Адриан Август

Землю укутал плотный белый саван. Весь мир погрузился в оглушительную тишину, и величественный Остерхольд замер в своём безмолвии. Снежные хлопья медленно опускались на пустынную улицу, укрывая холодную мостовую. Мы с Маркусом ехали верхом, но неторопливый, размеренный шаг наших лошадей лишь подчёркивал то удушающее, грозовое напряжение, что повисло между нами после визита в резиденцию Седьмого Принца.

— Брат, неужели ты не остановишься? — я наконец натянул поводья, заставляя своего коня замедлить ход. В моей душе бушевала отчаянная, мучительная борьба, а перед глазами всё ещё стоял издевательский силуэт Каллума Рейна, скрытый за шёлковой завесой.

Маркус даже не повернул головы, его голос прозвучал пугающе ровно и бесстрастно: — Твоя натура слишком чиста, Адриан, и ты ещё не испытал истинных жизненных невзгод. Ты наивно полагаешь, будто можно просто отойти в сторону и переждать бурю. Но ты не знаешь главного: стоит лишь раз волею судеб ступить в липкую паутину придворной политики, и выбраться из неё живым уже невозможно.

— Во все времена коварные и беспринципные чиновники плели свои заговоры, прикрываясь интересами государства! — воскликнул я, и мой лунно-белый плащ взметнулся от резкого движения руки. — Но твоя тайная связь с евнухом Северусом — это не просто опасная игра, Маркус. Это форменное самоубийство! Я больше не могу безмолвно на это смотреть. Я обо всём расскажу дедушке. Уж старик точно найдёт выход из этого тупика и спасёт честь нашей семьи.

Маркус резко рванул поводья. Его породистый конь замер как вкопанный, взметнув копытами снежную пыль. Старший брат медленно повернулся ко мне, и его лицо, обычно такое мягкое, сдержанное и спокойное, сейчас казалось зловещим и тёмным, словно его высекли из мрачного гранита.

— Слишком поздно, — отчеканил он, и от его ледяного тона у меня похолодело внутри. — Олден Граль владел неопровержимыми уликами, доказывающими тайные сношения Восточного дворца с нашим дедушкой. И теперь, после казни Граля, все эти свитки попали прямиком в безжалостные руки Каллума Рейна. Понимаешь ли ты теперь, бездумный дурак, какая опасность нависла над нами? В этой игре стоит потянуть за одну ниточку — и рухнет абсолютно всё. Если ты сейчас посмеешь нарушить наш строй своей глупой праведностью, это будет равносильно тому, что ты самолично толкнёшь больше сотни членов семейства Августов в бездну необратимой катастрофы.

Я смотрел на родного брата и чувствовал, как между нами разверзается непреодолимая пропасть. Хрупкий мир моих прежних убеждений разлетался вдребезги. Сначала дедушка, потом отец... а теперь ещё и старший брат, которым я всегда восхищался. Все они добровольно погрязли в этой политической грязи.

Я горько, обречённо усмехнулся, и с моих губ сорвался полный боли вопрос:

— Зачем?

Ну почему государственные мужи обязательно должны примыкать к безжалостным фракциям и рвать друг другу глотки за власть? Неужели в этом огромном мире нельзя просто честно жить, занимаясь своими делами и не пачкаясь в чужой крови?

— Ведь семейство Валериусов тоже никуда не вмешивалось и пыталось остаться в стороне.

В глазах Маркуса впервые за долгие годы проступило жгучее, ядовитое презрение. Он посмотрел на меня, как на капризного, оторванного от реальности ребёнка.

— И посмотри, во что превратилась их жизнь! Если бы не слепая удача, прошлой осенью весь их род был бы безжалостно вырезан до единого человека. А ты... Причина, по которой ты вырос в сытости и роскоши, носишь дорогие одежды, шёлковые камзолы и можешь свысока, с благородной миной допрашивать меня о морали, заключается лишь в одном. В том, что кто-то другой всё это время принимал на себя весь ледяной ветер, всю дорожную грязь и кровь этого мира, оберегая твой покой.

Маркус бросил последний взгляд на мои покрасневшие, полные слёз и отчаяния глаза, и на его лице застыла маска жёсткого, холодного безразличия: — Если ты всё ещё хочешь пойти и разоблачить нас — я не стану тебя удерживать. Иди. Но помни: вместе с твоей хвалёной чистой совестью на эшафот безропотно взойдут три поколения рода Августов. Они заплатят своими головами за твоё высокомерие.

С этими словами он резко развернул коня и пустил его в галоп, мгновенно скрывшись за стеной падающего снега.

Я остался стоять посреди безмолвной улицы в полном одиночестве. Ледяной ветер безжалостно хлестал меня по лицу, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той бурей, что разрывала мне грудь.

Не помня себя от ярости и бессилия, я с силой взмахнул хлыстом, вонзая шпоры в бока коня. Мой галоп по безлюдному Остерхольду был похож на безумное бегство от самого себя. Снег летел во все стороны, ветер пронзительно свистел в ушах, но ни бешеная скорость, ни ледяной воздух не могли выжечь ту удушающую, разрывающую сердце боль.

Собственная совесть обернулась острым безжалостным клинком, который ежесекундно вонзался в душу, лишая сна и покоя. И самое страшное... У меня больше не было лица, чтобы явиться в дом семейства Валериусов. Как я мог теперь смотреть в глаза моей чистой, обожаемой Элли, зная, в какую пучину заговоров погружена моя собственная семья? Всё моё существование казалось теперь одинокой, жалкой щепкой, брошенной в бушующее, горькое море, у которой не осталось ни направления, ни надежды когда-либо отыскать верный путь.

* * *

Элара Валериус

Едва тяжёлые дубовые двери захлопнулись, уводя братьев Августов прочь, Каллум тоже жестом приказал своим людям удалиться. Я осталась в резиденции Безумного Регента совершенно одна.

Послушная собственному любопытству, я принялась бесцельно бродить по огромному замку. Должно быть, Каллум отдал своим гвардейцам особые распоряжения на мой счёт: мне дозволялось совершенно свободно перемещаться по коридорам и залам, и лишь у самых главных ворот стражники вежливо, но непреклонно преградили мне путь.

Ориентируясь на смутные воспоминания из моей прошлой жизни, я без труда отыскала дорогу к его личному рабочему кабинету. Полки ломились от старинных фолиантов; я выбрала два свитка посвежее и устроилась в кресле. Время текло незаметно, пока сумерки за окном окончательно не утонули в глухой чёрной ночи. Потерев затёкшую шею, я поднялась и обнаружила, что кто-то из слуг уже бесшумно зажёг изящный светильник под шёлковым абажуром, а на столике рядом исходил паром поднос с горячим ужином.

Местные слуги и горничные, точь-в-точь как в моём прошлом, передвигались по коридорам без единого звука. Они были безмолвны, бледны и покорны, словно бездушные марионетки, чьи нити крепко зажал в своих ладонях жестокий кукловод. Сама атмосфера этого места дышала леденящим контролем Каллума.

Закончив с трапезой, я поддалась внезапному порыву. Подозвав застывшую в коридоре служанку, я велела принести в спальню шёлковую ткань, иголки и разноцветные нити. Устроившись у постели при мерцании множества свечей, заполонивших комнату подобно далёким звёздам, я набросала на ткани контур для ароматного саше.

Я так давно не держала в руках иголку, что пальцы поначалу казались совершенно непослушными. Добрую половину ночи я только и делала, что распарывала кривые стежки и сшивала ткань заново, пока мне наконец не удалось вышить то, что всегда получалось у меня лучше всего, — пузатый мешочек в форме кролика. Поскольку я родилась под знаком Кролика, этот незатейливый рисунок оставался единственным узором, который я умела выводить по-настоящему искусно.

Когда я прикрепила к готовому саше тёмно-зелёные шёлковые кисточки, свеча в лампе уже почти догорела, испуская последний слабый вздох.

Ночь близилась к концу, а Каллум всё ещё не вернулся.

В голову невольно закралась непрошеная мысль: неужели он действительно отправился в то новое поместье, чтобы лично оценить дюжину преподнесённых Императором Октавианом «красавиц»? Впрочем, я тут же тряхнула головой, прогоняя это глупое предположение. Каллум не был из тех мужчин, чью душу можно легко поймать в капкан плотских утех. Его безумие лежало совсем в другой плоскости — оно требовало власти, контроля и крови.

Сладко зевнув, я решила больше его не ждать. Наскоро умывшись, я сбросила туфли и чулки, забралась на просторную кушетку и, укрывшись тёплым стёганым одеялом, мгновенно провалилась в глубокий, беспамятный сон.

* * *

Когда я открыла глаза, комнату уже заливал яркий дневной свет. Я лениво потянулась и повернула голову, но в следующее мгновение моё сердце пропустило удар: в кресле подле кушетки, неподвижно скрестив ноги, восседал человек.

С его тёмного дорожного плаща всё ещё стекали капли подтаявшего ночного снега, выгодно подчёркивая смертельную, хищную красоту его мертвенно-бледного лица. Каллум сидел, низко опустив голову и погрузившись в какие-то свои мрачные думы, а залегающие под его ресницами тёмные тени делали его образ неописуемо зловещим, холодным и пугающим — словно тёмный бог, отдыхающий после кровавой жатвы.

Я моргнула раз, другой, прогоняя остатки сна. В моём голосе против воли проступили сонные, слегка гнусавые нотки:

— Ты не возвращался всю ночь?

Каллум лениво вскинул на меня свои бездонные глаза:

— Наш великий Император Октавиан столь щедр, что одарил меня роскошной резиденцией и целой свитой искушённых дев. Разумеется, я был просто обязан пойти и лично взглянуть на этот цветник.

Я на мгновение замерла, чувствуя, как внутри разливается странный холод.

Уголок его губ едва заметно дёрнулся в издевательской, тонкой усмешке, и он добавил:

— Однако я запереживал, что кое-кто будет слишком горько тосковать в одиночестве в пустом доме, а потому поспешил вернуться назад. Но, как вижу, я зря торопился — ты спала без задних ног и весьма сладко.

По его притворному, сочащемуся напускным равнодушием тону я сразу поняла: лжёт. Наверняка всю ночь провёл в Алой Канцелярии, отдавая приказы о новых казнях.

Я иронично фыркнула и рывком откинула одеяло, собираясь подняться, как вдруг из складок одежды на моей груди с тихим шорохом выпало что-то тёмно-зелёное.

Это было то самое ароматное саше, которое я так судорожно вышивала полночи.

Взгляд Каллума мгновенно переместился на упавший мешочек. В его чёрных глазах промелькнул острый, изучающий интерес, смешанный с немым вопросом.

Я притворно покашляла, стараясь скрыть смущение, поспешно перехватила саше пальцами и, наскоро поправив платье, ступила босыми ногами на мягкий, согретый камином ковёр.

— Я заметила, что ты никогда не носишь при себе благовоний, — заговорила я, приближаясь к нему шаг за шагом. — Вчера мне совершенно нечем было заняться, вот я и решила ради шутки сшить для тебя одно...

Но стоило мне подойти вплотную, как в мои ноздри шлейфом ударил стойкий, едва выветрившийся, резкий металлический запах свежей крови. Он буквально пропитал его плащ.

Я тихонько вздохнула про себя, сокрушённо качнув головой, но сделала вид, будто абсолютно ничего не заметила. Опустившись перед ним на колени, я мягко улыбнулась и подняла мешочек повыше:

— Позволь, я сама прикреплю его к твоему поясу.

Каллум замер, не мигая глядя на неумелое, но сшитое с пугающим усердием саше в виде кролика. В этой его долгой, звенящей тишине сквозило странное, глубокое потрясение — словно этот дикий, безумный монстр впервые в жизни столкнулся с проявлением чистой, бескорыстной заботы и просто не знал, как на неё реагировать.

Спустя долгую вечность он медленно, почти благоговейно приподнял своё одеяние, обнажая передо мной свой абсолютно пустой пояс, на котором не было ни единого украшения.