажите нам честь и примерьте его. Если размер и длина шлейфа окажутся безупречными, лучшие вышивальщицы Остерии немедленно приступят к украшению подола речным жемчугом и драгоценными камнями.
Я ушла в глубину внутренних покоев, скрывшись за тяжёлыми гобеленами, чтобы примерить платье.
Когда я повернулась к большому бронзовому зеркалу, у меня перехватило дыхание. Хотя белоснежное, точно свежевыпавший горный снег, свадебное одеяние ещё не было усыпано самоцветами, оно уже выглядело невероятно, почти пугающе великолепно. Ткань высочайшего качества — плотный струящийся шёлк и невесомое кружево, привозимые из далёких южных стран — каскадом опускалась к моим ногам, шлейфом стелясь по полу. Казалось, чистое сияние утренней звезды сошло с небес и окутало моё тело.
Платье село идеально. Ни единого сантиметра лишнего, ни единой складки там, где её не должно быть. Даже старейшая придворная дама, привыкшая шить наряды для первейших красавиц и капризных герцогинь Империи, не сдержалась и восхищённо ахнула, прижав ладони к груди.
Бронзовое зеркало в замке Каллума было особенным: его поверхность, вычищенная до зеркального блеска алхимическими составами, отражала всё непривычно чётко и ясно. Огладив ладонями белоснежный шёлк на талии, я заворожённо смотрела на собственное отражение, не в силах отвести взгляд. Было во всём этом что-то мистическое, заставляющее сердце биться чаще.
Я плавно повернулась, заставив пышный подол взметнуться светлым вихрем, и содрогнулась.
За столом, лениво откинувшись на спинку стула, сидел Каллум. Его тёмные, бездонные глаза неотрывно следили за каждым моим движением. Бог весть, как долго он здесь находился и как долго наблюдал за мной из полумрака.
Сердце пропустило удар. Я поспешно подхватила висевшую на локте верхнюю накидку, пытаясь прикрыть обнажённые плечи и спину, и натянуто улыбнулась, стараясь вернуть себе самообладание: — Когда ты вернулся?
— Вероятно, как раз в тот самый момент, когда моя Элли столь внимательно изучала собственный вырез, прикидывая размер своей груди, — Каллум сделал едва заметную, двусмысленную паузу, а затем оценивающе кивнул. — Что ж, мне кажется, она стала немного больше.
О, этот его невыносимый, язвительный язык!
— Глупости, — вспыхнула я, чувствуя, как к щекам приливает жар.
Накинув шаль, я подошла ближе и опустилась на диван рядом с Каллумом. Но любопытство всё же взяло верх, и я озвучила мучивший меня вопрос: — Странно. мастера ни разу не приходили ко мне, чтобы снять мерки. Откуда они узнали мои точные пропорции?
Каллум медленно повернул ко мне свои обжигающе тёмные глаза, в глубине которых плясали опасные искорки: — Неужели ты думаешь, что мои личные замеры могли оказаться неточными?
Я ошеломлённо захлопала глазами, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Погоди. Когда это ты успел их снять?
— С тех самых пор, как кое-кто добровольно преподнёс мою Элли в дар этому Принцу, — ответил он с таким будничным и деловым видом, словно речь шла о проверке государственных амбаров. Каллум поднял свои длинные, изящные, но пугающе сильные ладони, внимательно разглядывая пальцы. — Сантиметр за сантиметром... Поверь, я измерял тебя весьма тщательно и довольно долго.
Я судорожно вздохнула, зажмурившись. Моё воображение против воли нарисовало слишком яркую, порочную картину: его холодные, длинные пальцы, скользящие по моей коже в ночной тишине, заменяя собой ленту портного.
— А я-то гадала, почему в те ночи мне постоянно казалось, будто меня что-то стягивает... — я осеклась, и в моей голове вдруг сошлись воедино другие детали. Я пристально посмотрела на него: — Постой. Ты начал готовить свадебные одежды ещё тогда? Но почему же в самом начале нашего знакомства ты постоянно издевался надо мной и трепал мне нервы?
Я ведь все эти месяцы искренне считала, что он затаил на меня смертельную обиду за прошлое и просто изощрённо мстит!
— Глупости. Я просто оберегал и лелеял свою Элли, — Каллум, словно прочитав мои мысли насквозь, тихо и хрипло рассмеялся. В его смехе не было прежней леденящей жестокости, только странное, пугающее тепло. — Чтобы ты ни натворила, в какие бы грехи ни впала, я никогда не смогу тебя возненавидеть. Потому что ты — моя драгоценная Элли. Моё маленькое спасение.
Он давно привык говорить самые сакральные, пугающие истины шутливым, почти небрежным тоном. И чем беззаботнее звучал его голос, тем более пугающе искренним он был в этот момент.
Я со щемящей тоской подумала о том, что, если бы я действительно разбила ему сердце, этот безумец не стал бы вредить мне. Он бы просто перенёс всю свою ярость на остальной мир, утопив эту проклятую Империю в крови.
— Маленький безумец, — прошептала я.
Подавляя подступившую к горлу горьковато-сладкую нежность, я мягко наклонила голову и опустила её на его плечо, вдыхая знакомый аромат горьких трав и шёлка.
— Олден Граль ведь узнал о том, что ты когда-то был бесправным слугой в доме генерала Валериуса... Это ведь ты сам намеренно позволил слухам утечь? Такой расчётливый и опасный человек, как ты... Если бы ты действительно захотел похоронить своё прошлое, Олден Граль не докопался бы до правды, даже если бы перерыл все архивы Остерии.
Каллум лениво потянулся вперёд и взял чашку с чаем, которую я налила для себя незадолго до этого. Сделав крошечный глоток, он едва заметно поморщился, зашипел и с напускным, театральным восхищением: — Моя Элли стала слишком проницательной. Это начинает меня пугать.
— Издеваешься, — слабо улыбнулась я.
Я со смехом отобрала у него чашу и в один глоток осушила её до дна. Каллум удивлённо посмотрел на свою опустевшую ладонь, а затем медленно приподнял бровь, глядя на меня с немым вопросом.
— В этой чашке был жгучий перечный порошок, а ты ведь совершенно не выносишь острую пищу, — тихо пояснила я, чувствуя, как специя приятно обжигает горло, и принялась наливать ему новую порцию, уже чистую.
Однако Каллум даже не взглянул на свежий чай. Вместо этого он резко подался вперёд, обхватил мои пальцы и потянул меня на себя, заставляя уткнуться лицом в его грудь. Его бледный указательный палец коснулся моей нижней губы, собственническим жестом очерчивая её контур и слегка оттягивая вниз.
Я возмущённо приоткрыла рот, намереваясь укусить его за палец, но этот мерзавец только того и ждал. Пользуясь моей минутной оплошностью, он перехватил инициативу и властно, глубоко впился в мои губы поцелуем.
Спустя долгие, полыхающие жаром мгновения Каллум нехотя отстранился. Он совершенно спокойно утер пальцем свои покрасневшие, испачканные моей помадой губы, словно распробовал редкое изысканное блюдо: — Действительно, немного жжёт. Но вкус... вкус просто превосходный.
У меня перехватило дыхание, сердце бешено колотилось в груди, а искусанные, припухшие губы горели от смеси перца и его поцелуя. — Ты так и не попил нормального чая... Всё из-за тебя разлилось.
Новая чашка, которую я держала в руках, давно перевернулась. Тёмные капли стекали по моим пальцам, струились по запястью и уже вовсю впитывались в дорогую ткань белоснежного рукава.
Я дёрнулась, собираясь позвать Марту или найти платок, чтобы вытереть лужицу, но Каллум крепко, стальным замком обхватил моё тонкое запястье, не позволяя шевельнуться.
— В каком дворце ты бы хотела жить после нашей свадьбы? — вдруг тихо спросил он, глядя на меня снизу вверх.
Мои ресницы дрогнули. Поддавшись какому-то внутреннему, почти древнему импульсу, я тихо ответила: — В этом.
— Прекрасный выбор, — выдохнул он.
Каллум медленно опустил голову к моей руке и принялся осторожно слизывать капли чая, растёкшиеся по моей коже. Его язык касался пальцев, ладони, щекотал чувствительную кожу на запястье, собирая влагу до единой капли.
Раннее весеннее солнце за окном грело вовсю. Его безупречный, утончённый профиль был окутан мягким, золотистым сиянием, отчего в эту секунду Каллум казался невероятно хрупким, безмятежным и прекрасным. Я судорожно поджала пальцы, позволяя сладкому, покалывающему току разливаться от запястья по всему моему телу, заполняя душу абсолютным, глухим покоем.
Каллум в последнее время внезапно стал пугающе занят. Целыми днями он уходил на рассвете и возвращался глубокой ночью; мне почти не удавалось его увидеть, лишь мимолетом уловить его ускользающую тень в коридорах.
Изредка, проходя по анфиладам дворца, я замечала, как чужие чиновники и слуги ящиками заносят внутрь какие-то вещи, ткани и подсвечники, явно готовясь к масштабному торжеству.
Когда же Каллум... когда он планировал жениться на мне?
Наверное, это случится осенью. Я мысленно подсчитывала дни, рассуждая, что свадьба принца крови требует как минимум полгода тщательнейших приготовлений. К тому моменту, когда все соборы будут украшены, а церемониалы утверждены Ведомством Дворцового Протокола, наступит пора цветущего осеннего вереска.
Что ж, осень — это тоже хорошо. В моей прошлой жизни меня отослали к Каллуму именно ранней осенью.
Семнадцатое марта, раннее утро.
Я проснулась в полузабытьи, сладко потянулась и, перевернувшись на другой бок, неожиданно уткнулась в чьи-то крепкие, надёжные объятия. Вздрогнув, я подняла руку, чтобы на ощупь проверить, не привиделось ли мне это, и резко открыла глаза.
На меня преданно и неотрывно смотрела пара чистых, точно чернила, чёрных глаз.
— Каллум? — я удивлённо моргнула. Я так давно не видела его рядом с собой в момент пробуждения, что на мгновение всё ещё верила, будто нахожусь в плену сладкого сна.
Взгляд Каллума потемнел от скрытого, мягкого юмора. Он протянул бледный палец, нежно коснувшись уголка моего глаза, и хрипло шепнул: — Вставай, соня. После завтрака я отвезу тебя обратно в резиденцию Валериусов.
— Назад, к отцу и маме? — я недоверчиво приподняла бровь.
Неужели этот маленький сумасшедший сегодня решил сменить гнев на милость и побыть примерным?
Закончив с утренним туалетом и наскоро разделив с ним мясной бульон, я в полном смятении забралась в тяжёлую карету Каллума. На выезде из дворца я заметила, как слуги суетливо снимают старые потемневшие фонари и заменяют их праздничными свадебными гирляндами. Горничные организованными группами сновали туда-сюда, перенося серебряные подсвечники и рулоны белоснежного шёлка.
Прежде чем я успела вглядеться внимательнее, Каллум резким движением опустил плотную бархатную занавеску на окне. Он мягко, но настойчиво повернул моё лицо к себе, заставляя мои глаза и моё сердце видеть только его одного.
Я безумно скучала по родителям, но в то же время мысль о разлуке с моим маленьким безумцем вызывала укол щемящей тоски. Я хитро прищурилась и улыбнулась: — Вдруг проявил щедрость и отпускаешь меня домой? Смотри, не боишься, что потом будешь слишком сильно скучать?
— Моя Элли слишком высокого о себе мнения, — Каллум едва заметно приподнял уголки губ, добавив с многозначительным, опасным вызовом: — Всего один день. Столько я вполне способен вытерпеть.
— Один день?
Его лицо оставалось непроницаемым, и я никак не могла разгадать, какой ещё коварный план созрел в этой гениальной сумасшедшей голове.
Однако вскоре, когда карета затормозила перед главными воротами резиденции Валериусов, я наконец осознала истинный смысл его слов.
Всё наше поместье гудело, точно растревоженный улей. Моя сестра Валерия лично руководила слугами, заставляя их вешать праздничные белые ленты и гербовые знаки союза на главную арку. Время от времени она отступала на шаг, критически оценивая работу: — Криво, криво берёте! Чуть левее поправьте!
Заметив, что я выхожу из экипажа Принца-регента, Валерия упёрла руки в бока и лукаво заулыбалась: — Элли, ты наконец-то соизволила вернуться? Портные из Императорского дворца только что доставили готовые подвенечные одежды и платиновую тиару! Скорее беги в дом, нужно примерить, пока не уехали!
— Сестра... что всё это значит? — я растерянно оглядела праздничный шёлк и свадебные символы, заполнившие весь двор.
Внезапная догадка ослепила меня. Я резко обернулась и посмотрела на Каллума, который стоял рядом и хищно, торжествующе улыбался.
— Он что, ничего тебе не сказал?! — Валерия искренне застыла от моей потерянной реакции, всплеснув руками: — Быть не может! Завтра твоя свадьба, а Его Высочество умудрился скрыть это от собственной невесты?!
Несмотря на то, что мозаика в моей голове наконец сложилась, сердце всё равно пустилось в безумный, оглушительный пляс. Смесь шока, неверия и захлёбывающейся радости накатила такой волной, что я почувствовала себя стоящей на краю бездны. Всё это казалось нереальным, прекрасным сном.
— Так вот чем ты был так занят все эти дни? — я не знала, злиться мне или смеяться.
Не выдержав, я сделала шаг вперёд и крепко, отчаянно обняла Каллума за шею, утыкаясь носом в его плечо: — Когда ты успел назначить дату? Почему не предупредил меня?
Проклятье, глаза почему-то подозрительно защипало от подступивших слёз. Чтобы скрыть эту сладостную минутную слабость, я уткнулась лицом ещё глубже, размазывая подступившую влагу по его шёлковому воротнику.
Каллум Рейн
Валерия с живейшим интересом наблюдала за нашей сценой, потирая подбородок, пока её старший брат Юлиан не шикнул на не, силой уводя в дом, чтобы дать нам побыть наедине.
Я бережно, едва ощутимо гладил Элару по спине, чувствуя, как под моими ладонями подрагивают её лопатки. Какое же это было сладостное, почти опьяняющее удовольствие — ощущать этот всплеск её абсолютной беспомощности и ошеломления. Сладость, томящаяся в тёплой воде, никогда не ранит сердце так глубоко, как внезапный, сокрушительный удар чувств. Я хотел, чтобы она задохнулась от этого сюрприза.
Я был рождён порочным, полностью обделенным тем, что эти глупцы называют моралью. Для меня самого этот официальный брак не имел ровно никакого значения. Какая-то бумажка, кусок пергамента с королевской печатью... Разве они способны удержать или связать дикого зверя? Если бы эта девчонка не была мне нужна, штамп в бумагах сделал бы её просто вещью, деталью интерьера в моём дворце. Но раз я дорожил своей Элли, я продолжал бы боготворить её, целовать её пальцы и убивать за неё даже без всяких священных клятв перед алтарём.
Но я знал, как сильно она этого хотела. И я желал сделать её счастливой. По-своему, безумно, эгоистично.
Я был готов использовать любые средства — благородные, подлые, кровавые — мне всё равно. Моя цель была одна: навечно, калёным железом выжечь свой силуэт в её памяти. Чтобы до самого смертного часа, до последнего удара её пульса, каждый раз вспоминая этот день, её сердце пропускало удар от избытка чувств ко мне. Чтобы она принадлежала мне даже в мыслях.
— Раз моя госпожа этого желала, её воля должна быть исполнена, — я властно сжал пальцами её хрупкий затылок, заставляя поднять голову, и заглянул в её лицо.
Внутри меня ворочалось нечто непривычное, пугающее своей интенсивностью — нежность, от которой хотелось разрушить пару городов. Я заставил свой голос звучать тише: — Прибереги свои слёзы. Оставь их для первой брачной ночи, чтобы я мог лично их осушить. Слизывать их с твоей кожи.
— Я вовсе не плачу, — она глубоко, судорожно вдохнула и упрямо вскинула подбородок.
Моя упрямая девочка. Её прекрасные глаза сейчас отчаянно сияли, отражая осколки яркого весеннего солнца, и это зрелище стоило всех потраченных за последние недели усилий.
Я аккуратно вытер большим пальцем её чуть покрасневшие веки и тихо, едва слышно пообещал: — Завтра я приду за тобой.
И в этот раз я действительно приду. Не как каратель, не как заложник обстоятельств. Я явлюсь, чтобы забрать её в наш настоящий дом. В место, которое будет принадлежать только нам двоим, и куда я не впущу ни одну живую душу.
Элара Валериус
После того как карета Каллума скрылась за воротами, оставив меня в резиденции Валериусов под надёжным присмотром семьи, я наконец смогла перевести дух.
Всё наше поместье сейчас напоминало разорённый муравейник — слуги без устали таскали завалы белого шёлка, развешивали праздничные венки и гирлянды. Когда я поднялась к себе, то обнаружила, что мою девичью спальню превратили в подобие алтаря для грядущего торжества. Повсюду чувствовалась властная рука Каллума — он лично контролировал, чтобы сюда доставили всё самое лучшее. На столе красовались парные венчальные свечи с отлитыми семейными гербами, окна были украшены изящными морозными узорами из серебряной бумаги, а на полу ровными рядами громоздились тяжёлые сундуки с богатым приданым, которое Каллум, кажется, без зазрения совести отобрал у имперской казны.
И, конечно, платье. В самом сокровенном центре комнаты, на специальной деревянной стойке, покоилось подвенечное одеяние из белоснежного шёлка с тончайшей серебряной вышивкой, а рядом, на бархатной подушечке, сияла платиновая тиара, усыпанная драгоценными камнями.
Это было ослепительное, величественное зрелище. По сравнению с той поспешной, убогой помолвкой, которую в прошлой жизни нам навязал покойный император Октавиан, нынешнее убранство было в сотни раз роскошнее. Каллум словно безмолвно заявлял всему миру и мне: теперь он — хозяин этой Империи, и он бросит к моим ногам любые сокровища. Это было моё истинное свадебное платье, наряд, ради которого мне пришлось пройти сквозь две жизни, полные боли и разлук.
После обеда, как и планировалось, ко мне прибыла строгая пожилая наставница из Ведомства Дворцового Протокола. Она принялась дотошно, до звона в ушах разъяснять порядок проведения свадебного банкета и тонкости поведения перед именитыми гостями. К моменту, когда все эти изнурительные формальности были улажены, солнце уже медленно клонилось к закату, окрашивая горизонт Остерхольда в багровые, пугающе кровавые тона.
Я устала так сильно, что не могла пошевелить и пальцем, но моё внутреннее возбуждение не утихало. Я сидела на кушетке, переводя дух и заворожённо созерцая своё великолепное платье, когда в комнату быстрыми, испуганными шагами вошла Марта. Она замялась у порога, бледная, точно привидение: — Госпожа...
Я очнулась от своих мыслей и повернулась к ней: — Что случилось, Марта?
Служанка колебалась, судорожно сжимая подол передника, а затем негромко, тревожно оглядываясь на окна, ответила: — Прибыл Адриан Август, сын канцлера. Он говорит... у него есть кое-что для вас. Краткий прощальный подарок в честь вашей свадьбы.
В моей комнате мгновенно повисла тяжёлая, гробовая тишина. Сердце болезненно пропустило удар, а счастье в душе померкло, сменившись глухой, тревожной тенью прошлого. Воспоминания о его трагической судьбе в прежней жизни ледяной иглой полоснули по душе. Зачем он пришёл сейчас? Неужели его старший брат, Маркус Август, всё-таки вовлёк его в свои опасные политические интриги против Каллума?
— Где он сейчас? — спросила я, чувствуя, как мой собственный голос едва заметно дрогнул от нехорошего предчувствия.
— Повсюду ходят люди, слуги и стражники, — тихо зашептала служанка, испуганно втягивая голову в плечи. — Я испугалась, что кто-то может увидеть его и поползут грязные, нежелательные сплетни перед завтрашним торжеством. Поэтому я пригласила его подождать в озёрном павильоне, в самом конце сада. Госпожа, прикажете прогнать его?
Я опустила глаза, тупо глядя на листья мяты, плавающие на дне чаши. Прошлое и настоящее сейчас причудливо переплелись в моей груди, заставляя меня мучительно размышлять. Я взвешивала риски. Адриан был слишком мягким и благородным, но в Остерхольде, где плелись заговоры, его могли использовать как слепое орудие. Если за ним следят ищейки Каллума — а они наверняка следят, — любая неосторожность могла стоить Адриану жизни.
— Не нужно, — наконец решительно произнесла я, ставя чашу на столик и поднимаясь с места. — Пойди и предупреди Юлиана...
Я не могла рисковать безопасностью дома перед самой свадьбой, поэтому приказала брату держать стражу наготове на случай непредвиденных гостей. Шепнув Марте несколько коротких указаний, я набросила на плечи тёплый плащ и направилась в сторону сада, к озёрному павильону.
Ранний весенний холод ощутимо кусал за щёки. Заходящее солнце косыми, бледными лучами разрезало гладкую, застывшую поверхность пруда, на которой не было ни единой колышущейся волны.
Остановившись у самого начала деревянного настила, я сразу же разглядела знакомый, силуэт в павильоне. Мужчина в светлых, лунно-белых одеждах стоял спиной ко мне, неподвижно вглядываясь в воду. Рядом с ним замер незнакомый мне молодой слуга, испуганно вжимающий голову в плечи.
На каменном столе посреди беседки уже красовались изящно упакованные стеклянные кубки и высокий кувшин с прозрачным вином.
Услышав мои лёгкие, приближающиеся шаги, Адриан на секунду замер. А затем медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, обернулся.
Наши взгляды встретились.
Он сильно похудел за последнее время. В его некогда мягких, добрых глазах теперь застыла глубокая, неразрешённая меланхолия. В этот момент, в лучах умирающего солнца, Адриан был пугающе похож на самого себя из моей прошлой жизни — в день нашей последней, трагической встречи.
— Элли... — его кадык судорожно дернулся, когда он осознал непозволительность прежнего обращения. Сглотнув, он вымученно улыбнулся и исправился: — Я услышал о вашей скорой... благословенной свадьбе, леди Валериус. И посчитал своим долгом принести этот скромный дар, чтобы лично принести вам свои поздравления.