Элара Валериус

Когда мы покидали поместье Гире, солнце уже догорало, окрашивая растерзанное зимнее небо в цвета спелого граната и застывающей крови.

Просторная, монументальная карета Каллума, запряжённая четвёркой вороных коней, стояла прямо у главных ворот, в то время как скромный экипаж моей семьи оказался буквально впрессован в каменную стену — ни проехать, ни развернуться. Я бросила на Каллума косой взгляд. Слишком хорошо зная его натуру, я ни на миг не сомневалась: этот невыносимый человек подстроил всё намеренно.

И действительно, он даже не думал отпираться. Застыв перед лакированной дверцей своего экипажа, Каллум медленно, с дразнящей грацией протянул мне руку. Уголки его глаз лукаво приподнялись, а во взгляде читался намёк настолько очевидный, что не заметить его было невозможно.

Я посмотрела на бедного Клеона, который изо всех сил пытался сманеврировать и высвободить нашу карету, и мысленно вздохнула, меняя планы на ходу. Дав гвардейцу знак возвращаться в резиденцию Валериусов без меня, я повернулась к Каллуму. Мои пальцы легко легли на его открытую ладонь. Ощущая сквозь ткань перчаток его привычный холод, я улыбнулась: — Погода сегодня на удивление хороша. Давай пройдёмся пешком.

На Мосту Небесной Живописи, прямо у таверны «Лунная гавань», несмотря на мороз, вовсю кипела жизнь: уличные поэты, художники и бродячие музыканты взбирались повыше, чтобы созерцать кровавый закат, пить горячее вино и петь свои баллады. Я скрыла лицо лёгкой вуалью, спасаясь от любопытных глаз, и мы направились прямиком к уединённому павильону на самом верхнем ярусе. Каллум следовал за мной неспешно, заложив руки за спину. Я не видела его лица, но спиной ощущала его неотрывный, жгучий взгляд, скользивший по моей талии и шёлковым прядям тёмных волос, спускавшихся до самых бёдер.

Вдруг я почувствовала лёгкое натяжение — он протянул руку и собственнически потянул меня за локон. Я резко обернулась, поймав его с поличным. Сердце предательски дрогнуло от того, с какой детской, чистой сосредоточенностью он это делал. Я не смогла сдержать тихий смех: — Ты становишься всё более капризным, Каллум.

Он моргнул — медленно, завораживающе, — и на моих глазах перехватил эту мягкую прядь, поднёс к лицу и осторожно коснулся губами, словно пробуя на вкус. У меня вырвался короткий вздох. И хотя я мыла волосы только прошлым вечером, я всё же смущённо прошептала: — Перестань, они ведь грязные с дороги.

— Они пахнут тобой, — выдохнул он, и его голос прозвучал почти хрипло.

Каллум ещё мгновение перебирал пальцами мои волосы, прежде чем неохотно отпустить их. Его ладонь тут же скользнула выше, нежно и властно сжимая мою шею у самого основания черепа. От этого жеста по спине пробежали покалывающие искорки.

— Моя госпожа не может быть грязной. Нигде и никогда.

В его глазах читалось то безумное, абсолютное обожание, которое порой пугало меня до глубины души. Это была не просто нежность — это было поклонение чудовища своему единственному божеству.

Павильон оказался узким и продуваемым ветром, из мебели в нём был лишь маленький столик. Слуги торопливо расставили зимние фрукты, медовые пирожные, кувшин согретого вина и, низко поклонившись, поспешили удалиться, плотно закрыв за собой дубовую дверь.

— Неужели моя госпожа решила вернуться в это место, чтобы повторитьтот самый момент? — в его глазах вспыхнула едва заметная, опасная улыбка. Его бледные, сильные пальцы взяли с тарелки редкий южный мандарин и принялись медленно вращать его.

Мои щёки мгновенно обдало жаром. Я слишком хорошо помнила наш сумасшедший, задыхающийся поцелуй в этом самом павильоне во время Зимнего карнавала.

— Возвращаться в старые места — это своего рода удовольствие, не так ли? — я опустилась на стул напротив него и плавным движением сняла вуаль. Глядя в его тёмные, бездонные глаза, я мягко добавила: — Если говорить о любви и преданности, то мой Вейн Трой заслуживает всего счастья, что есть в этом поднебесном мире.

Я осеклась, запоздало осознав, что по старой привычке назвала его именем, под которым он жил рабом в доме Валериусов. Каллум перенёс столько боли, унижений и шрамов; то время, когда он был моим верным теневым слугой, вероятно, оставалось одним из немногих мирных периодов в его изломанной жизни.

Его безумно красивые глаза восхищённо сузились. Он подался вперёд, и в его голосе прозвучала пугающе-сладкая покорность: — Подойди ко мне, моя госпожа.

От этого сочетания — когда этот страшный человек, облачённый в роскошные пурпурные одежды Принца-регента, перед которым трепещет вся Остерия, с благоговением называет меня «моей госпожой», — моё сердце пропустило удар.

Я поднялась и, послушно улыбаясь, села на широкую скамью рядом с ним, доверчиво опустив голову на его плечо. Каллум тут же приобнял меня за талию, прижимая к себе так крепко, словно пытался врастить в собственное тело.

Он продолжал лениво крутить мандарин в ладони. Его длинные пальцы с безупречной, пугающей аккуратностью счищали яркую кожуру, убирая каждую белую прожилку с долек. Каждое его движение было воплощением смертоносной элегантности.

— Открой рот, — его подбородок уткнулся в мою макушку, ласково потеревшись о волосы. Я послушно приоткрыла губы, и Каллум вложил в них сочную, брызнувшую сладким соком дольку. Его указательный и средний пальцы задержались на моих губах, чуть влажно и требовательно надавливая на нижнюю губу.

— У моей госпожи такие мягкие, сладкие губы... Прекрасные и манящие, — его низкий, бархатный голос вибрировал в груди, отдаваясь прямо в моей спине, заставляя струны моей души трепетать от сладкого страха. — Моя госпожа...

Он поднёс к моим губам следующую дольку, а его чувственные губы скользнули по моей шее, обжигая дыханием: — Тебе ведь нравится, когда я зову тебя так? Моя госпожа? М-м?

Я слегка повернула голову, пытаясь спастись от этой щекочущей, сводящей с ума нежности, чувствуя, как кончики ушей заливает пунцовая краска. Я не могла отрицать, что этот тон пробуждал во мне запретное, порочное тепло — воспоминание о тех временах, когда привычные границы между госпожой и её теневым слугой окончательно стирались.

Чтобы прервать эту сладкую пытку, я сама взяла дольку мандарина и бесцеремонно засунула её в его не умолкающий рот.

— Да, нравится, — я повернулась, вглядываясь в его точёный профиль. Проглотив сладкий сок, я тихо призналась: — Даже если бы ты не произносил ни слова, Каллум... Если бы ты просто сидел рядом, я всё равно была бы счастлива.

Каллум прищурился, с хрустом раскусывая плод, и издал тихий, гортанный звук: — Моя госпожа сегодня съела слишком много сахара? Откуда столько сладости в твоих речах?

— В поместье Гире... когда ты вмешался и наказал тех стервятников ради меня и Беатрис, я была по-настоящему тронута, — я посмотрела на его руки. В прошлой жизни его жестокость была лишь бессмысленным выплеском безумия и ярости. В этой жизни он оставался безумцем, но у его безумия появились границы. И этими границами была я. — Но то, что тебе приходится пачкать руки ради таких ничтожных дел... делает меня счастливой и одновременно заставляет чувствовать вину.

Каллум, обладавший зловещей, сверхъестественной интуицией, мгновенно уловил скрытый подтекст моих слов.

— О? — он опустил длинные ресницы, пряча вспыхнувший в глубине зрачков опасный огонь. — Моя госпожа считает, что я сую нос в чужие дела?

— Вовсе нет, — я сильнее прижалась к его груди, собираясь с духом. Мой голос упал до шёпота: — Каллум... мне однажды приснился сон. В нём ты был ещё могущественнее и страшнее, чем сейчас. Ты шёл по трупам, выжигая всё на своём пути, и поднялся на самый пик власти. Но из-за этого ты обрёл бесчисленное множество врагов...

Я впервые открыто заговорила с ним о своей прошлой жизни, пусть и завуалировав её под сновидение. Старые раны почти затянулись, но воспоминания всё равно отозвались в груди щемящей, ледяной тоской.

— Мне приснилось, что я умерла, не выдержав этой войны. А ты остался... совсем один в этом пустом, холодном мире.

Я накрыла его ладонь своей, очерчивая проступающие вены, и вымученно улыбнулась: — Поэтому мне страшно. Я боюсь, что ты настроишь против себя всю Империю и в итоге повторишь судьбу из моего сна. Останешься в абсолютном одиночестве.

Мой голос дрогнул. Каллум, уловив эту тщательно скрываемую боль, резко перехватил мой подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты не умрёшь, — отрезал он. Его взгляд стал абсолютно чёрным, фанатичным.

— Я лишь говорю «что, если»...

— Никаких «что, если»! — его большой палец с силой прижался к моим губам, обрывая возражения. Под этим упрямым, яростным давлением скрывалась внезапная, паническая вспышка боли. Он испугался. Этот непобедимый монстр испугался простого сна.

— Тот чиновник из Ведомства Инженерии совершил ошибку, оскорбив тебя. Он должен умереть, — Каллум принялся медленно, успокаивающе поглаживать уголок моих губ, пускаясь в нетипичные для него объяснения: — И это не только ради моей госпожи. У меня свои счёты с министерствами.

— Правда? — я тихо выдохнула, чувствуя, как отпускает сковавший лёгкие страх, и обвила руками его крепкую талию, перехваченную дорогим поясом с кахолонгом. — И всё же... будь осторожен. Не делай себя мишенью для всех. Я ведь сойду с ума от тревоги...

Последние слова я едва пролепетала, утыкаясь ему в ключицу. Уголок его губ хищно пополз вверх. Он наклонился к самому моему уху и вкрадчиво спросил: — Всё ещё болит?

Я машинально кивнула, думая о его безопасности: — Если с тобой всё будет в порядке, то и моя душа будет спокойна...

— Я имею в видутам, внизу, — бесцеремонно перебил Каллум. Его длинные пальцы скользнули по моей спине, бесстыдно задерживаясь у завязок юбки.

* * *

Каллум Рейн

Её талия в моих руках казалась пугающе хрупкой, почти эфемерной — мне казалось, стоит сжать пальцы чуть сильнее, и я сломаю это хрустальное создание, безраздельно завладевшее моей душой. Но вместо этого я лишь сильнее притиснул её к себе, до боли желая оставить невидимые клейма на этой фарфоровой коже при каждом жадном вздохе.

Внутри меня, глубоко под безупречными одеждами Принца-регента, скалился и выл голодный дикий зверь. Та алчная старуха в зале была права: во мне никогда не было ничего человеческого. Я был монстром, взращённым на крови и жестокости «Арены Зверей». Иначе отчего моя кровь закипала от такого ядовитого, безумного восторга при одном лишь воспоминании о багровых отметинах, которые мои зубы и губы оставили на её теле прошлой ночью? Мне хотелось покрыть её этими следами полностью, спрятать от всего мира, присвоить каждую её крупицу.

Заметив мой потяжелевший взгляд, Элли вдруг вспыхнула до самых корней волос. Боги, до чего же она была прекрасна в своём смущении.

— Нет! — она упрямо сжала свои восхитительные губы и, умирая от неловкости, едва слышно выдохнула мне в самую шею: — У меня... началось время алых лилий.

Мои пальцы, уже пробравшиеся к шёлковым завязкам её юбки, мгновенно замерли. Весь мой охотничий пыл, весь этот тёмный угар испарился в одну секунду, уступив место глухому, искреннему недоумению. Я нахмурился, заглядывая в её испуганное лицо: — Время лилий? — это был какой-то новый шифр? Язык столичной знати, который я до сих пор презирал? — Дай мне посмотреть. Если ты ранена, я вырежу сердце любому лекарю, который...

— Не вздумай! — Элли затрепетала в моих руках, её ладошки судорожно вцепились в мой воротник. — Это не рана, это...

Она выглядела такой беззащитной, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить что-то очень личное парню, который вырос среди рабов и никогда в жизни не знал ни материнской ласки, ни женского тепла. Поняв, что я не отстану, моя госпожа потянула меня за шею вниз. Её дыхание обожгло моё ухо, когда она быстро, сбивчиво, запинаясь от стыда, прошептала мне то, о чём в приличном обществе говорить не принято. А затем, точно испуганная птица, прячущая голову под крыло, она резко отвернулась, утыкаясь пылающим лицом в пурпурные складки моего регентского плаща.

Мои ресницы удивлённо дрогнули. Пару секунд я просто сидел неподвижно, переваривая услышанное.

А затем из моей груди вырвался низкий, бархатистый смех. Картинка наконец сложилась. Годы назад, когда я ещё влачил жалкое существование на самом дне Обители Желаний, я краем уха слышал от тамошних продажных девиц брезгливые жалобы на «ежемесячную алую воду», из-за которой им запрещалось принимать гостей и выходить к клиентам. Тогда я не придал этому значения — грязь трущоб меня не касалась. Но теперь, когда об этом с таким священным трепетом и стыдом говорила моя чистая, безупречная Элли... это казалось мне чем-то невероятным. Живым. Настоящим.

Почувствовав мою издёвку, она обиженно стукнула меня маленьким кулачком прямо в грудь: — Что тут смешного? Мне вообще-то было очень паршиво вчера!

Мой смех оборвался в то же мгновение. Ей было плохо? Моей богине, моему единственному смыслу в этом проклятом мире было больно, а я не знал?

Чувство вины остро полоснуло по сердцу. Я послушно затих и подался вперёд, ведя носом по её нежной щеке, спускаясь к беззащитной линии шеи, жадно и благоговейно вдыхая её родной аромат — запах цветущего жасмина и тепла. От этого движения её тело сладко дрогнуло, а в глазах мелькнула тень боли. Она попыталась оттолкнуть мою голову, лишая меня своего тепла, но моё тёмное, собственническое безумие вспыхнуло вновь: я не позволю ей отвернуться от меня. Никогда.

Одним текущим, плавным движением я перехватил оба её тонких запястья и мягко, но непреклонно прижал их к деревянной поверхности стола, нависая сверху.

Я смотрел на неё сверху вниз — как истинный хищник на свою самую дорогую добычу, но в моих глазах, помимо безумия, горело абсолютное, рабское преклонение.

— В таком случае... — мой голос сделался тихим, опасно вибрирующим от едва сдерживаемой страсти, — сегодня я буду целовать только эти сладкие губы, моя госпожа.

Я знал, что мои слова вопиюще дерзки. Знал, что нарушаю все законы морали, о которых мне твердили в её благородном доме. Но мне было плевать на законы. Мне было важно лишь то, что принадлежало мне.

Я отпустил её руки, и моя ладонь, привыкшая держать лишь рукоять меча и душить врагов, осторожно опустилась на её поджатый живот. С величайшей, почти благоговейной осторожностью я начал медленно, согревающе массировать ноющую ткань через слои дорогого шёлка, делясь с ней всем своим теплом. Если бы я мог забрать её боль себе — я бы вырвал собственную душу не задумываясь. Но пока я мог лишь согревать её, оставаясь её верным, хоть и безумным псом.

* * *

Генерал Дамиан Валериус

В девять вечера столичные улицы Остерхольда окончательно затихли, а ночная прохлада сделалась глубокой и прозрачной, точно колодезная вода.

После того как гвардеец Клеон вернулся в резиденцию и доложил о случившемся в поместье Гире, у меня пропал любой аппетит. Кусок в горло не лез. Я уже долго стоял на каменном крыльце нашего дома, выпрямившись во весь рост и невидящим взором всматриваясь в темноту переулка. Слуги и домашние пытались уговорить меня войти, напоминая о ледяном ночном ветре, но я лишь отмахивался.

Я ждал. Прошёл целый час, прежде чем из ночной мглы, глухо стуча копытами по мостовой, медленно вынырнул странный, пугающе роскошный экипаж, на чьих дверцах красовался герб правящей династии Рейнов.

Карета остановилась прямо напротив наших ворот. Спустя мгновение томительного ожидания слуга в глухой ливрее беззвучно откинул тяжёлую шёлковую занавесь, и моему взору открылась картина, от которой сердце сжалось в тиски: внутри, на бархатных подушках, сидел Безумный Регент, а на его груди, безмятежно и крепко свернувшись, спала моя Элли.

Жёлтый свет зажжённого внутри фонаря мягко очерчивал безупречный, хищный профиль Каллума Рейна. Подперев голову одной рукой, второй он властно и в то же время невероятно бережно обнимал Элару. Заметив моё присутствие, он собственническим жестом поправил лисий мех, укутывавший её покрасневшее от сна лицо, и лишь после этого соизволил поднять взгляд на меня.

Я шагнул вперёд и низко поклонился, сложив руки в приветствии, как того требовал этикет Остерии. Но внутри меня всё клокотало от ярости и отцовского страха.

— Я намерен забрать мою невесту в свой дворец, — его низкий, вкрадчивый голос прозвучал в ночной тишине подобно шелесту выползающей змеи. — У генерала Валериуса ведь нет возражений?

Это должно было прозвучать как вопрос, но в его интонации не было ни капли сомнения или просьбы. Это был приказ. Леденящий душу ультиматум.

Я с трудом подавил глухой рык. Я слишком хорошо понимал, что делал этот безумец. Сначала он открыто взял Элли под защиту перед лицом всей столичной знати в поместье Гире, а теперь лично явился к моему порогу. Он не просто заявлял свои права на мою дочь — он ломал меня. Он силой заставлял весь род Валериусов склонить голову и принять решение, от которого не будет возврата.

— Элли ещё совсем юная, Ваше Высочество... Ей едва исполнилось девятнадцать, — я попытался воззвать к остаткам его разума, но мой голос прозвучал глухо.

— Генерал Дамиан, я приехал сюда не за вашим мнением, — Каллум бесцеремонно прервал меня, и в его тёмных глазах на миг вспыхнуло то самое опасное, безумное пламя, о котором шептались в кулуарах Алой Канцелярии. — По своей природе я глубоко хладнокровен. Поместье Валериусов для меня — не более чем пустая скорлупа, в которой я когда-то временно обитал. Никто не испытывает благодарности к старой коже, которую сбросил. У меня есть тысяча способов добиться своего и жениться на Элли, но только потому, что вы являетесь её отцом, я всё ещё проявляю к вам каплю терпения.

Я смотрел на свою маленькую девочку, которая так доверчиво спала на груди у этого чудовища, ничего не ведая об идущей над её головой войне, и чувствовал, как седеют мои волосы.

— Элли была взращена на моих ладонях, Ваше Высочество, — выдавил я, и каждая фраза давалась мне с трудом. — Ваш путь усеян шипами и морем пролитой крови. Я боюсь... боюсь, что эта ноша укоротит жизнь моей дочери.

Каллум Рейн вдруг улыбнулся — тонко, жутко, с каким-то фанатичным, пугающим величием: — Генерал может спать спокойно. Моя собственная жизнь оборвётся полностью задолго до того, как придёт её черёд. На этот счёт у вас не должно быть сомнений.

Он смерил меня ледяным взглядом и небрежно постучал длинными пальцами по обшивке: — В ближайшие два дня вам с леди Серафиной стоит обсудить, какой день следующего месяца окажется наиболее подходящим для нашей свадьбы.

С этими словами занавеска с шорохом опустилась, отрезая мою дочь от меня. Возница взмахнул кнутом, и роскошный экипаж тронулся с места, увозя моё сокровище в темноту.

Мои желваки заходили ходуном. Рука сама потянулась к висевшим у крыльца поводьям моего Алого Вихря — я не мог, просто не имел права отпустить её вот так, без боя!

— Муж мой, — негромкий, дрожащий голос Серафины заставил меня замереть.

Моя жена уже давно стояла в тени дверного проёма. В её глазах, полных затаённых слёз, читалось всё: и горькое понимание нашей слабости перед лицом Регента, и немая мольба не совершать глупостей, которые погубят весь наш род. Нам не победить его силой.

Моя рука, судорожно сжимавшая кожаный повод, медленно опустилась. Бессилие воина — самая страшная пытка.

— Отец, я поеду и поговорю с Принцем-регентом, — Юлиан стремительно вышел из-за спины матери и мягко, но решительно забрал поводья из моих ослабевших пальцев. В его молодых глазах горела упрямая, яростная решимость. — Отныне я тоже буду защищать Элли. Чего бы мне это ни стоило.

Я тяжело выдохнул, выпуская изо рта облачко едкого морозного пара, и отступил, позволяя сыну вскочить в седло.

В тишине спящего Остерхольда раздался резкий, торопливый стук копыт — Юлиан пустил коня вскачь, догоняя удаляющуюся королевскую карету. Я провожал его взглядом, моля богов лишь об одном: чтобы это тёмное безумие, окутавшее мою дочь, не поглотило всю нашу семью без остатка.

* * *

Каллум Рейн

В моей карете Элли беспокойно заворочалась во сне, потревоженная грубым, настойчивым перестуком копыт снаружи. Я мгновенно среагировал — её благополучие и покой были единственным законом в этой тесной, окутанной ароматом благовоний темноте. Одной рукой я бережно, но властно прижал её к своей груди, укрывая от внешнего мира, а ладонью второй накрыл её маленькое ухо, отсекая любые лишние звуки. Свободными пальцами я принялся размеренно, ритмично поглаживать её по спине через пушистый лисий мех, убаюкивая, возвращая в безопасное забытье.

Только когда дыхание Элли снова стало ровным и глубоким, я позволил себе поднять глаза. Вся моя нежность испарилась, уступив место леденящему равнодушию. Сквозь полупрозрачный шёлк занавески я устремил свой взгляд на застывшего снаружи всадника. На Юлиана.

Этот мальчишка, несомненно, видел сквозь тонкую ткань мою ладонь, продолжавшую усыпляющие поглаживания на спине его сестры. Он не посмел кричать. Сложив руки в глубоком, почтительном приветствии, Юлиан заговорил надтреснутым, приглушённым шёпотом: — У меня есть лишь пара слов, Ваше Высочество. Я скажу их и уйду.

Мой разум, привыкший просчитывать чужие ходы на три шага вперёд, холодно фиксировал его позу и интонации. Он тщательно, до боли осторожно подбирал каждое слово.

— Когда прежний кронпринц пытался силой прорваться во дворец, — тихо произнёс Юлиан, — я закрыл на это глаза. Я взял под контроль мятежников за стенами Зала Солнечного Трона, выиграв для Вашего Высочества драгоценное время, чтобы вы могли без помех вырезать всех диссидентов. Но я сделал это не потому, что поддерживал вас. Единственная причина заключалась в том, что одна глупая, отчаянная девчонка устроила мне настоящую сцену. Она умоляла своего брата... умоляла сделать всё возможное, чтобы помочь Седьмому Принцу.

В моей груди, там, где под ребрами всегда царила ледяная, мертвая пустота, что-то болезненно и резко перевернулось. Словно сквозь вечную тьму пробилась шальная, обжигающая искра.

Она... просила за меня? Тогда?

Мой изощрённый, острый ум мгновенно перебрал сотни воспоминаний, выстраивая их в логическую цепочку. Значит, её заступничество началось задолго до того, как я вернул себе титул и власть. Эта хрупкая, чистая душа плела свои маленькие заговоры, чтобы спасти монстра, сидевшего на цепи в её псарне. От этой мысли в груди разлилось странное, щемящее и опасное тепло, граничащее с безумием.

Юлиан бросил короткий взгляд на карету, а затем шумно выдохнул и спешился. Этот гордый молодой генерал, всегда державшийся по-королевски прямо в своих белоснежных одеждах, вдруг опустился на одно колено прямо в дорожную грязь перед моей каретой. Он искренне, с глухим стуком соединил кулак и ладонь в непоколебимой клятве воина: — Какими бы ни были ваши истинные амбиции, Ваше Высочество... прошу вас... сделайте всё, чтобы защитить Элли.

Я молчал, слушая, как его конь нетерпеливо бьёт копытом землю. Этот мальчишка проскакал половину Остерхольда посреди ночи только ради этих слов. Только ради того, чтобы напомнить мне, насколько ценно сокровище, которое я держу в руках. Будто я сам этого не знал. Будто я мог позволить хоть одной пылинке упасть на её священную голову.

Когда стук копыт Юлиана наконец затих вдали, карета всё ещё стояла неподвижно.

Воцарилась звенящая тишина. Вокруг не было ни души. Мои слуги и кучер снаружи замерли, едва смея дышать — без моего прямого приказа никто в этой Империи не посмел бы сдвинуть экипаж ни на дюйм.

Я сидел в полумраке, баюкая спящую Элли, и мои пальцы медленно, почти благоговейно перебирали её шёлковые тёмные волосы. Весь мир за пределами этой кареты — с его тронами, заговорами, Алой Канцелярией и реками крови — казался мне сейчас ничтожной, бессмысленной бутафорией. Если бы эта Империя вздумала причинить ей вред, я бы сжёг Остерию дотла, не задумываясь. Но пока она спала на моей груди, доверчиво вплетая свои пальцы в мои одежды, моё чудовищное, собственническое безумие находило свой пугающий, абсолютный покой.

* * *

Тот мрачный сон, который Элли так трепетно пересказала мне, ленивой рябью прошёлся по моему сознанию и мгновенно растаял в темноте экипажа. Глупости. Её жизнь оборвётся раньше моей? Не бывать этому. Пока я обладаю абсолютной властью, пока в моих руках сосредоточены все клинки Алой Канцелярии, ни одна живая душа во всей Империи не посмеет даже взглянуть в сторону Элары Валериус.

Я мягко, почти незаметно улыбнулся в темноту, бережно поглаживая её плечо. Её зловещее пророчество было для меня не более чем нелепым, жалким ночным кошмаром, который я развею по ветру при первой же необходимости.

Элли беспокойно зашевелилась в моих объятиях и медленно, неохотно начала приходить в себя после глубокого сна. Стоило её длинным ресницам дрогнуть, как она натолкнулась на мой неотрывный взгляд. Я не мог оторвать от неё глаз — сонная, беззащитная, полностью находящаяся в моей власти, она была моим персональным божеством.

Она растерянно моргнула, утыкаясь носом в мой воротник, и спросила совсем тихо, хриплым ото сна голосом: — Куда мы едем?

— В мой дворец, — я едва заметно повёл пальцами, давая знак кучеру, и карета плавно поехала дальше, разрезая колкий полумрак столичных улиц.

— Зачем во дворец? — Элли попыталась сесть прямо, из-за чего пушистый лисий мех соблазнительно соскользнул с её округлого плеча. В уголках её глаз всё ещё таилась сладкая сонная нега, а в голосе промелькнула упрямая тревога: — Отец и матушка будут с ума сходить от беспокойства.

— Не будут, — отрезал я. Генерал Валериус теперь прекрасно знает своё место и цену моему терпению.

В мягком янтарном сиянии закрытого фонаря мой собственный голос показался мне непривычно интимным, почти бархатным. Я придвинулся ближе, заставляя её вжаться в подушки, и выдохнул в самые губы: — Я везу тебя, чтобы показать твою личную печать.

— Печать?

Она удивлённо округлила глаза.

* * *

Маркус Август

Глубокой ночью Обитель Желаний засасывала в себя, точно столичная клоака. Пока дворец на другом конце Остерхольда погружался в сытую, обманчивую тишину, здесь, в самом грязном и порочном сердце города, жизнь продолжала бить ключом. Сквозь плотно пригнанные, тяжёлые ставни борделей прорывались удушливые, приторные звуки флейт, пьяный хохот и шуршание дешёвых шёлковых подолов. Этот шум безупречно маскировал мои шаги.

Привычным, скользящим движением я поднялся на второй ярус одной из неприметных, закрытых для случайных прохожих таверн. Быстро оглядевшись и убедившись, что на лестнице нет чужих ушей, я подошёл к дубовой двери и коротко постучал ровно шесть раз, чётко выдерживая наш особый ритм. Едва створка бесшумно приоткрылась, я тенью скользнул внутрь душной комнаты, пахнущей дегтярным дымом и сыростью.

— Повелитель, — я мгновенно согнулся в глубоком, почтительном поклоне перед высокой резной ширмой.

За шёлковой натяжкой угадывался знакомый, неподвижный силуэт. Напряжение внутри меня звенело, как натянутая тетива, когда я заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Принц-регент отдал приказ заживо похоронить чиновника Ведомства Инженерии вместе со старой умершей леди Гире. Тот человек... мёртв.

Я затылком чувствовал, как эта весть осела в комнате. За ширмой послышался едва уловимый стук — Повелитель медленно отложил в сторону деревянный резной нож и незаконченную глиняную фигурку, которую держал в руках. Из его груди вырвался глубокий, исполненный горькой, свинцовой досады вздох.

— Каллум Рейн снова спутал нам все карты своим чудовищным, кровавым самодурством. Богатства рода Гире и земли Танмарка должны были принадлежать нам, — негромкий голос Повелителя заставил меня мысленно подобраться. — Нам нужно прибрать их к рукам во что бы то ни стало.

Тень за ширмой шевельнулась. Я заворожённо наблюдал, как силуэт плавно наклонился, неторопливо плеснув из кубка вино прямо на доски пола. Это был скупой поминальный обряд по нашему покойному союзнику, которого так безжалостно уничтожило безумие Принца-регента.

— Для завершениятого дела потребуется колоссальное количество золота, Маркус, — добавил он.

— Я найду способ достать монеты, — твёрдо пообещал я, готовый пойти на любой риск ради осуществления нашей цели.

Но едва последнее слово сорвалось с моих губ, как мой слух, обострённый годами тайной работы, уловил за дверью едва различимый, призрачный шорох. Чужое дыхание.

— Кто там?!

Тело сработало быстрее мысли. Смертоносное лезвие кинжала само прыгнуло в мою правую ладонь, хищно блеснув в тусклом свете свечи. Одним рывком я рванул дверь на себя и выбросил руку вперёд для смертельного удара.

Острая сталь замерла всего в нескольких сантиметрах от чужого горла. Мой взгляд сфокусировался на лице лазутчика, и у меня внутри всё похолодело. Я потрясённо нахмурился, чувствуя, как пальцы едва заметно дрогнули, и процедил сквозь зубы: — Что ты здесь забыл?

— Это я должен спросить тебя, брат, — голос Адриана прозвучал глухо. С прижатым к кадыку клинком его адамово яблоко судорожно дернулось, он с трудом сглотнул слюну, но его упрямый, чистый взгляд не дрогнул. Этот дурак выследил меня.

Я судорожно оглянулся назад, в глубь комнаты. На круглом столе всё ещё сиротливо покоились разбросанные глиняные игрушки. Но сама комната была пуста. За ширмой никого не осталось — Повелитель исчез без единого звука, словно его там никогда и не было.