Генерал Дамиан Валериус
Когда утреннее заседание совета подошло к концу, гражданские и военные чины вереницей потянулись прочь из главного зала. Тяжёлые шаги сотен людей гулко отдавались под мраморными сводами, но моё сердце точило глухое, леденящее предчувствие.
— Генерал, генерал Валериус, умоляю, задержитесь!
Ко мне, семеня и низко кланяясь, приблизился старый евнух. Его угодливая, скользкая улыбка не предвещала ничего хорошего.
— Его Величество передал устное повеление. Повелитель просит господина генерала пройти в Малые покои для личной беседы.
Я подавил секундное удивление, до боли стиснув зубы. Поправив парадный шлем, я развернулся и размашистым, твёрдым шагом направился к личным покоям Императора. Каждое приглашение к венценосному безумцу в последнее время напоминало прогулку по самому краю бездны.
После того как страж выкрикнул моё имя, я переступил порог залы и преклонил колено в глубоком поклоне. Лишь подняв голову, я обнаружил, что в покоях я не один. По левую сторону, вальяжно откинувшись в кресле, восседал сам Верховный канцлер Август. Старик опирался на гладкий набалдашник своей трости из фиолетового сандала и, заметив меня, едва заметно, высокомерно кивнул в знак приветствия.
А у самого стола, плавно растирая тушь для писем подле Императора, замер тот, чьё присутствие всегда пахло кровью и пытками — неуловимый глава дворцовых евнухов, Северус. Атмосфера в зальной комнате была удушающей, пропитанной невидимым ядом чужих интриг.
— Генерал Валериус, поднимитесь, — глубокий, рокочущий голос Императора заставил волоски на моей шее встать дыбом.
Повелитель жестом приказал слугам принести для меня стул, после чего произнёс с притворной, почти отеческой теплотой:
— Вы двое — главные столпы моей империи, её верный клинок и её мудрый разум. Вы трудились не покладая рук все эти годы, буквально сгорая на службе Остерии день и ночь.
Я сел, слегка отступив назад, прекрасно понимая: Император вызвал нас вовсе не ради пустой похвалы. В этом проклятом дворце каждое слово правителя, обращённое к подданным, подобно острому ножу, медленно скребущему по костям. За этой благосклонностью всегда прятался занесённый палаческий топор.
Я придал своему лицу выражение глубочайшего, смиренного почтения и ответил:
— Я бесконечно благодарен, что Ваше Величество не отвергает мою преданность. Есть хлеб государя и делить с ним его тревоги — священный долг этого слуги.
Император сокрушённо покачал головой, и на его изрезанном морщинами лице промелькнула тень фальшивой печали:
— Минувшей ночью мне явился тяжёлый сон. Мне привиделось, будто ты, мой верный Дамиан, беззвучно упрекаешь меня за непосильную ношу, возложенную на твои плечи. Снабжение столичной гвардии, укрепление оборонительных рубежей Остерхольда, да ещё и бесконечная помощь Алой Канцелярии в расследовании тайных заговоров... У тебя ведь совсем не остаётся времени на собственную семью. Проснувшись, я ощутил укол глубокого стыда.
Прежде чем я успел вставить хоть слово оправдания, Император издал долгий, мучительный вздох и продолжил свой смертоносный монолог:
— Мой генерал — редчайший военный гений, какого Империя Остерия не видела уже сотню лет. Если ты упадёшь замертво от этого изнурения, боюсь, весь мир проклянёт меня за жестокость к верным соратникам. Поэтому мы с канцлером Августом пришли к решению... Что, если наш министр по налогам и сборам Олден Граль и евнух Северус возьмут на себя часть твоих обязанностей, чтобы разделить эту неподъёмную ношу?
Услышав это, я резко вскинул голову. Кулаки под тяжёлыми рукавами до боли сжались, а ногти вонзились в ладони.
Разделить ношу? Какой изощрённый, подлый удар под дых!
Как мог я, старый военный волк, не понять истинный смысл этой высочайшей милости? Когда Император приставляет к боевому генералу трусливого чиновника-финансиста и зловещего дворцового кастрата под предлогом «помощи», это означает лишь одно — у меня отнимают власть. Меня лишают контроля над армией, окружая шпионами со всех сторон и связывая по рукам и ногам.
— Генералу Валериусу не стоит беспокоиться, — внезапно подал голос Северус, сузив свои змеиные, полные скрытой угрозы глаза. На его бледных губах заиграла едва заметная, хищная усмешка. — Пусть сейчас я всего лишь скромный слуга во дворце, но в юности я и сам прошёл через суровое пламя войны. Я кое-что смыслю в военных делах и тактике.
Услышав это высокомерное заявление о его армейском прошлом, я одарил евнуха леденящим, оценивающим взглядом. Его лицо действительно казалось мне смутно знакомым, хотя я никак не мог вспомнить, в рядах какого именно полка видел этого человека. Мужчина с боевым прошлым, добровольно или силой ставший дворцовым кастратом... Это могло означать лишь одно: когда-то он совершил чудовищное, позорное преступление и смыл свой грех ценой собственного мужества. Моё нутро воина содрогнулось от глубинного отвращения. Я искренне презирал подобных тварей.
Я ничего не ответил этому псу, вместо этого переведя тяжёлый взгляд на канцлера Августа. Не только потому, что наши семьи издавна связывали добрые узы, но и потому, что этот старик обладал колоссальным весом во дворце — его единственное слово могло в корне изменить ход событий. Однако канцлер лишь молча перебирал пальцами гладкий набалдашник своей сандаловой трости, храня абсолютное, ледяное спокойствие. Он предал меня. Или просто молча спасал собственную шкуру от монаршего гнева.
— Что ж, раз государственные дела улажены, пора позаботиться и о семейных узах моих верных министров, — Император тихо, торжествующе рассмеялся и медленно поднялся со своего трона. — Я наслышан, что Адриан Август, наследник нашего достопочтенного канцлера, вырос человеком благородным, скромным и добродетельным. А твоя младшая дочь, Элара Валериус, славится умом и редкой красотой. Я желаю скрепить этот союз священными узами брака, дабы намертво укрепить дружбу между вашими великими домами. Что скажете?
В этот миг земля ушла у меня из-под ног, а в ушах зашумела кровь. Вся мозаика этого страшного дня мгновенно сложилась в моей голове, являя жуткую картину.
Мой род Валериусов верой и правдой служил короне поколениями. Единственной причиной, способной заставить Императора действовать столь осторожно, коварно и безжалостно, было существование проклятого Седьмого принца. И этот принудительный брак, как и лишение меня единоличного командования — не милость. Это изощрённый капкан, замаскированный под благословение. Предупреждение о том, что петля на наших шеях уже затягивается, и один неверный шаг приведёт к немедленной казни всей моей семьи.
За высокими окнами дворца тяжёлые, свинцовые тучи окончательно затянули солнце, погружая Остерхольд во мрак и отбрасывая на холодные мраморные плиты зловещие, скользящие тени. Надвигалась буря, которая грозила похоронить нас всех.
Элара Валериус
В нашем доме всегда царили строгие, но на редкость тёплые и гармоничные обычаи. Несмотря на то что мой старший брат Юлиан уже обзавёлся собственной семьёй и отдельным крылом, он неизменно каждое утро приводил свою молодую супругу в главное поместье, чтобы разделить с нами утреннюю трапезу.
В час Утренней Зари я сидела за столом, задумчиво разглядывая пустующее место во главе стола.
— А где отец? — спросила я, подняв глаза на брата.
Юлиан, только что сменивший тренировочный доспех на лёгкую домашнюю одежду, как раз затягивал кожаные наручи на запястьях.
— После утреннего совета Император приказал отцу и канцлеру Августу остаться, — ответил он, нахмурившись. — Похоже, назревают какие-то важные государственные дела.
— Обоим? И гражданскому канцлеру, и верховному генералу?
— Да. Им обоим.
Услышав это, я погрузилась в тяжёлые думы. На границах Империи Остерия сейчас было спокойно, ни войн, ни стихийных бедствий не предвиделось. Какая же скрытая угроза могла заставить правителя одновременно призвать к себе и щит, и разум государства?
Как говорится, помыслы венценосцев — это тёмная, непредсказуемая бездна. Брат тоже явно тревожился. Наспех проглотив пару ложек мясного бульона, он поднялся, чтобы снова переодеться в парадный камзол и немедленно отбыть по делам. У него даже не осталось мыслей и времени, чтобы отведать нежные пирожные с багровой бобовой начинкой, которые его жена, Сесилия, приготовила сегодня своими руками.
Разглядывая нетронутое блюдо на столе, Сесилия не смогла скрыть промелькнувшую в её глазах горькую обиду. Я прекрасно понимала её: она только недавно переступила порог нашего дома и сейчас больше всего нуждалась в тепле, внимании и поддержке.
Я мягко улыбнулась и подсела ближе: — Сестра, твои пирожные пахнут так сладко и пленительно. Не откажешь ли ты мне в любезности и не научишь ли меня их готовить?
Лицо Сесилии тут же просветлело, и она кротко кивнула: — Разумеется, Элли. С радостью.
Рецепт этих пирожных в форме цветов персика требовал самых простых ингредиентов, но в него нужно было вложить всю душу. Начинку из багровых бобов, долго томлённую в сахарном сиропе, мы аккуратно завернули в податливое, белоснежное рисовое тесто, а затем с помощью деревянных форм придали им вид распускающихся бутонов. Сердцевину каждого цветка Сесилия украсила крупицами золотистого солёного желтка. Получилось изысканное, нежно-розовое лакомство.
Облив одно из них густым цветочным мёдом, я осторожно откусила кусочек. На мой вкус, вышло приторно, но невероятно ароматно — этот вкус буквально обволакивал нёбо, оставляя долгое, томительное послевкусие.
Сесилия достала шёлковый платок, бережно стирая следы муки со своих тонких пальцев, и заговорщически прищурилась: — В народе говорят: «Омыть руки, чтобы приготовить суп — удел любящей женщины». Наша дорогая Элли вдруг решила освоить кулинарное искусство... Неужели в твоём сердце наконец появился кто-то особенный?
Моё сердце, которое в обеих моих жизнях никогда не смело биться ради любви — сожжённое и надломленное ужасами прошлого, — вдруг болезненно и яростно пропустило удар. В груди разлился пугающий, обжигающий жар.
— Это для матушки, — поспешно солгала я, низко опуская голову и пряча вспыхнувший румянец.
Я принялась торопливо раскладывать тёплые персиковые пирожные по двум плетёным коробкам для еды: — И ещё одну порцию... я оставлю себе.
Сесилия лишь понимающе улыбнулась, не став допытываться до моей тайны.
Дорога из западного флигеля обратно в главное поместье пролегала через тенистый сад у горного пруда. Едва ступив на каменную дорожку, я замерла: на горбатом мостике, прямо посреди ковра из цветущих лотосов, стоял он.
Каллум Рейн.
Он лениво, меланхолично бросал в воду горсти корма для кои. В лучах яркого летнего солнца его идеальные пальцы казались выточенными из холодного, белого мрамора. В последнее время он почти не покидал стен поместья, и эта его покорность пугала меня. Я слишком хорошо знала: подобное абсолютное затишье в его исполнении — лишь удушающая тишина перед сокрушительным, кровавым штормом. Если верить безжалостной хронологии моей прошлой жизни, времени у нас оставалось совсем немного. Петля Остерхольда уже затягивалась.
Пока я стояла, затаив дыхание, Каллум, словно почувствовав мой взгляд своим хищным чутьём, медленно обернулся.
Солнце в этот миг было ослепительно ярким. На долю секунды у меня помутилось в глазах, и в моей голове жуткой, невыносимой вспышкой наложились друг на друга два образа: жестокий, недосягаемый Безумный Регент из моих кошмаров и этот обманчиво хрупкий, изящный парень, стоящий передо мной. Одинаково прекрасные. Одинаково смертоносные.
На стыке двух дворов то и дело проходили патрули гвардейцев. В такое опасное время мне меньше всего хотелось, чтобы Каллум привлекал к себе лишнее внимание слуг.
Я подавила дрожь в голосе и строго повернулась к Марте: — Возьми верхнюю коробку с пирожными и отнеси её Вейну.
Марта послушно кивнула и пошла к мосту. Однако не прошло и пары минут, как моя служанка вернулась обратно, неся коробку абсолютно нетронутой. Её губы были обиженно надуты: — Госпожа, этот неблагодарный Вейн заявил, что с вашим угощением «что-то не так», и наотрез отказался его принимать!
— Что-то не так? — я удивлённо нахмурилась. Я ведь сама пробовала их, вкус был безупречен.
Но стоило мне бросить взгляд на застывшую на мосту фигуру, как я всё поняла. С пирожными всё было в порядке. Проблема крылась в изощрённых, собственнических мыслях этого безумного чудовища. Он просто заманивал меня, дёргая за невидимые ниточки.
— Марта, отнеси эту порцию матушке, — приказала я.
Я решительно вытащила коробку, предназначенную для Каллума, а оставшуюся часть еды передала служанке. Марта напоследок сердито зыркнула в сторону моста, поклонилась и послушно удалилась.
Увидев, что я осталась одна, Каллум на мостике единым махом высыпал остатки корма в воду, одарил меня долгим, нечитаемым взглядом из-под ресниц и, закинув руки за спину, неторопливо пошёл к дверям своих покоев.
Хм, этот негодяй вовсе не рыбу кормил. Он прикармливал меня, заставляя саму идти в его капкан.
Мысленно возмутившись его наглости, я крепче сжала в руках тарелку с пирожным и двинулась следом за ним. Миновав круглые лунные ворота, я решительно переступила порог его комнаты. Летнее солнце безумными бликами плясало на листве за окном, отражаясь в моих напряжённых глазах.
Я с глухим стуком опустила тарелку на его деревянный стол, и в моём голосе против воли прозвучала капризная, обиженная нотка: — Осмелюсь спросить, Ваше Высочество, что именно «не так» с моим угощением?
В своей прошлой, кошмарной жизни я умела лишь подносить ему вино, заваривать чай, вышивать его гербы и покорно раздевать его, смывая чужую кровь. Я никогда в жизни не переступала порог кухни ради него. И надо же было такому случиться, что этот привередливый безумец не оценил моих первых искренних стараний!
Каллум сидел у края стола, неторопливо вытирая ладони белой тканью. Его взор опустился на тарелку, заботливо прикрытую шёлковым платком с вышивкой орхидей. Спустя мгновение он поднял на меня свои бездонные, тёмные глаза.
— Мало сахара.
Раз уж он такой капризный, я без тени сомнения достала из потайного отделения коробки соусник со сладким нектаром и щедро, до последней капли, залила розовые лепестки пирожных густым, блестящим мёдом, сделав их похожими на капли свежей крови. После чего подцепила одно из них своими тонкими пальцами и поднесла прямо к его бледным губам.
— Ну вот. На этот раз я гарантирую: сладости в нём с избытком.
Каллум даже не пошевелился, чтобы взять пирожное из моих рук. Вместо этого он медленно подался вперёд. Его горячее, прерывистое дыхание опалило кожу моих пальцев, когда он неторопливо, с пугающей фиксацией откусил половину лакомства прямо из моих рук.
Каллум едва заметно поморщился, и в его глазах промелькнуло мгновенное осознание.
— Неужели моя госпожа приготовила это сама?
Я аккуратно опустила оставшуюся половинку обратно на блюдо, с трудом сдерживая победную улыбку: — Мой самый первый опыт у кухонного очага. Скажи, это скромное блюдо достойно того, чтобы ублажить взыскательный вкус Вашего Высочества?
Что-то в моих словах — возможно, это признание его скрытого титула или моя покорность — явно доставило ему глубокое, почти извращённое удовольствие. Его напряжённые брови расслабились, а взгляд подёрнулся затуманенной, хищной дымкой, словно он вкушал не копеечную сласть, а редчайший, запретный деликатес смертного мира. Он потянулся, взял пальцами оставшуюся половинку пирожного и принялся медленно, смакуя каждый кусочек, съедать его.
Губы Каллума от природы были пугающе бледными, и теперь, на контрасте с ярко-багровой бобовой начинкой, они выглядели невероятно искусительно, порочно и красиво.
Проклятая память снова сыграла со мной злую шутку. Против воли я вспомнила ту душную ночь во время Фестиваля Семи Ночей в уединённой беседке, когда этот безумец точно так же, доводя меня до исступления, медленно и жадно терзал мои губы, словно пробуя на вкус дорогую сласть... Это воспоминание поднялось из глубин моей прошлой жизни удушливыми пузырями и лопнуло, оставив после себя лишь саднящее, болезненное томление в груди.
Я поспешно похлопала ладонями по своим горящим щекам, пытаясь вернуть самообладание, и сухо напомнила: — Эти пирожные слишком сытные и сладкие. Не стоит есть много, иначе у тебя разболится желудок.
— Первое кулинарное творение моей госпожи — это благословение, дарованное мне самой судьбой. Столь великая щедрость не может остаться без ответа, — Каллум лениво потянулся за вторым цветком. — Я готов исполнить одно любое ваше желание, моя дорогая госпожа.
Я замерла, вглядываясь в пугающую, хаотичную бездну его глаз, и тихо, но твёрдо произнесла: — Я хочу... чтобы моя семья и Ваше Высочество... чтобы мы все были живы и невредимы.
Когда в самом начале этого пути я решила укрыть этого раненого зверя в своём доме, это был холодный, расчётливый шаг — я просто покупала для рода Валериусов самый надёжный и страшный щит на будущее. Но теперь, сама того не замечая, я добавила вес этого безумного человека на чашу весов собственной судьбы.
Я больше не хотела, чтобы он шёл по своей прежней, кровавой дороге, сжигая дотла и небеса, и самого себя. Я отчаянно желала, чтобы он жил как обычный человек — в согревающем, простом тепле этого людского мира, даже если ради этого мне придётся сгореть в его очищающем пламени.
Каллум Рейн
Возможно, дело было в её глазах — в этот миг они лучились такой невыносимой, кристальной чистотой и искренностью, что во мне шевельнулось редкое, давно забытое чувство... искреннее удивление. Я улыбнулся — медленно, едва заметно растягивая губы в холодной, двусмысленной усмешке.
— Разве так просят, моя госпожа? Ваш ответ слишком туманен. Будьте более эгоистичной. Добавьте конкретики.
Я проглотил последний кусочек пирожного и вкрадчиво, понизив голос, продолжил: — К примеру, какая власть вам нужна? Какое положение при дворе Империи Остерии?
Или, быть может, тебе нужен я? — этот вопрос так и остался невысказанным, повиснув в душном воздухе покоев тяжёлым, удушливым шлейфом.
Но Элара лишь тихо, едва заметно покачала головой. В её глазах не было ни капли жажды наживы.
Я доел угощение, до последнего вглядываясь в её лицо, пытаясь отыскать там хоть малейший след привычной мне людской алчности, скрытой похоти или корысти. Ничего. Абсолютная, раздражающая чистота. Я издал тихий, недовольный смешок, скрывая за ним глухое раздражение. Почему она упорно отказывается быть такой же чудовищной, как все остальные твари вокруг меня?
Элара не заметила опасного, хищного блеска в моих глазах. Её взгляд безмятежно скользнул по деревянной столешнице, где лежал мой тонкий, остро заточенный резной нож, который я забыл спрятать.
— Ты в последнее время увлёкся ремеслом? — с искренним девичьим любопытством спросила она.
Я перевёл взгляд на холодный клинок, сделал неторопливый глоток остывшего чая и равнодушно обронил: — Так, балуюсь от скуки. Когда закончу, обязательно покажу моей госпоже.
Слово «когда» сорвалось с моих губ на удивление естественно. Будто наше туманное будущее сулило не кровавую резню и неизбежное расставание, а долгую, вечную встречу.
Пока она переваривала мои слова, я едва заметно прищурился: — Раз уж моя госпожа сегодня почтила меня своим присутствием, почему бы вам не послужить натурщицей для моей резьбы по чёрному обсидиану?
— Натурщицей? — Элара удивлённо захлопала ресницами, явно не понимая, какую ловушку я ей готовлю.
— Сядьте ровно.
Я поставил чашу на стол и выразительным жестом указал ей на небольшую софу в углу покоев.
Стоило ей опуститься на мягкие подушки, как она инстинктивно выпрямила спину, приняв чопорную, идеальную позу благородной дамы из высшего общества. Над её головой раздался мой тихий, издевательский смешок. Кому, как не мне, ломать эту её безупречную дворянскую гордость?
Я шагнул ближе, резко перехватил её хрупкое предплечье одной рукой, а ладонь другой властно опустил на её тонкую талию. Одним слитным движением я заставил её откинуться назад, вынуждая принять полулежачее, расслабленно-томное положение на кушетке.
Сквозь тонкую ткань её летнего платья моя ладонь отчётливо ощутила обжигающее тепло её девичьей кожи. Я почувствовал, как всё её тело в ту же секунду напряглось под моими пальцами, словно натянутая струна перед обрывом.
— Расслабьтесь, моя госпожа, — приказал я, слегка, почти невесомо похлопав её по талии, заставляя подчиниться моей воле.
Элара вздрогнула. В её глазах вспыхнул опасный, возмущённый огонёк, и она одарила меня яростным, обиженным взглядом. О, этот взор... Он нравился мне куда больше, чем её сострадание. В нём была жизнь. Я тихо рассмеялся, аккуратно расправляя подол её роскошной юбки, из-под которой теперь едва приметно виднелись лишь носки её изящных туфелек.
Я заворожённо разглядывал эту хрупкую, беззащитную красоту, раскинувшуюся на моей софе. Мой взор ненадолго задержался на её причёске — слишком простой, почти лишённой драгоценностей. В последнее время моя наблюдательность становилась пугающе, болезненно острой, когда дело касалось её.
— Моя госпожа, кажется, совсем не носит шпилек? — протянул я, касаясь пальцами кончиков её тёмных волос.
Элара коснулась своей головы и устало, с лёгким вздохом ответила: — Я так и не нашла подходящих. Золотые шпильки слишком кричащие и пошлые, серебряные — слишком блёклые и безликие. Мне куда удобнее с жемчужными заколками или простыми шёлковыми лентами.
Элара Валериус
Я всё ещё испытывала инстинктивный страх перед этой софой. Как ни крути, два мучительных сеанса очищения от яда, которые я провела здесь, пытаясь вырвать себя из лап смерти, оставили слишком глубокий, саднящий след в моей памяти. Впрочем, если подумать... в своей прошлой кошмарной жизни за три года рабства подле него — каких только поз и положений мы не перепробовали? Те дрожащие, полные ужаса воспоминания давно стёрлись и разгладились, уступив место какому-то странному, обречённому покою. Лишь изредка на поверхность всплывали пугающие пузыри трепета и щемящей тоски.
Я прислонилась к изголовью, и вскоре веки мои отяжелели. Оцепеневшее от напряжения тело обмякло, и я сама не заметила, как погрузилась в сон. Когда я наконец открыла глаза, ослепительный полуденный свет за окном уже сменился багрово-золотым закатом. По подоконнику поползли длинные, зловещие тени уходящего дня.
Каллум сидел, подогнув под себя ноги, прямо на краю кушетки. Оперевшись ладонью о деревянный бортик, он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его холодное дыхание. Он разглядывал меня с пугающей, заворожённой фиксацией, будто перед ним лежал старинный холст, и медленно, по кусочкам, смаковал мой облик своим хищным взглядом.
Я столкнулась взглядом с его неестественными глазами, отливающими пугающим розовато-алым оттенком. На мгновение замерла, приходя в себя, и хрипло спросила: — Как долго я спала?
Я села, слегка растирая затёкшую шею.
— Полчаса, — Каллум лениво постучал указательным пальцем по краю софы, а затем вдруг поднял руку и мягко, но властно коснулся моей шеи, принимаясь разминать напряжённые мышцы. — Моя госпожа спит на удивление безмятежно.
Стоило его холодным пальцам обжечь мою кожу, как я инстинктивно сжалась и попыталась отстраниться. Прошлое кричало об опасности. Но я силой заставила себя расслабиться. В этой жизни у Каллума пока ещё был сносный нрав — он точно не станет сжимать мне горло, чтобы запугать, как делал это прежде.
Скинув остатки сонного оцепенения, я спустила ноги с кушетки, коснувшись носками туфель прохладного пола, и тихо спросила: — Ты закончил эскиз?
Каллум лишь рассеянно хмыкнул. Его пальцы лукаво и нежно перебрали пряди за моим ухом, прежде чем он неохотно отнял руку.
— Ещё нет.
Его взгляд на мгновение скользнул к самому нижнему ящику прикроватного комода. Голос прозвучал глухо и тягуче: — Эта вещь одновременно прекрасна и практична. Когда я закончу огранку, то обязательно покажу её моей госпоже.
— Вечно ты напускаешь таинственность! — поддразнила я его.
Каллум подавил смешок. Он вновь окинул взглядом мою скромную причёску, поднялся на ноги и небрежно расправил складки своего офицерского колета: — У моей госпожи иссиня-чёрные волосы, подобные грозовым тучам. Если приподнять их и заколоть шпилькой, обнажив эту белую, нежную... и такую хрупкую шею, это наверняка будет неописуемо прекрасное зрелище.
Я оцепенела. В голове безумным вихрем пронеслась вспышка из прошлой жизни: Каллум действительно обожал, когда я собирала волосы в высокий, свободный пучок, и постоянно норовил схватить меня за шею, заставляя замирать от ужаса. Так вот оно что... Оказывается, этому безумцу просто до безумия нравилась моя шея?
Я коснулась прядей у виска, мысленно пообещав себе позже перерыть шкатулку с украшениями в поисках подходящей шпильки. Моя собственная покорность пугала меня. Сделав короткую паузу, я тихо произнесла: — Уже поздно, мне пора возвращаться к себе.
Из внутреннего дворика донёсся едва слышный шорох. Наш дворовый кот, очевидно, почуяв знакомый запах, тихо и жалобно замяукал. Каллум слегка прищурился, переведя свой тяжёлый, хищный взор на окно, а затем медленно повернулся ко мне.
— Моя госпожа, — позвал он. Я уже стояла на пороге и в замешательстве оглянулась.
Каллум бесшумно шагнул навстречу. Он вырос прямо передо мной, непозволительно, удушающе близко. Когда он медленно поднял руку к моему лицу, мои ресницы испуганно затрепетали. Он наклонил голову, подаваясь вперёд, так что кончик его носа едва не коснулся моей щеки. На таком расстоянии я могла различить каждую черту его бледного лица, каждую отдельную тень от его длинных, опущенных ресниц.
Я инстинктивно затаила дыхание, сердце колотилось где-то у самого горла. Но Каллум лишь аккуратно заправил за ухо выбившийся во время сна локон. Его голос прозвучал вкрадчиво и низко: — Ваши волосы растрепались.
Это движение было пугающе интимным, медленным, собственническим. В лучах заходящего солнца наши тени на полу слились воедино, напоминая переплетённые шеи верных лебедей.
— Кхм-кхм! — два резких, сухих хлопка оборвали эту обволакивающую тишину. Из дворика донёсся демонстративный кашель.
Я словно очнулась от гипноза и резко повернула голову. Прямо под раскидистым деревом магнолии стоял мой отец. По правую и левую сторону от него застыли Юлиан и Валерия. На их лицах застыла неописуемо сложная, ошарашенная гамма чувств. Разумеется, они стали свидетелями этой двусмысленной, интимной сцены, которая слишком легко давала волю самым порочным фантазиям.
— Отец... — паника захлестнула меня лишь на секунду, после чего я взяла себя в руки. Я решительно шагнула вперёд, закрывая своим телом Каллума, и спросила: — Почему вы здесь?
В саду не было ни души — всех слуг заблаговременно отослали. Вокруг звенела абсолютная, звенящая тишина. Багровый закат налился густой, кровавой краской. Лицо моего было пугающе серьёзным. Его тяжёлый, давящий взгляд сначала прошёлся по мне — его послушной, любимой младшей дочери, а затем переместился за мою спину, на замершего там Каллума.
Валерия нахмурилась и отчаянно зашевелила губами, беззвучно приказывая мне: «Элли, немедленно иди сюда!»
Смутное, леденящее кровь предчувствие сковало моё сознание. Я едва заметно качнула головой и упрямо осталась на месте, загораживая Каллума своей хрупкой фигурой. Валерия в панике рванулась было вперёд, чтобы силой оттащить меня, но Юлиан резко выставил руку, удерживая сестру на месте.
Отец долго, немыслимо долго вглядывался в лицо Каллума Рейна. Желваки на его суровом лице резко перекатились, челюсти сжались до хруста. А затем... великий генерал Остерии, гроза врагов и щит империи, медленно, с глубочайшим почтением склонил свою гордую спину и соединил руки в священном, верноподданническом приветствии перед Каллумом.
Вслед за отцом Юлиан и Валерия — оба боевые офицеры, прошедшие немало суровых битв, — тоже один за другим вскинули руки в официальном военном салюте. Их гордые дворянские головы покорно опустились перед моим тайным слугой.
Глядя на то, как три величайших воина нашей семьи склонились в безмолвном, трепетном почтении, я судорожно сглотнула. Горло сдавило спазмом. В этот миг я отчётливо, с леденящей ясностью осознала: день, когда обманчивая маска беззащитного Вейна Троя навсегда падёт, уступив место истинному Каллуму Рейну, наконец настал. Маски сброшены. Тьма, которую я так отчаянно и долго пыталась удержать в узде, окончательно вырвалась наружу.
Пока эти страшные мысли бились в моей голове, на моё плечо легла прохладная, изящная ладонь. Каллум нежно, почти ласково погладил меня, словно успокаивая испуганного питомца перед лицом неминуемой опасности. Этот жест был собственническим, властным и до безумия интимным на глазах у моих родных.
— Не бойтесь, моя госпожа, — его вкрадчивый, бархатный шёпот у самого уха заставил моё сердце пропустить удар.
Каллум медленно, с ленивой кошачьей грацией вышел из-за моей спины, больше не пытаясь скрываться. Даже в такой удушающий, критический момент, когда воздух вокруг нас буквально искрился от напряжения, его лицо оставалось пугающе безмятежным. На его бледных губах заиграла ленивая, предвкушающая улыбка — улыбка истинного чудовища, нашедшего себе новую, крайне любопытную забаву.
Он перевёл свой розовато-алый, хищный взор на моего отца и протянул: — Похоже, у генерала Дамиана Валериуса есть ко мне важный разговор.
— Каллум! — поспешно, едва ли не в панике окликнула я его, напрочь забыв обо всей осторожности и конспирации.
Я отчаянно молила богов, чтобы он показал моему отцу свою лучшую, человеческую сторону, а не того безумного, безжалостного палача, который в прошлой жизни утопил Остерхольд в крови. Я посмотрела в его бездонные глаза со всей серьёзностью, на какую только была способна, и умоляюще прошептала: — Пожалуйста, говори с ним мирно. Не делай глупостей.
Услышав это имя, Юлиан и Валерия одновременно вскинули головы. В их глазах застыл дикий, неописуемый шок, смешанный с чистым ужасом.
По их побледневшим лицам я поняла: брат и сестра осознали, что их маленькая, невинная младшая сестра не просто давным-давно знала истинную личность этого опасного изгнанника, но и переступила ту черту, за которой скрывалось нечто пугающее, порочное и глубоко запретное для их понимания.