Юлиан Валериус
Дворцовая стража действовала оперативно: внутренние залы и подступы к Чертогу Пурпурной Славы были зачищены, а тела убитых десятками грузили на телеги, запряжённые волами. Большинство погибших оказались наёмниками, ведомыми лишь жаждой наживы, но среди трупов хватало и других лиц.
Впрочем, какое это теперь имело значение? Поняв, что выхода нет, обезумевшие «бунтовщики» в суматохе «случайно» прикончили нескольких ключевых доверенных лиц Императрицы и самого Императора. Вполне объяснимая трагедия во время штурма, не так ли?
Сам Император Октавиан был смертельно слаб. Потрясённый до глубины души предательством старшего сына, он немедленно слег и приказал перевезти себя в Элизийский дворец, расположенный к северу от Императорского города. Это так называемое «восстановление сил» больше походило на поспешное, трусливое бегство загнанного-животного. Даже самый свирепый волк рано или поздно стареет, теряя клыки. В этой игре на обоюдное уничтожение между отцом и сыном Октавиан заплатил слишком высокую цену.
В полумраке чертога Элизийского дворца я преклонил колено, честно и прямо чеканя слова: — Ваше Величество, я вошёл во дворец с войсками, не имея на руках указа от всех трёх ведомств. Я грубо нарушил военную дисциплину и смиренно прошу о наказании.
— Единственным намерением молодого генерала было спасение моей жизни, это более чем простительно. Я освобождаю тебя от любой вины.
Из-за тяжёлой ширмы показался бледный силуэт Императора. Его голос звучал хрипло, истомлённо: — Сегодня этот безумный выродок Даэн обещал чины и земли, дабы переманить на свою сторону Северный гарнизон Люциана Кроу и вынудить меня отречься от престола во время Зимнего Фестиваля. К счастью, благодаря генералу Валериусу и его дочери, которые рисковали жизнями ради моей защиты, я сумел пережить это бедствие. Моё сердце помнит этот подвиг, и я щедро награжу столь верных и праведных подданных!
Я сразу понял, что это наш лучший, возможно, единственный шанс. Украдкой я скосил глаза на отца, стоявшего рядом со мной.
Отец, превозмогая боль от свежих ран, опустился на колени, и подол его генеральского одеяния коснулся пола.
— Исполнение долга — прямая обязанность вашего слуги, Ваше Величество. К тому же, ваша мудрость и добродетель хранятся самими небесами. Я не смею требовать наград. Но ваш слуга стар и слаб, да и моя супруга постоянно болеет. Если бы Ваше Величество позволили моей младшей дочери остаться подле нас, дабы скрасить нашу старость в семейном кругу... я был бы благодарен вам до конца своих дней.
Отец бил в самую цель. Император прекрасно понял, что мой отец требует немедленно отозвать указ о помолвке Элары с молодым господином Августом.
Но слово правителя Остерии не могло быть взято назад — отменить указ сейчас означало бы публично признать собственную неправоту и слабость перед вассалом.
Император Октавиан надолго задумался, после чего сухо произнёс: — Генерал Валериус слишком скромен! В древние времена полководцы и в семьдесят лет надевали доспехи ради битвы. Ваше верное сердце и праведное мужество находятся в самом расцвете сил, так что о покое думать рано. Ночь глубока, да и снег разыгрался — генералу стоит поспешить домой ради отдыха. Завтра, после того как я проконсультируюсь с Ведомством Дворцового Протокола, мы детально обсудим награды согласно вашим заслугам!
Когда мы покинули Элизийски дворец, тучи над нами сгустились ещё сильнее, отражая тяжёлые думы отца. Спускаясь по роскошной белой мраморной лестнице, уходящей вниз, словно дорога в небеса, отец не выдержал и тихо спросил: — Юлиан, что на самом деле произошло в Чертоге Пурпурной Славы, когда Седьмой принц явился спасать Императора?
Я сразу понял, о чём он. Отец спрашивал про тех министров и придворных, которые так вовремя «пали от рук бунтовщиков». Те, кто погиб первыми, были либо личными ищейками Императрицы Беатрис, либо... судьями и чиновниками, которые несколько лет назад вели сфабрикованное дело о «покушении и бегстве госпожи Алаиры» — матери Каллума.
Контролируя остатки мятежников снаружи, я находился всего в нескольких ярдах от дверей чертога. У меня была физическая возможность вмешаться и остановить эту резню.
Но я этого не сделал.
После сегодняшней ночи этот двор больше не будет принадлежать старому Императору. В этой партии я сознательно выбрал довериться своей сестре и её планам.
— Это не то, что можно объяснить парой слов, отец, — глухо ответил я, глядя под ноги. — Тебе лучше вернуться домой и расспросить обо всём саму Элару.
Ни я, ни отец даже в самом страшном кошмаре не могли предположить, что дома Элары мы больше не застанем.
Когда мы вернулись в поместье Валериусов, Марта стояла на коленях посреди главного зала. На её шее наливался огромный багрово-пурпурный синяк от удара, а сама она рыдала так безутешно, что её плечи судорожно вздрагивали.
— Похитители... они воспользовались тем, что все наши воины ушли во дворец, а защита поместья была ослаблена, — сквозь горькие слёзы выдавила она, заметив нас. — Они сначала оглушили слуг, а затем... затем силой утащили госпожу Элару!
Глаза Валерии налились багровой сеткой от дикого, изнуряющего утомления и ярости. Она тяжело дышала, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.
— Когда я выслежу ублюдка, который это сделал, я лично искромсаю его на тысячи кусков! — выплюнула она, и в её голосе звенела неприкрытая жажда крови. Позади неё колыхались тени огромного пустого зала нашей резиденции, подчёркивая воцарившийся вокруг хаос.
Я заставил себя оставаться холодным. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь, неизбежно ведущая к гибели. Шагнув вперёд, я мягко, но крепко приподнял подбородок плачущей Марты, заставляя её повернуться к свету факела. На её бледной шее багровел уродливый, неровный кровоподтёк.
— Они оставили какое-нибудь послание? Требование выкупа? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри уже разгоралось ледяное пламя тревоги за сестру.
Марта лишь судорожно зашлась в рыданиях, размазывая слёзы по испачканному лицу:
— Я обыскала каждый угол, господин Юлиан! Никаких записок, никаких требований... Ничего нет!
Я задумчиво провёл пальцем по краю травмы на её коже. Мои подозрения крепли с каждым мгновением, складываясь в отчётливую, пугающую картину.
— Судя по характеру повреждения, нападавший ударил Марту несколько раз, прежде чем она окончательно потеряла сознание. Это указывает на суету, нетерпеливого дилетанта, который действовал в дикой спешке. Деньги его не интересуют, — заключил я, выпрямляясь во весь рост. Одинокие хлопья снега, залетавшие в приоткрытое окно, таяли на холодном полу. — Дерзнуть проникнуть в резиденцию генерала Валериуса, чтобы украсть молодую леди — это не уровень обычных лесных разбойников. К тому же, нанести удар именно тогда, когда вся наша семья была заблокирована на аудиенции в императорском дворе... Нападавший прекрасно знал, что происходит за стенами Чертога Пурпурной Славы, и рассчитал каждую секунду.
Валерия резко округлила глаза, в которых отразился подсознательный страх:
— Кто-то из дворцовой клики?
Она сделала шаг ко мне, почти невесомо коснувшись эфеса своего меча. Неужели выжившие прихвостни покойного Даэна Рейна, сообразив, что их мятеж с треском провалился, решили выкрасть Элли? Пленница из рода Валериусов — идеальная разменная монета, чтобы выторговать у нового Регента свои жалкие жизни или заставить нашего отца отступить.
Мой отец даже не прикоснулся к чаше с горячим мясным бульоном, приготовленным, чтобы согреть его после ранений. Он стоял у стола, монументальный и страшный в своём безмолвном гневе. Медленно, со зловещим хрустом суставов он сжал кулак.
— Проверить всё немедленно, — пророкотал отец, и его глубокий бас заставил пламя факелов дрогнуть. — Выясните, кто из сегодняшних бунтовщиков Даэна сумел ускользнуть из дворца во время всеобщего хаоса и резни. Ищите среди них.
Валерия, невзирая на собственные раны и сочащуюся сквозь повязки кровь, круто развернулась, готовая ринуться к дверям. Но я наотрез преградил ей путь, властно опустив руку её на плечо.
— Останься здесь. Займись поместьем и немедленно придуши любые слухи среди слуг. Новость об исчезновении Элли не должна покинуть этих стен. Особенно сейчас, когда к нам то и дело шныряют ищейки из семейства Августов. Если они пронюхают о случившемся, старый канцлер и его сыночек Адриан раздуют из этого такой скандал, что мы потеряем всякое влияние при дворе.
На секунду в глазах Валерии полыхнуло яростное упрямство — истинный огонь Валериусов, — но, встретив мой непреклонный взгляд, она тяжёло выдохнула и неохотно отступила, признавая мою правоту.
Элара Валериус
Ветер и снег неистовствовали за стенами резиденции, безжалостно срывая с заледеневших деревьев морозные хлопья и ледяные цветы. Но здесь, во дворе Седьмого принца, бушевала иная стихия. Падающий с небес чистый снег мгновенно укрывал тяжёлые, багровые пятна крови на мраморных плитах.
Каллум надёжно спрятал меня под своим тяжёлым чёрным плащом, создав для меня крошечное, уединённое убежище. Мой нос уткнулся в его грудь, впитывая едва уловимый, родной древесный аромат, исходивший от его тела. Горький запах морозной хвои и благовоний полностью перекрывал удушливый, металлический шлейф недавней бойни.
— Выньте у Олдена Граля мозги и печень. Скормите их собакам, — ровным голосом скомандовал Каллум. Его грудная клетка едва заметно завибрировала, когда он произносил эти чудовищные слова.
По какой-то причине я отчётливо почувствовала: его тон больше не был легкомысленным или издевательски-игривым, как в моей прошлой жизни. В нём сквозила леденящая, почти неосязаемая, но глубокая личная ярость. Он был зол на Граля... но почему? Неужели из-за того, что тот посмел прикоснуться ко мне и связать?
Прежде чем я успела разгадать эту внезапную перемену в его настроении, плотная ткань, защищавшая меня от внешнего мира, соскользнула с моих плеч. Пляшущий свет факелов и костров снова хлынул мне в лицо.
Прижимаясь к его груди, я медленно подняла голову. Мой взгляд скользнул вдоль его точёной, безупречно бледной линии челюсти и встретился с невероятно знакомыми, глубокими, как чернила, глазами. Я тихонько моргнула и, вопреки всему, едва заметно улыбнулась ему — нашей безумной, долгожданной встрече.
В подобных обстоятельствах, находясь в логове опаснейшего человека империи, я всё ещё улыбалась ему.
Тёмные брови Каллума едва заметно дрогнули, и он инстинктивно перехватил меня за запястье. Его пальцы прижались как раз к тому месту, где грубая пеньковая верёвка стерла кожу до крови. Я невольно поджала губы и тихо нахмурилась от резкой боли.
Каллум мгновенно разжал хватку. Секунду он буравил взглядом мой покрасневший, опухший сустав, а затем его намерения резко изменились. Вместо раненого запястья его пальцы капканным захватом сомкнулись чуть выше — он жёстко перехватил моё предплечье. Он круто развернулся и властно повлёк меня за собой. Мне ничего не оставалось, кроме как безропотно следовать следом, послушно семеня и едва успевая переставлять ноги в тяжёлых юбках, пока он тащил меня через заснеженный двор и бесконечные извилистые коридоры резиденции.
Не зная жалости, он с размаху выбил ногой тяжёлую дубовую дверь своих покоев.
Нас встретило ослепительное, обволакивающее тепло. Очертания этой спальни были мне до боли знакомы — они до мельчайших деталей повторяли интерьер его личных покоев из моей прошлой жизни. На мгновение это сходство подарило мне странное, почти пугающее ощущение возвращения домой. Но сейчас было не время предаваться меланхолии. Каллум выглядел крайне раздражённым.
— Помедленнее... пожалуйста, помедленнее! — выдохнула я, то и дело спотыкаясь о подол платья.
Его шаги не казались быстрыми, но из-за его длинных ног я едва поспевала за ним, практически волочась следом. Каллум демонстративно проигнорировал мою жалобу. Захлопнув за собой дверь, он бесцеремонно довёл меня до резного широкого ложа в глубине покоев.
Высокие напольные лампы в виде цветущих ветвей сияли подобно созвездиям, медные чаши ломились от раскалённых углей, источая тёплый уют, а из литых бронзовых курильниц струился изысканный аромат. Вот только сам Каллум казался сотворённым из векового льда и одиночества, которое не способно было растопить ни одно пламя в мире.
Каллум Рейн
Я небрежно сбросил плащ прямо на пол и опустился на край резной кушетки, неотрывно глядя на застывшую передо мной девчонку. Мой разум цинично взвешивал, как именно стоит поступить с этим «подарком», который когда-то, в годы моего изгнания, обрёк меня на столь колоссальное унижение.
Невозможно было отрицать: Элара Валериус была чертовски хороша. Фарфорово-белая кожа, чернильные волны шёлковых волос... Но это белоснежное, расшитое золотом подвенечное платье... Оно казалось мне уродливым, инородным клеймом. Оно буквально выжигало мне глаза, напоминая о том, чьей невестой она едва не стала. Оно раздражало меня до зубовного скрежета.
Я медленно прищурился. Время платить по счетам пришло.
Едва заметным, отточенным движением моих пальцев я извлёк скрытый в рукаве кинжал — тонкий, словно прозрачная осенняя вода. Сталь лениво и опасно закружилась между моих пальцев.
— Подойди сюда, — тихо приказал я.
Элара на мгновение задумалась, после чего послушно сделала два шага в мою сторону. Я даже не поднял головы, заставляя её подойти ещё ближе. Наконец, подол её пышной шёлковой юбки практически коснулся моих коленей.
Только тогда я медленно поднял на неё взгляд, тяжёлый и испытующий. Остриё моего клинка коснулось шёлка её длинного, свисающего рукава у самого запястья и плавно поползло вверх. Не торопясь, я вёл лезвием по её руке, миновал локоть и остановил холодный металл у самой талии.
Я слегка надавил, заставляя сталь врезаться в ткань. Подвенечный наряд был сшит в несколько слоёв, но клинок был достаточно острым, чтобы Элара мгновенно прочувствовала всю опасность этого жеста. Я отчётливо увидел, как её тело напряглось, а грудь замерла — она судорожно затаила дыхание под моим ножом, не смея шелохнуться
Лёгкий взмах кинжала. Раздался тихий, едва слышный треск разрываемого шёлка, и белоснежный пояс, расшитый жемчугом, бессильно опал к её ногам. Она вздрогнула всем телом, но осталась стоять неподвижно, не сделав ни шагу назад.
Мой кинжал поднялся выше, скользнув по контуру её вздымающейся груди. Ещё один точечный надрез — и шёлковые завязки платья лопнули. Роскошный подвенечный наряд, над которым три месяца рыдали лучшие мастерицы столицы, бессильно соскользнул до её локтей, обнажая безупречно чистое, простое нижнее платье.
Следом завязался черед юбок. Великолепное свадебное платье Адриана Августа кусок за куском умирало под моим лезвием, превращаясь в груду растерзанных, изрезанных белых лоскутов. Они осыпались к её стопам, напоминая растоптанные, увядшие лепестки бледной зимней пионы.
Пока от её вычурного наряда не осталось ничего, кроме девственно-чистого нижнего белья, белого, как первый нетронутый снег.
Боялась ли она меня? Ни капли.
Любая другая благородная дева на её месте уже зашлась бы в истерике от ужаса. Но Элара даже не взглянула на разорванный, уничтоженный шёлк у своих ног. В её глазах не было ни капли страха передо мной.
И этот её покой подействовал на меня странно. Глухая, удушающая ярость, которая с самого утра давила на моё сердце из-за её скорой свадьбы, начала медленно отступать. Видеть, как этот проклятый, сшитый для другого мужчины наряд лоскут за лоскутом сползает с её тела, принесло мне истинное, почти физическое облегчение.
Истерзанные остатки белого верхнего шёлка всё ещё двусмысленно цеплялись за её предплечья, придавая ей вид пленительной, порочной наложницы. Элара сокрушённо вздохнула, и сама сбросила эти лоскуты, позволив им окончательно упасть на мрамор.
Она прекрасно поняла, что этот наряд вызывал у меня лишь глухую ярость. И хотя в одной лишь тонкой нижней сорочке возле жаровни ей явно было зябко, она не проронила ни слова протеста. Довольный её поразительной покладистостью, я наконец спрятал клинок обратно в рукав.
Элара быстро сориентировалась: она подняла с пола мой брошенный плащ и поплотнее укуталась в него. Чёрный лисий воротник мгновенно очертил её лицо, сделав его визуально крошечным, фарфоровым и сияющим.
Я слегка приподнял веки, но предпочёл промолчать. Заметив моё молчание, она поспешила воспользоваться моментом и тихо, вкрадчиво спросила:
— Моя семья не знает, что я нахожусь здесь, в качестве... «гостьи» Вашего Высочества. Отец и брат наверняка сходят с ума от тревоги. Могу я отправить им хотя бы короткую весточку?
Я вальяжно откинулся на подушки кушетки, поджав под себя ноги, и холодно усмехнулся:
— А ты как думаешь, Элли?
Элара Валериус
Этот взгляд я знала слишком хорошо. Он означал твёрдое, не подлежащее обжалованию «нет». Мой разум тут же услужливо воскресил события ещё этой жизни, произошедшие всего несколько месяцев назад. Тогда я точно так же, прикрываясь заботой о спокойствии родителей, вымолила у него возможность отправить весточку, а сама использовала это как предлог, чтобы тайно встретиться с братом Юлианом — и сбежать на рассвете, оставив Каллума ни с чем. Для человека с его обострённой паранойей и израненной душой это был сокрушительный удар по едва зарождавшемуся доверию. Он больше не собирался совершать ту же ошибку.
— Кажется, моя госпожа круто заблуждается насчёт своего нынешнего положения, — медленно произнёс он, чеканя каждое слово с леденящим душу спокойствием. — Подарок, боюсь, не имеет ни малейшего права выдвигать условия или о чём-то просить.
Но я даже не смутилась. В моей прошлой жизни я видела его в моменты куда более страшного безумия — когда он, залитый кровью врагов, восходил на окровавленный регентский престол. Я знала каждую трещину в его броне, знала, что за этой жестокой маской скрывается глубоко несчастный, отчаянно нуждающийся в любви человек. Эта искренняя, непреодолимая нежность, которую я больше не могла (да и не хотела) в себе подавлять, подсказала мне правильный тон. Я знала, как укротить его внутреннего зверя.
— И что же... что именно может дать мне такое право? — мягко спросила я. Мой голос прозвучал намеренно сладко, а на губах заиграла лёгкая, обезоруживающая улыбка. Я сделала полшага вперёд, сокращая расстояние между нами.
— К чему спешка? — двусмысленно протянул Каллум. В его чернильных глазах вспыхнул опасный, хищный азарт, от которого у обычной девушки пошли бы мурашки по коже. — Мне нравится играть медленно.
Он умышленно выделил голосом слово «играть», смакуя его, словно редкий яд. Я не знала, какие именно мрачные черти плясали в его мыслях в этот момент, но отступать не собиралась. Мне нужно было пробить его защиту, напомнить ему о связи, которую он в этой временной петле ещё не мог до конца осознать.
— Но даже самому покорному подарку нужно как-то приводить в порядок волосы, — я качнула головой, позволяя тёмным прядям рассыпаться по плечам. — Я уходила в такой спешке, что забыла взять свою любимую шпильку.
Я заглянула прямо в его душу, ловя её отражение в расширенных зрачках, и тихо, едва слышно добавила: — Ту самую, из белого кахолонга, с тонкими багровыми прожилками, вырезанную в форме спирального облака.
Я отчётливо увидела, как его длинные, изящные пальцы на мгновение замерли.
В следующую секунду Каллум резко поднялся. Его высокий, широкоплечий силуэт мгновенно навис надо мной, полностью заслонив тёплый свет напольных ламп и погрузив меня в свою тёмную тень.
— Моей госпоже не стоит пытаться играть со мной в эти дешёвые уловки. Они не сработают.
Он наклонился к самому моему лицу. Я ощутила опаляющее, прерывистое дыхание у самого своего уха. Его ладонь, прохладная и властная, лениво скользнула по моим волосам, перебирая шёлковые пряди с пугающей, собственнической нежностью. Его тихий смешок прозвучал зловеще, обжигая кожу: — С моей параноидальной, злопамятной натурой... я никогда не совершаю одну и ту же ошибку дважды.
«Ты говоришь так каждый раз, Каллум, но в итоге всё равно позволяешь мне победить», — с грустной, но тёплой улыбкой подумала я про себя, сдерживая вздох.
Высказав свою угрозу, Каллум демонстративно потерял ко мне всякий интерес, резко отстранившись. В дверь коротко постучали, и вошедший слуга безмолвно передал ему тяжёлую кожаную папку с реестром государственных дознаний.
Устроившись поудобнее на кушетке, он принялся лениво перелистывать плотные страницы. Время от времени он с тихим скрипом обмакивал острое вороново перо в чернильницу, оставляя на полях размашистые пометки чернилами цвета запёкшейся крови. В комнате воцарилась удушающая, почти осязаемая тишина. Был слышен лишь лёгкий, уютный треск прогорающих углей в медных жаровнях.
Поскольку я не была связана, я покорно стояла в стороне, переводя дух. Но пережитый за день кошмар — похищение, страх, уничтожение свадебного платья и эмоциональные качели с Каллумом — окончательно лишили меня сил. Ноги налились свинцовой усталостью. Чтобы не раздражать его лишними перемещениями, я тихо опустилась на невысокую деревянную скамеечку для ног, стоявшую прямо возле его ложа.
Я плотнее укуталась в его огромный чёрный плащ, обхватила колени руками и устроила на них подбородок. От этого движения мои волосы рассыпались в стороны, полностью обнажая шею. Ткань сорочки натянулась, и я почувствовала тупую, ноющую боль сзади.
Должно быть, эти криворукие ищейки Олдена Граля слишком грубо схватили меня, когда тащили из поместья, совершенно не соизмерив свою животную силу. Наверняка там остался уродливый фиолетовый синяк. В прохладе комнаты повреждённая кожа неприятно пульсировала.
Вдруг звенящую тишину спальни нарушил резкий, намеренный кашель Каллума.
Я вздрогнула от неожиданности и обернулась, вопросительно и удивлённо глядя на него снизу вверх.
Каллум с сухим, громким стуком захлопнул реестр. Его потемневший, тяжёлый взгляд был намертво прикован к моей шее — туда, где наливалась гематома. В его глазах полыхнуло что-то душное, яростное и безумно собственническое. Он властно кивнул на свободную, самую тёплую сторону кушетки, подогреваемую скрытыми внутри дымоходами:
— Забирайся сюда. Согрей постель.
Элара Валериус
Я медленно, очень медленно моргнула, переваривая его слова. О, это двусмысленное понятие было мне слишком хорошо знакомо по моей прошлой, полной трагедий и штормов жизни. Но главное — я действительно смертельно устала. Весь этот бесконечный день во дворце, балансирование на грани жизни и смерти, мятеж в столице... силы просто покинули меня.
Я поднялась со скамеечки, бережно сняла с плеч его огромный, тяжёлый чёрный плащ и аккуратно повесила его на стоявшую поблизости деревянную стойку. Мои угольно-чёрные волосы мгновенно рассыпались по спине, живым шёлком спускаясь до самой талии. Оставшись в одной лишь тонкой нижней сорочке, я поспешила перебраться на кушетку с противоположной, свободной стороны.
Я затылком уловила, как тяжёлый, обжигающий взгляд Каллума скользнул по изгибу моей поясницы. Но прежде чем Безумный Регент успел в полной мере насладиться этим зрелищем или передумать, я проворно юркнула под плотное, тёплое одеяло, спрятавшись в нём почти целиком — так, что снаружи остались лишь кончик носа да глаза. Мои движения были плавными, отрепетированными самой памятью души: я даже успела аккуратно распределить волосы по обе стороны мягкой подушки, как делала это сотни раз прежде.
Каллум надолго лишился дара речи. На его безупречно бледном лице застыло крайнее изумление. На мгновение мне показалось, что в глубине его чернильных зрачков промелькнуло странное, почти болезненное узнавание — словно он соприкоснулся с дежавю, увидав эту картину в каком-то позабытом им древнем сне.
В спальне разливалось обволакивающее тепло, и из-за этого шлейф свежей крови на его одежде начал проступать отчётливее, пропитывая ткань тёмными багровыми пятнами. Этот металлический запах смерти вступал в пугающий, резкий контраст с лёгким, едва уловимым цветочным ароматом, который исходил от моей кожи. Каллум брезгливо и раздражённо нахмурился, глядя на свои запачканные рукава. Он молча поднялся и направился в смежную купальню. Дубовая дверь приоткрылась, на мгновение впустив в комнату мертвенно-бледные отсветы зимнего снега из коридора, а затем с тихим стуком захлопнулась, окончательно отсекая завывания бури за окном.
Покои погрузились в тишину, но из-за закрытой двери до меня всё же долетел его леденящий, приглушённый голос. Каллум вышел на галерею и подозвал своего верного гвардейца, Ирэ.
— Высечь труп Олдена Граля триста раз плетьми, а затем выставить его останки на позорный столб у городских ворот, — безжалостно приказал он.
Я знала, что Ирэ наверняка поражён. Приказать растерзать Олдена Граля ещё во дворе было жестокой карой, но осквернение мёртвого тела говорило лишь об одном — мой тиран был в настоящем, неуправляемом бешенстве. Тот безумный дикарь, которого я боялась в прошлой жизни, никуда не исчез. Но в то же время... теперь это была его страшная, извращённая месть за меня.
В спальне воцарился абсолютный, звенящий покой. Я уткнулась лицом в подушку и сладко, расслабленно зевнула. Мрачный принц из этой реальности всё же ещё сохранял в себе крохи человечности; в нём пока не взросла та разрушительная, удушающая одержимость, которая сжигала его дотла в моём прошлом. Бедный глупый регент... Он даже не догадывался, что по всем правилам тёмного двора «согревать постель» полагается совершенно без одежды, отдавая тепло обнажённой кожи шёлку простыней. Раз я осталась полностью одетой, а он не проронил ни слова протеста — значит, его и правда было удивительно легко укротить в этот раз.
Мои губы тронула лёгкая, нежная улыбка. Я поглубже зарылась в одеяло, сдвигаясь к самой стене, ближе к тёплым дымоходам. Моё измученное восстанием в Остерхольде сердце наконец-то обрело желанный покой. Усталость навалилась на меня непреодолимым свинцовым щитом, и я мгновенно погрузилась в мягкий, безмятежный сон.
Каллум Рейн
Когда я вернулся в спальню после купания, от моей кожи всё ещё исходил свежий, влажный аромат чистой воды и лёгкая прохлада. Мои длинные чёрные волосы были распущены, влажными прядями цепляясь за плечи, а ворот тонкой шелковой рубахи оставался широко распахнут, обнажая бледную, крепкую грудь. Холод никогда не пугал меня — ледник, застывший в моей собственной душе, был куда более жестоким.
Элара уже спала. Безмятежно, глубоким, беспамятным сном.
Я замер у края кушетки, неотрывно разглядывая её. Эта девчонка свернулась калачиком, повернувшись лицом к стене, словно пыталась спрятаться от меня или от всего этого жестокого мира. В одной лишь тонкой нижней сорочке её плечи казались пугающе хрупкими и худыми — точь-в-точь лепестки обречённого на гибель зимнего цветка, замерзающего на лютом морозе. Она выглядела такой беззащитной, что я мог бы сломать её одной рукой. И всё же... я не мог отвести глаз.
Я медленно наклонился над ложем. Мои пальцы, ещё хранившие смертоносную точность после недавней бойни, коснулись её плеча и властно, но осторожно повернули её к себе. Я долго, затаив дыхание, вглядывался в её спящее лицо. Она даже не пошевелилась. Мои брови инстинктивно сошлись у переносицы от укола глухого раздражения.
«Надо же, какая беспечная...» — цинично подумал я про себя.
Она спала в покоях Безумного Принца так спокойно, словно находилась под защитой самого преданного стража в поднебесной. Неужели она думала, что раз я вытащил её из лап Олдена Граля, то внезапно стал милосердным? Какая глупость. Я мог бы перерезать её изящную шею прямо сейчас, а она бы даже не успела осознать свою смерть.
Чтобы окончательно убедиться в её абсолютной безоружности передо мной, я склонился ещё ниже и лёгким, коротким потоком воздуха дунул на её длинные, пушистые ресницы. Никакой реакции. Она действительно полностью ушла в мир грёз, доверив мне свою жизнь. Моя покорная, хрупкая... и только моя.
С тихим вздохом я дотянулся до прикроватного столика и взял небольшую баночку с целебным бальзамом. Набрав немного мази, я с едва слышным шорохом растёр её между ладонями, согревая теплом собственного тела. Её изнеженная, аристократическая кожа не вынесла бы прикосновения моих вечно холодных рук.
Затем мои пальцы, способные безжалостно ломать чужие кости, коснулись её запястий. С максимальной осторожностью, едва касаясь, я принялся втирать бальзам в покрасневшую, содранную грубыми верёвками кожу. Закончив с руками, я перевёл взгляд на её шею. Уродливая фиолетовая гематома наливалась на безупречной белизне, и этот след чужих рук отозвался во мне вспышкой бешеной, тёмной ярости. Никто во всём мире не имел права оставлять на ней свои отметины. Никто не смел причинять ей боль. Я аккуратно обработал синяк лекарством, чувствуя, как под моими подушечками пальцев постепенно успокаивается пульсация её раненой кожи.
Убрав баночку, я приподнял тяжёлое одеяло и скользнул на кушетку рядом с ней. Мои движения были хищными, но бесшумными. Решительным, собственническим жестом я притянул её мягкое, податливое тело к своей груди, полностью запечатывая её в своих объятиях. Взмахом руки я погасил последнюю горящую в углу свечу, погружая комнату в непроглядную тьму.
Моё лицо в темноте оставалось бесстрастным — привычная холодная маска вернулась на своё место, — но руки сомкнулись на её талии мёртвой хваткой. Мы соединились спина к груди, словно два идеально подогнанных, неразрывных боевых лука. Её живое, ровное тепло медленно проникало сквозь ткань моей рубашки, согревая моё замёрзшее, израненное сердце. И в этой тёмной, опасной тишине я отчётливее всего понимал: теперь пускай хоть вся Империя Остерия сгорит дотла, я никогда больше не выпущу её из рук.