Юлиан Валериус

Сумерки медленно пожирали остатки дневного света, окрашивая небо над Остерхольдом в зловещие багрово-синие тона. За верхушки старых деревьев зацепился бледный, холодный диск луны, словно безразличный свидетель грядущей катастрофы.

Тяжёлая дубовая дверь отцовского кабинета была плотно заперта уже больше получаса. По ту сторону этой стены сейчас решалась судьба всего нашего рода.

Я перевёл взгляд на младшую сестру. Она места себе не находила от удушающей тревоги. Рядом с её подрагивающей рукой остывала чаша с травяным настоем, к которому она даже не прикоснулась. Элли полностью погрузилась в свои мысли, позабыв про молотый жгучий перец, который обычно сыпала горстями, чтобы взбодриться и прояснить разум.

— Ты так сильно за него переживаешь? — тихо спросил я, всматриваясь в её бледное, напряжённое лицо.

Да, она безумно боялась. И я прекрасно понимал её страх. Предугадать мысли нашего отца было невозможно. Для великих домов Остерии выбор стороны в престолонаследии — это не просто придворная интрига. Это смертельная игра, слепая и безжалостная ставка, где на кон бросается абсолютно всё, до последнего вздоха и до последнего выжившего в роду.

— Отец... он ведь не причинит ему вреда? Не станет давить на него? — с затаённой надеждой спросила Элара.

— Если он действительно тот самый Седьмой принц, и его происхождение подтвердится, то бояться стоит вовсе не за него. Это отцу придётся несладко под натиском его истинной природы, — ответил я со всей суровостью, на которую был способен.

Сидевшая подле нас Валерия горько и обречённо усмехнулась. Она потянулась вперёд и ощутимо ущипнула Элли за мягкую щёку: — Если бы Юлиан сегодня не открыл мне глаза, я бы вовек не узнала, что наша маленькая, послушная Элли прячет в поместье! Надо же, какая самостоятельная выросла, вершит судьбы империи прямо под нашим носом!

Моё лицо оставалось предельно серьёзным, несмотря на попытку сестры разрядить обстановку. Тайком наблюдая за этим загадочным юношей в последние недели, я пришёл к пугающему выводу: Седьмой принц — гениальный кукловод, способный годами притворяться ничтожеством, смиренно выжидая в тени. Грань между блистательным тактиком и безумным чудовищем, играющим человеческими сердцами ради забавы, в нём была истончена до предела.

Я был почти уверен: если бы Каллум сам намеренно не оставил за собой следы, чтобы заманить нас в ловушку, ищейки дома Валериусов никогда бы не вышли на его след. Раньше я не мог взять в толк, зачем этому изгнаннику так рисковать, раскрывая свою личность перед нашей семьёй, какую цель он преследовал. Теперь пазл наконец сложился в кровавую картину. Он просто приставил к нашему горлу невидимый клинок, вынуждая род Валериусов сделать окончательный выбор.

И этот выбор давался нам слишком тяжело. Отец колебался долгие часы, прежде чем решился запереться один на один с этим проклятым королевским отпрыском, у которого отняли всё.

Я сделал шаг ближе к младшей сестре и спросил: — Сегодня Император тайно оставил отца после совета ради личной аудиенции. Элли, ты хоть понимаешь, о чём шла речь в Зале Солнечного Трона?

Сестра лишь безмолвно покачала головой. Мы с отцом слишком долго и ревностно оберегали её от удушающей придворной грязи и интриг, стараясь не осквернять её душу тайнами престола.

— Повелитель вызвал к себе не только отца, — жёстко произнёс я, чувствуя, как внутри закипает глухой гнев. — Там присутствовали верховный канцлер Август и глава евнухов Северус. Цель Императора ясна как день — он намерен расколоть и растащить по кускам военную власть нашего рода. Он хочет создать шаткое трёхстороннее равновесие между гражданскими чиновниками, дворцовыми кастратами и нашими генералами, чтобы мы рвали друг другу глотки и следили друг за другом. Монарх обуян паранойей, он начал открыто подавлять дом Валериусов. И ты, Элли, должна понимать единственную причину, по которой он перешёл к столь радикальным действиям.

Наша умница Элли, конечно же, мгновенно всё поняла. До Императора дошли смутные слухи о тайных связях в нашем доме, и эта аудиенция была завуалированным предупреждением: законный повелитель всё ещё сидит на троне, и горе тому, кто посмеет оступиться и встать не на ту сторону.

Сестра крепко сжала пальцы в кулаки, её глаза лихорадочно, обречённо блеснули, когда она подняла на меня взор: — Раз уж зерно подозрения посеяно в его разуме, эта трещина никогда не затянется. У нашего дома больше нет пути назад. У нас не осталось иного выхода, кроме как идти до конца.

— Всё не так просто, Элли, — я прервал её, качнув головой.

Я бесшумно скользнул к дверям, приоткрыл их, чтобы убедиться, что шпионы Северуса не притаились в тенях коридора, а затем запер тяжёлый засов до упора. Повернувшись к сестре, я до боли понизил голос: — Даже если Седьмой принц действительно стоит того, чтобы мы пролили за него свою кровь и отдали жизни... Его истинное имя никогда, слышишь, никогда не должно быть официально подтверждено здесь, в резиденции Валериусов. И он ни в коем случае не должен сделать свой первый шаг к имперскому двору прямо из наших ворот.

* * *

Элара Валериус

Я всё поняла. До боли стиснув пальцы в кулаки, я тихо произнесла: — Потому что, если это случится, Император обвинит наш род в измене и создании тайных союзов ради личной выгоды. С той самой секунды, как Каллум вернётся во дворец под нашим знаменем, на него обрушится вся мощь монаршей паранойи. Его просто уничтожат, лишив малейшего шанса когда-либо подняться с колен.

— Именно, — Юлиан кивнул, его голос звучал глухо и мрачно. — Сейчас наш единственный план — наступать, отступая.

В этот момент тяжёлая дубовая дверь кабинета со скрипом приоткрылась. Я мгновенно вскочила со своего места, рванула на себя створки дверей парадной залы и бросилась им навстречу. Зала была залита ярким светом. Из темноты коридора один за другим вышли Каллум Рейн и мой отец.

— Отец, — я бросилась сначала к нему, считывая каждую морщинку тревоги на его лице, а затем упрямо перевела взгляд на Каллума.

Каллум всё ещё сохранял своё абсолютное, леденящее спокойствие. На его губах играла та же едва заметная, безмятежная усмешка, с которой он переступал порог отцовского кабинета полчаса назад. В его безумии не было страха. Чего нельзя было сказать об отце — его лицо казалось высеченным из камня, суровым и постаревшим.

Отец тяжело вздохнул и, смягчив свой грозный голос, ласково произнёс: — Моя дорогая девочка, иди сначала к матушке, раздели с ней ужин.

Я послушно кивнула, но перед уходом ещё раз бросила долгий, отчаянный взгляд на Каллума. Тихо пробормотав: «Хорошо», я сделала вид, что покорно направляюсь в боковую галерею.

Отец сухо и сдержанно кивнул Каллуму на прощание, после чего повернулся к моим старшим брату и сестре. Его голос так и веял могильным холодом: — Вы двое — за мной. Живо.

Дверь кабинета снова захлопнулась с глухим стуком.

Я видела, как Каллум на мгновение задержал взгляд на редких, тусклых звёздах, едва пробивающихся сквозь тучи, криво усмехнулся, закинул руки за спину и неторопливо спустился по каменным ступеням.

Конечно, я не пошла на ужин. Словно тень, я проскользнула через центральный внутренний двор и спряталась за высокими искусственными скалами у круглых лунных ворот, дожидаясь его.

Стоило Каллуму поравняться с моим укрытием, как он, даже не повернув головы, резко выставил руку назад. Его тонкие, стальные пальцы мёртвой хваткой вцепились в моё запястье и одним властным рывком выдернули меня из густой тени камней прямо под холодный свет луны.

— Если бы моя госпожа затаилась здесь с целью покушения, она бы уже была мертва, — Каллум лениво, почти интимно поймал пальцами мочку моего уха и слегка сжал её. Этот невыносимый безумец умудрялся издеваться надо мной даже сейчас, когда мир вокруг нас рушился.

— Тьфу на тебя, какие глупости! Кто вообще собирался тебя убивать? — я сердито оттолкнула его ладонь, поспешно оправляя воротник своего платья, который он успел смять своим резким движением. Понизив голос, я спросила: — О чём вы говорили с отцом? Что он тебе сказал?

Глаза Каллума вмиг потемнели, превратившись в бездонные колодцы, полные клубящегося, непроницаемого чёрного тумана — пугающего и завораживающего одновременно. Он пристально вгляделся в моё лицо: — А чего надеется услышать моя госпожа?

Я упрямо встретила его тяжёлый взор: — Каким бы страшным и обречённым ни было наше будущее, я всем сердцем желаю, чтобы вы с отцом действовали заодно. Чтобы ваши сердца бились в унисон, а путь к цели был безопасным и гладким.

Каллум вдруг тихо рассмеялся. Чёрный туман в его глазах мгновенно рассеялся, словно утренняя дымка над горными вершинами Остерии. Он подался ко мне ближе.

— Моя госпожа когда-то пообещала, что в день, когда я покину это поместье, я смогу забрать с собой любую вещь, какую пожелаю. Это обещание всё ещё в силе?

Я никогда не отказывалась от своих слов, но от его вопроса внутри меня всё болезненно сжалось. Я кивнула, силясь скрыть дрожь в голосе: — К чему ты вдруг вспомнил об этом?

В моей душе завязался тугой, мучительный узел. С одной стороны, я отчаянно желала, чтобы он поскорее вернул себе законный трон и сокрушил врагов, но с другой... глухая, эгоистичная паника тисками сжимала грудь при мысли, что он может навсегда уйти уже завтра, оставив меня одну в этом пустом холодном мире.

Каллум ничего не ответил. Он лишь медленно поднял руку, ловя и наматывая на палец прядь моих волос, которую растрепал ночной ветер. Его голос прозвучал пугающе значительно, с затаённым шёпотом пророчества: — Главное, чтобы моя госпожа помнила эти слова. Этого вполне достаточно.

* * *

Юлиан Валериус

Стоило тяжёлой дубовой двери закрыться за Элли, как мы с Валерией безмолвно переступили порог отцовского кабинета. Засов со зловещим стуком встал на своё место, отрезая нас от остального мира и запирая внутри этой удушающей, гнетущей тишины.

Отец шёл к своему креслу так, словно на его плечи внезапно рухнул весь небесный свод. Наш великий генерал, гроза врагов и нерушимый щит Империи Остерия, бессильно опустился на сиденье. Его руки, привыкшие держать тяжёлый боевой клинок, заметно дрожали.

— У него действительно есть подлинная королевская реликвия, которую невозможно подделать, — тяжело, мертвенно уронил отец, устало закрывая глаза руками. — Он ещё так молод... безумно молод. Но уже держит весь ход переговоров в своей ладони, намертво зажав нас в тиски. Каждое его слово, каждый шаг назад или вперёд просчитаны с ювелирной, смертоносной точностью. Наша Элли была права. Этот юноша — далеко не обычный человек.

Холод пробежал по моему позвоночнику. Каллум Рейн оказался куда глубже, опаснее и могущественнее, чем мы все могли себе вообразить в самых жутких кошмарах. Под маской покорного раба скрывался истинный принц, готовый поглотить всю нашу империю.

Я шагнул ближе к столу, всматриваясь в суровое, внезапно постаревшее лицо отца, и спросил, отчаянно пытаясь сдержать внутреннюю дрожь:

— О каких условиях договорился с тобой Седьмой принц, отец? Какую цену он заставит нас заплатить за этот союз?

Вспоминая детали их недавней беседы за закрытыми дверями, отец помрачнел ещё сильнее. Густая, непроницаемая тень надвигающегося рока окончательно легла на его лицо, и в этой звенящей тишине мне показалось, будто я слышу, как беззвучно рушатся стены нашего великого дома.

* * *

Октавиан Рейн, Император Остерии

Летние грозы всегда обрушиваются на Остерхольд неожиданно, приходя без малейшего предупреждения. Небо за окном мгновенно налилось свинцовой тьмой, а в моих покоях воцарилась удушливая, давящая тишина.

Я раздражённо развернул принесённый свиток, пробежал глазами по строчкам, нахмурился и швырнул его на мраморный пол. Взял следующий — и моё лицо исказила гримаса гнева. Ведомство Церемоний, Палата Цензоров... Все они как один заполонили мой стол прошениями. Проклятые лицемеры умоляли меня проверить слухи о том, что Седьмой принц выжил. Они заклинали меня поскорее подтвердить его личность, «вернуть во дворец эту потерянную жемчужину крови Рейн» и продолжить императорский род.

Я оттолкнул ворох донесений в сторону и устало прижал пальцы к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль.

Жемчужина... Какая глупость.

Госпожа Алаира и впрямь когда-то была редчайшей, сводящей с ума красавицей. Это правда, что ради неё я пошёл на преступление и захватил её, не считаясь с ценой. Но столь же чистой правдой было и то, что со временем я смертельно устал от её вечного холода, надменности и упрямства. Когда первая, обжигающая страсть утихла, былая любовь превратилась в уродливое клеймо, а существование её выродка стало огромным, несмываемым пятном на моей репутации просвещённого и праведного монарха.

Втайне я страстно желал, чтобы Алаира и этот дефективный седьмой сынок просто сгинули. Стерлись из бытия. Вместе с ними исчез бы и мой главный кошмар — память о том, как я совершил братоубийство и силой забрал себе чужую жену...

— Довольно, — оборвал я собственный шёпот. К чему ворошить этот тлен? Что сделано, то сделано.

Глава евнухов Северус, мой верный дворцовый пёс, мгновенно уловил перемену в моём настроении. Он бесшумно выступил из тёмных складок тяжёлых портьер за моим высоким резным троном. Склонившись в глубоком, почтительном поклоне, Северус замер по правую руку от меня, словно преданная гончая. Он долго выжидал, пока уляжется моё глухое раздражение, и лишь когда гроза за окном на миг затихла, осмелился подать свой вкрадчивый, похожий на шипение змеи шёпот:

— Ваше Величество, если вы проигнорируете эти свитки, слухи лишь сильнее захлестнут столицу. Скромному слуге кажется, что лучше возглавить это безумие. Если согласитесь вернуть его, вы явите миру своё величайшее милосердие, отцовскую любовь и великодушие... К тому же генерал Дамиан Валериус уже направил в канцелярию официальный отказ от верховного командования, покорно передавая свои легионы под личный контроль Короны. Да и подготовка к назначенному вами имперскому браку уже идёт полным ходом. Всё, что так долго лишало Ваше Величество сна, разрешилось в вашу пользу. Вы можете спать спокойно.

Я прикрыл глаза, обдумывая его слова. Гром за окном грохотал всё яростнее.

— Вернуть мальчишку в Остерхольд — невелика беда, — медленно произнёс я. — Пусть этот волчонок сидит на цепи под моим бдительным взором, чем рыщет на свободе и скалит зубы.

Я резко распахнул глаза: — Но прав на престол у этого щенка нет и никогда не будет. Быть слишком умным для него — опасный порок. Мы вырвем ему когти, выбьем зубы и заставим вести себя так, как подобает покорной комнатной собаке.

* * *

Каллум Рейн

В дождливый день в борделе было непривычно безлюдно. Лишь далёкие, унылые аккорды лютни, доносившиеся откуда-то снизу, немного разбавляли серую, удушающую изнанку непогоды Остерхольда.

В полумраке верхней чайной комнаты Ирэ почтительно склонил предо мной голову.

— Ваше Высочество, всё подготовлено в лучшем виде. Ловушка расставлена, мы лишь ждём попутного ветра.

— Попутного ветра? — я прислонился к резному оконному косяку, лениво вращая между пальцами короткое стальное лезвие. — Когда затягивать рыболовную сеть — решаю я сам, а не какой-то там ветер.

— Ваш ничтожный слуга оговорился, мой принц! — Ирэ, тяжело отдуваясь под весом массивного двуручного меча на спине, поспешно опустился на одно колено, моля о прощении за свою дерзость.

Я знал Императора Октавиана Рейна слишком хорошо. Его старый, гнилой грех... Братоубийство и осквернение постели брата — его самая болезненная, уязвимая рана. Этот увядающий тиран до безумия дорожит своим призрачным образом праведного, любящего и безупречного монарха. Он расшибётся в лепёшку, но заставит эту грязь замолчать, лишь бы никто в империи не усомнился в его мнимом величии.

Я издал короткий, холодный смешок и перевёл взгляд на верного гвардейца: — Что со служанкой из поместья барона Торна?

— Как вы и приказали, Ваше Высочество, она надёжно заперта в здешнем дровяном сарае, — отрапортовал Ирэ.

— Прекрасно.

Я повернулся к серебряной чаше, тихо стоявшей на дубовом столе. В её бледно-коричневой воде дрожали отражения моих собственных глаз — холодных, пустых, точно застывшее зимнее озеро. На самом дне чаши покоился пятнадцати сантиметровый брусок чистейшего белого кахолонга. Двое суток, проведённых в алхимических отварах, размягчили его пористую, фарфоровую плоть, сделав камень жаждущим и готовым принять любой колер.

Я вынул безупречный минерал, бережно обтёр его хлопковой тканью. А затем, под ошеломлённым, застывшим взглядом Ирэ, резко крутанул лезвие, безжалостно полоснув себя по пальцу.

Сначала проступила тонкая алая нить, но уже через мгновение тяжёлые, багровые капли крови хлынули наружу, сливаясь в сплошной горячий ручей. Полуприкрыв глаза, я лениво занёс руку над камнем. Моя тёплая, живая кровь глухо закапала на мертвенно-белую поверхность. Кахолонг жадно, точно живой, принялся пить её, глубоко впитывая каждую каплю, пока его матовая толща не налилась призрачным, туманным и пленительным багровым сиянием. Изнутри белого камня проросли тончайшие кровавые вены.

Разве обычные, дешёвые шпильки, купленные на рынке, достойны моей Элары? Какая нелепость.

Мои губы тронула едва заметная улыбка.

Для моей госпожи — только лучшее. Даже если ради этого мне придётся обескровить самого себя.