Валерия Валериус
Чертог Пурпурной Славы превратился в земное чистилище.
Повсюду на леденящем мраморе лежали неестественно изломанные тела служанок и евнухов, а разлитое дорогое вино смешивалось с густыми струями человеческой крови, медленно стекавшими в углубления плит. Под яростные, оглушительные крики «Защищайте Императора!» чертог безостановочно содрогался от предсмертных воплей. Немногие уцелевшие гвардейцы окружили монарха, отчаянно отбиваясь и отступая к самому трону, но бежать было некуда — Чертог Пурпурной Славы со всех сторон заблокировали разношёрстные отряды мятежников.
Парадное одеяние моего отца, генерала Дамиана Валериуса, было насквозь пропитано чужой и своей кровью. Он стоял в самом авангарде, возглавляя остатки личной стражи, и от его могучей фигуры веяло такой сокрушительной, первобытной мощью, словно один этот воин был способен сдерживать десятитысячную армию.
Мы с принцем Элианом Рейном, как могли, прикрывали перепуганных придворных фрейлин за нашими спинами. Кроме нас двоих и отца, едва ли хоть один гражданский или военный чин Остерии осмелился подняться со своего места, чтобы преградить путь бунтовщикам. Трусливое стадо лишь сжималось от ужаса.
Я тяжело опиралась спиной о массивную колонну, до боли сжимая в руке верный изогнутый клинок. Рядом, прерывисто и хрипло дыша, стоял Элиан. В его руках был лук, нагло вырванный из рук какого-то мертвеца, но колчан на его поясе был уже пуст.
Наш высокомерный Император Октавиан, должно быть, в самых страшных кошмарах не мог представить, что в момент смертельной опасности защищать его до последнего вздоха будут не преданные лизоблюды, а избалованный юный племянник и опальное семейство Валериусов, которое он сам годами подозревал в измене и безжалостно притеснял. Только в эту секунду, глядя на нас сквозь пелену страха, он, кажется, наконец осознал, кто в его Империи обладал истинной честью.
Мы держали оборону две четверти часа. Всего тридцать минут, которые показались вечностью.
После очередной волны яростной резни раненые и убитые усеяли весь пол. Последние личные телохранители правителя пали один за другим. Мы с Элианом тоже были тяжело ранены, истекали кровью, а наше оружие мятежники с триумфальным хохотом отобрали.
— Ты... хмыкнула… посмеялась надо мной! — Даэн Рейн с дикой, животной ухмылкой подскочил ко мне и мертвой хваткой вцепился в мой высоко завязанный хвост. Силой заставив меня закинуть голову, он заглянул в мои полные ненависти, горящие глаза и ядовито прошипел прямо в лицо: — Как только я взойду на престол, я займусь тобой лично, командир Валериус. Обещаю, это будет долго и незабываемо.
Император Октавиан сидел за роскошным столом в полном оцепенении. Его корона съехала набок, седеющие волосы на висках растрепались — казалось, правитель Остерии постарел разом на добрый десяток лет. Он понимал, что заложники в зале — это цвет лучших аристократических родов, чьи родственники командуют легионами на границах. В руках безумного Даэна они были идеальным рычагом, чтобы подчинить себе всю армию Остерии. Положение было катастрофическим.
— Ну же, Венценосный Отец! Твоя партия проиграна, к чему это глупое упрямство? — Даэн бесцеремонно выдернул из толпы пленников двоих заложников, парня и девушку в богатых одеждах, и приставил нож к их горлу. — Передай мне престол, подпиши указ, и я позволю тебе мирно дожить свои дни в глуши... Если откажешься — они заплатят за твоё тщеславие своими жизнями!
Император помедлил секунду. И этого мгновения Даэну хватило — он со звериной жестокостью полоснул заложников по шеям прямо на глазах у отца.
Чертог захлебнулся в новой волне истошных женских криков. Беспомощно наблюдая за этой хладнокровной казнью, я до хруста сжала зубы, чувствуя, как на губах закипает кровь.
— Тварь…!
Элиан, тяжело дыша, подтащил свою сломанную, окровавленную ногу ближе ко мне. Ни на кого не глядя, он молча и крепко сжал мою ладонь, пытаясь пальцами зажать мою самую глубокую рану, чтобы остановить кровотечение. Его рука дрожала, но хватка была надёжной.
Тем временем Даэн в полном исступлении мерил шагами зал. Его растрёпанные волосы безумно развевались от ледяного северного ветра, ворвавшегося сквозь разбитые окна, делая его похожим на восставшего из могилы призрака.
— Что же ты молчишь, Венценосный Отец? Где же твоя хвалёная мудрость и безграничная милость к своим подданным? — он сорвался на хриплый, лающий крик. — Почему ты не ведёшь себя как истинный владыка? Почему не заслонишь их своим телом?! Смотри, я ведь почти всех их вырезал из-за тебя!
За столом у Императора Октавиана судорожно заходили желваки. Но он упрямо продолжал хранить мёртвое молчание. Между спасением чужих жизней и сохранением собственной абсолютной власти он до самого конца выбирал власть.
Отчаяние тяжёлым саваном накрыло чертог. Угасающие взгляды людей ещё были обращены к дверям в надежде на явление дворцовой гвардии. Но я прекрасно знала: без единого приказа от всех трёх ведомств гвардейцы снаружи не имеют права обнажить мечи. К тому же, у меня внутри шевельнулось страшное подозрение... Накануне Каллум Рейн тайно взял в заложники семьи командиров этой самой дворцовой стражи. Не зная, где спрятаны их близкие, гвардейцы у ворот просто не посмеют сделать ни единого шага, боясь погубить родных. Мы были полностью отрезаны от мира.
Время утекало минута за минутой. В яростной схватке погибла почти половина мятежников Даэна, но и мой отец с остатками бойцов были полностью истощены, едва удерживая мечи. Небо за окнами стремительно чернело, а удушливый запах свежей крови заполнил всё пространство чертога.
Даэн на пару минут выходил наружу, а вернувшись, в слепом припадке ярости зарезал ещё нескольких лордов. Даже с клинком у самого горла Император Октавиан наотрез отказывался подписывать отречение. Он напоминал старого, умирающего волка, который до последнего хрипа сжимает зубами кусок мяса, пытаясь сохранить остатки своего монаршего достоинства.
Лицо Даэна исказила гримаса чистого, животного бессилия. Судорожно вцепившись ногтями в собственные растрёпанные волосы, он безумно заорал на заместителя командующего патрулём:
— Найди Имперскую Печать! Сломай ему пальцы, но заставь написать этот проклятый указ!
— Ваше Величество, простите меня, — глухо произнёс заместитель командующего, глядя на Императора.
Он высоко занёс свой длинный меч, лезвие которого блеснуло холодным, безжалостным светом над головой правителя.
Даэн Рейн
Всё кончено. Мой заместитель уже занёс длинный меч над головой старика, готовый поставить кровавую точку в истории его правления. Ещё секунда — и корона Остерии будет моей!
Вдруг раздался глухой, влажный хруст. Из груди моего генерала, прямо сквозь расшитое золотом полотно, с мерзким чавканьем вырвалось окровавленное остриё чужого клинка. Оружие со звоном выпало из его безжизненных рук. Из его рта хлынула густая кровь, окропив моё лицо удушливой тёплой гнилью, и он замертво рухнул на колени.
Моё сердце пропустило удар. На секунду в чертоге воцарилась звенящая, мертвенная тишина, а затем в проёме разбитых дверей открылся силуэт, от вида которого у меня внутри всё покрылось ледяной коркой.
Каллум.
На нём не было тяжёлых, уродливых боевых доспехов — лишь его привычное, безупречно скроенное фиолетовое одеяние, плавно колыхавшееся при каждом шаге. Чернильно-чёрные волосы были наполовину распущены и мягкими волнами падали на плечи. Если бы не мелкие капли чужой крови, запятнавшие его неестественно бледную щёку, и тёмные подтёки на широких рукавах, можно было подумать, что этот ублюдок просто ошибся дверью во время своей неспешной вечерней прогулки.
От его ледяного, потустороннего спокойствия у меня перехватило дыхание, а по спине пробежал дикий, животный ужас. Человеческая кровь на его лице казалась липкой, чужеродной, но он даже не пытался её стереть, словно она была частью его извращённого, жуткого величия.
— Ты... как ты вообще сюда прорвался?! — мой собственный голос сорвался на визг, челюсть затряслась от накатившего спазма. Лицо горело, паника нарастала. Почуяв смертельную опасность, я в истерике завопил своим солдатам: — Схватить его! Живо убейте этого выродка! Убейте-е-е!
Но мятежники, ещё мгновение назад готовые рвать зубами гвардейцев, даже не шелохнулись. Они застыли вокруг него, точно каменные изваяния, опустив головы и боясь даже дышать в его присутствии.
Я пятился назад, к проклятому трону, спотыкаясь о трупы и чувствуя, как подошвы скользят по липкому мрамору. Накативший ужас душил меня, выжимая из лёгких остатки воздуха. Почему моя непобедимая стража превратилась в это безмолвное, глухонемое стадо?!
— Где лучники?! Где Люциан Кроу?! — срывая связки до хрипа, безумно орал я в пустоту залов. — Мать вашу, где все?! Кто-нибудь, ответьте мне!
Разумеется, мне никто не ответил.
— Твоя тысяча бунтовщиков за дверями этого чертога... — Каллум остановился и мягко, вкрадчиво улыбнулся. От этой змеиной, ласковой ухмылки у меня зашевелились волосы на голове. Он смотрел на мои судороги так, словно наслаждался вкусом самого дорогого вина. — Боюсь, дорогой старший брат, ты больше никогда их не увидишь.
Сопровождаемый лишь парой безликих преданных теней, он неторопливо шёл вперёд, изящно перешагивая через извилистые багровые реки, заполнившие пол. Мои верные псы, пытавшиеся в глупом порыве преградить ему путь, беззвучно падали один за другим, точно срезанные косой цветы. Под клинками его людей они умирали мгновенно, без криков, превращаясь в жуткие элементы его личного, триумфального сада смерти. Для Каллума это не было битвой. Это было представление. Изящный, безупречный кошмар.
Он остановился у стола и едва заметно склонил голову перед полуживым Императором, ни на мгновение, не теряя своего высокомерного, леденящего изящества: — Ваш недостойный сын немного опоздал с упреждением мятежа. Прошу покорно простить мою медлительность, Венценосный Отец.
В его ровном голосе не было ни капли почтения или страха. Его глаза оставались глубокими, абсолютно чёрными омутами, в которых не отражалось ни единой искры человеческого сострадания. Это был монстр в человеческом обличье.
Я с ужасом увидел, как изменилось лицо нашего великого отца. Император Октавиан, положивший жизнь на интриги и заговоры, сейчас выглядел жалко. Он судорожно хватал ртом воздух, понимая, что его шкуру спасает сын, которого он всю жизнь презирал, гноил на окраинах и держал за бешеное животное. Отец не был дураком и понимал, что Седьмой принц пришёл сюда не из сыновней любви. Но у него просто не осталось выбора.
Грудь старика ходила ходуном, он сипло, униженно вытолкнул из себя: — Сын мой... помоги мне уничтожить этих изменников. Очисти дворец, и я официально дарую тебе титул принца Остерии и удел в десять тысяч дворов!
Уголки губ Каллума едва заметно дернулись вверх. О, как же сильно, как уничтожающе иронично он усмехнулся.
Надо же! Стоило острому клинку коснуться дряблой императорской шеи, как старый волк снизошёл до того, чтобы признать этого «выродка» своим сыном и швырнуть ему титул. Я видел эту пустую, мёртвую усмешку Каллума и понимал: этот щедрый жест опоздал на целую вечность. Седьмому принцу больше не нужны были подачки.
Олден Граль, этот трусливый шакал, жавшийся у дверей заднего чертога, первым понял, что моя карта бита. В диком ужасе он швырнул свой окровавленный нож на пол и позорно сбежал сквозь потайной ход, точно побитая, скулящая собака. Тварь! Все они предатели!
Мои глаза буквально вылезали из орбит от бешеной ярости и бессилия. Оставшиеся три калеки из моей стражи пятились вместе со мной, пытаясь закрыть меня своими щитами. Вокруг смыкалось кольцо теневых убийц Каллума. В полном отчаянии я принялся дико, слепо озираться по сторонам, крича в темноту дальних углов, где прятались выжившие: — Матушка-Императрица! Матушка, помоги своему сыну! Неужели ты стоишь и смотришь?! Неужели ты забыла, ради чего и как этот твой сын вообще появился на свет?!
Я цеплялся за последнюю соломинку, надеясь, что страх за собственные амбиции заставит её вынырнуть из тени. Мой крик сорвался на истошный, безумный ультразвук, закладывающий уши: — Матушка! Если я проиграю, твой самый грязный секрет всплывёт наружу! Слышишь?! Мы в одной лодке, ты не сможешь отмолчаться... Кх!..
Договорить мне не дали.
Резкая, обжигающая вспышка боли разорвала мою грудную клетку ровно посередине. С тихим, едва слышным свистом из полумрака вылетело короткое стальное лезвие, с хирургической точностью пробив моё сердце навылет.
Вместо крика из моего горла вырвался лишь глухой, прерывистый хрип. Весь мир вокруг меня покачнулся и начал стремительно темнеть. Опустив дрожащий взгляд вниз, я в полном, абсолютном неверии уставился на рукоять ножа, торчащую из моей груди, и на тёмную струю крови, мгновенно пропитавшую шёлк одежд.
Моё грузное тело тяжело рухнуло вперёд, прямо на холодные плиты, и подо мной начала стремительно растекаться багровая, дымящаяся лужа. Из моего рта толчками хлынула густая пена. Из последних сил, хрипя и задыхаясь собственной кровью, я выдавливал из себя шёпот: — Мама... почему... за что?
Мои пальцы в предсмертной судороге царапали холодный мрамор, вытягиваясь по направлению к изящной женской фигуре, которая так и осталась неподвижно стоять в полумраке за колоннами. Она даже не вздрогнула. Моя собственная мать... она выбрала заткнуть мне рот навсегда, чтобы спасти себя.
Сквозь застилающую глаза пелену я увидел отца. Старик лишь бессильно откинулся на спинку своего кресла, тупо глядя в пространство. Ему было плевать. Оставшиеся в зале мятежники, спасая свои шкуры, бежали, наступая и топчась тяжёлыми сапогами прямо по моему ещё тёплому телу, ломая мои кости. Для них я уже был просто куском мяса.
И в этот самый миг, когда моя душа уже готова была сорваться в преисподнюю, до моих ушей донёсся звук.
Смех.
Тихий, хриплый, раскатистый смех Каллума. Он эхом разносился под высокими сводами залитого кровью Чертога Пурпурной Славы. В его бледном лице, озарённом этой пугающе спокойной, безмятежной улыбкой, было столько торжествующей, леденящей и извращённой красоты, что я окончательно понял: много лет назад они с матерью начали эту игру в обоюдное уничтожение, и сегодня Каллум закрыл этот долг до последней капли. Он победил всё и всех.
— Ирэ. Бран, — лениво, почти ласково донёсся до меня его отдаляющийся голос. Я видел, как он перевёл свой мёртвый взгляд на трясущихся от ужаса выживших министров и лордов. — Живее. От имени Его Величества... безжалостно казните абсолютно всех «бунтовщиков».
Это последнее, что я услышал, прежде чем окончательно погрузиться во тьму. Этот безумец не собирался оставлять свидетелей. Он забирал эту Империю себе.
Юлиан Валериус
У стен Чертога Пурпурной Славы мои отряды действовали безупречно. Возглавив верные полки, я быстро и жёстко зажал в железные тиски тысячу сдавшихся мятежников Даэна. Мой голос звучал над площадью, отдавая короткий, не терпящий возражений приказ: дочиста разоружить бунтовщиков, лишая их малейшего шанса на сопротивление.
Едва покончив с этим, я повернулся к своим людям и немедленно отправил Клеона и Кайла вперёд. Они должны были любой ценой прорваться в чертог, чтобы вытащить оттуда Валерию и раненого Императора.
Но стоило моим гвардейцам распахнуть массивные двери, как из темных глубин залов донеслись новые вопли. От этих звуков кровь застыла у меня в жилах — они были ещё более жуткими, отчаянными и полными первобытного, животного ужаса, чем всё, что мы слышали во время самого переворота. Мне не нужно было видеть, что там происходит, чтобы всё понять. Каллум Рейн. Этот безумец руками своих теневых убийц хладнокровно зачищал чертог, уничтожая всех до единого.
Лицо моего отца, генерала Дамиана Валериуса, исказилось от изумления и страшного, дурного предчувствия. На его старых ранах, едва прикрытых доспехами, снова выступила свежая кровь, но, услышав этот кошмарный крик, он забыл о боли. Отец инстинктивно рванулся назад, к полыхающему залу, готовый броситься в этот ад.
Я среагировал мгновенно. Вовремя и крепко перехватив его за плечи, я всем своим весом удержал его на месте, не позволяя сделать роковой шаг: — Отец, стой. Туда уже нельзя.
Над Остерхольдом яростно ревели боевые знамёна. Ледяной северный ветер кружился в бешеном танце, бросая нам в лица первый, чистый и хрупкий снег этого кровавого исхода года. Я смотрел на падающие хлопья, смешивающиеся с пеплом, и понимал: конец старого мира начался.
Элара Валериус
— Снег идёт, так холодно! — Марта зябко потёрла ладони, с глухим щелчком закрывая твёрдую дубовую дверь.
Повернувшись, она бросила взгляд на нетронутый свадебный наряд и роскошную корону, покоившиеся на столе, и тихо, сокрушённо вздохнула. Слишком хорошо зная моё состояние, служанка аккуратно вложила в мои слегка остывшие пальцы маленькую медную грелку с тлеющими углями.
— Госпожа, ну же, — мягко, заискивающе заговорила она, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Самые искусные белошвейки столицы трудились над этим венчальным платьем целых три месяца! Оно вышло таким прекрасным... Неужели моя госпожа даже не примерит его перед торжеством?
— Нет нужды, — безразлично отозвалась я, продолжая невидящим взором смотреть в окно. Все мои мысли всё ещё были там, в императорском дворце, откуда я отчаянно ждала вестей от отца и Валерии.
— Ну пожалуйста, примерьте! Вы будете выглядеть в нём просто сказочно! Если где-то окажется широко или узко, я сию минуту велю мастерицам всё переделать.
Мысли Марты были прозрачны и просты: она лишь отчаянно пыталась хоть немного растормошить меня и поднять мне настроение, свято веря, что любая девушка расцветёт от вида изысканных шелков и драгоценностей.
Понимая, что спорить бесполезно, я устало выдохнула: — Хорошо. Выйди пока, я примерю его сама.
Марта радостно закивала и послушно выскользнула за дверь, оставляя меня наедине со своим роком.
Я ещё немного посидела в тишине, после чего поднялась, сняла тёплую лисью накидку и верхнее платье. С распущенными, тяжело падающими на плечи волосами я подошла к аккуратно сложенному белому шёлку и робко коснулась его кончиками пальцев.
Когда я встала перед большим бронзовым зеркалом, моё собственное отражение на мгновение ослепило меня. Венчальный наряд был неописуемо хорош: безупречно белый, сияющий шёлк, расшитый тончайшей золотой нитью и усыпанный отборным речным жемчугом. Тяжёлые многослойные юбки спадали к моим ногам, словно пышные, нежные лепестки распускающегося белого пиона. Казалось, всё величие Остерии было соткано в этой ткани. Вот только на своих плечах я ощущала вовсе не роскошь, а неподъёмную, удушающую тяжесть чуждой мне жизни.
Я не простояла в нём и пары минут, как внутри поднялось глухое, яростное нетерпение. Мне захотелось немедленно сорвать этот шёлк, швырнуть его в угол и больше никогда не вспоминать об Адриане Августе.
Но стоило моим пальцам коснуться завязок на поясе, как за дверью раздался внезапный, истошный крик Марты, который тут же оборвался.
Я резко обернулась, но не успела даже позвать стражу — дубовые двери с треском распахнулись, и в комнату ворвались безликие тени. Острая, ослепляющая боль полоснула по шее, в глазах мгновенно поплыли тёмные круги, и я безвольно рухнула во тьму, теряя сознание.
Меня привели в чувство чужие, приглушённые голоса примерно через две четверти часа.
Руки и ноги были намертво стянуты грубыми верёвками, впивающимися в кожу, а сама я лежала на каком-то леденящем, сыром камне. На голову был натянут плотный чёрный мешок, в котором оставили лишь крошечную, уродливую прорезь для воздуха.
Совсем рядом со мной раздался знакомый, елейный и одновременно дрожащий от панического страха голос Олдена Граля.
— Ваш покорный слуга совершил непростительную глупость! Вынужденный подчиниться безумным приказам покойного Даэна Рейна, я безвольно преступил законы императорского величия... Я глубоко, до глубины души раскаиваюсь в содеянном и приполз на коленях, дабы умолять Ваше Высочество о справедливой каре!
«Олден Граль?» — я внутренне содрогнулась под чёрной тканью.
Изначально я решила, что Даэн подослал своих людей выкрасть меня, дабы шантажировать моего отца и заставить генерала Валериуса сдаться. Но теперь картина складывалась иначе. С Даэном всё кончено, а «Ваше Высочество», перед которым этот слизняк сейчас пресмыкается в грязи, мог быть только один человек...
Я мгновенно прекратила любые попытки вырваться и замерла, боясь издать хоть звук.
Олден Граль грубо толкнул меня вперёд, заставляя распластаться по ледяным плитам, и заискивающе продолжил: — В знак своей искренней, абсолютной преданности новому владыке, я принёс Вашему Высочеству скромный дар!
Ткнувшись лицом в холодный камень, я мысленно прокляла Граля всеми известными мне бранными словами. Если этот мерзавец хочет вымолить себе пощаду за измену, при чём здесь, к дьяволу, я?!
— Я прослышал, что в годы своего изгнания Ваше Высочество претерпели немало бед и были вынуждены прислуживать этой высокомерной девке, терпя от неё колоссальные унижения. Сегодня я преподношу её вам. Сделайте с ней всё, чего пожелает ваша праведная месть, мой господин!
Что ж. Даже прожив две жизни, я так и не смогла сбежать от этой проклятой участи — снова стать чьим-то «подарком».
Каллум Рейн
Человек, замерший передо мной на коленях, продолжал брызгать слюной, захлёбываясь собственным подобострастием. Я медленно двинулся вперёд. Шаг за шагом. Смертоносная, тяжёлая ткань моего плаща едва слышно шуршала по запорошенному мрамору, а в морозном воздухе разливался едва уловимый, чистый древесный аромат с нотами северного мака.
Я приблизился к распластанной на камнях фигуре и одним резким, точным движением сорвал с её головы уродливый чёрный мешок.
Небо над Остерхольдом напоминало густые, непроглядные чернила. Весь двор резиденции был залит неровным, пляшущим светом сотен факелов, а падающий с небес редкий снег окрашивался в пламени костров в красивый, бледный золотистый оттенок. И эти хрупкие, сияющие хлопья ложились на мой тёмный плащ и падали прямо в кристально чистые, испуганные глаза Элары. Стоило им коснуться её ресниц, как они мгновенно таяли, превращаясь в блестящие, дрожащие слёзы.
Вокруг нас, вмерзая в ледяные плиты двора, на коленях стояли десятки людей, низко склонив головы перед моим величием.
Я лениво коснулся пальцами своего подбородка и медленно наклонился, рассматривая лежащую у моих ног пленницу. На этих грубых, тёмных камнях её белоснежное платье казалось сияющим островком абсолютной, невозможной чистоты — словно безупречный цветок, распустившийся посреди пепла и мёртвого зимнего пейзажа. Роскошные тёмные волосы беспорядочно рассыпались по её хрупким плечам, создавая резкий, манящий контраст с кипенно-белым шёлком. Мой взгляд медленно скользил по её нежному, до боли знакомому лицу, пока наконец не замер на золотом тиснении и жемчуге её венчального наряда.
Свадебное платье. Наряд, который она надела для Адриана Августа.
В глубине моей чёрной души вспыхнуло яростное, безумное алое пламя. Я слегка прищурился, и из моего горла вырвался тихий, обманчиво лёгкий смешок. Какая ирония. Моя маленькая Элла попалась в ловушку в самый неподходящий для этого день.
Я не сомневался: в её глазах я сейчас выглядел как истинный злобный маньяк, который должен испытывать колоссальное, извращённое удовлетворение, видя её в столь жалком и беспомощном положении.
— И как же ты умудрилась так знатно вляпаться, а, Элли? — тихо, с вкрадчивой усмешкой протянул я, опускаясь ещё ниже.
Мой взор скользнул вниз и намертво зафиксировался на её тонких запястьях. Белоснежная, фарфоровая кожа Элары была варварски стянута толстой пеньковой верёвкой, которая успела оставить глубокие, кровоточащие багровые борозды. Выглядело это чертовски жалко. И это зрелище... оно причиняло мне странную, почти физическую боль.
Я неотрывно, гипнотически смотрел на эти красные, опухшие раны слишком долго. Мои пальцы сами потянулись к рукояти. Вспышка холодной стали — и короткое лезвие моего ножа с тихим свистом перерезало путы на её руках, заставив обрывки верёвок бессильно упасть на землю.
Заметив, что я благосклонно принял его «подношение» и не отверг девушку, Олден Граль буквально расцвёг от счастья. Он засуетился, готовый лизать мои сапоги, и во весь голос закричал, присягая на верность: — Ваш покорный слуга Олден Граль отныне отрекается от тьмы ради вашего великого света! Я готов служить Вашему Высочеству до последнего вздоха, отдавая свою жизнь за ваше величие!
Слыша эти до боли знакомые, избитые фразы, которые ещё никого в этом мире не спасли от плахи, я лишь слегка дёргнул уголком губ. Что ж, этому ничтожеству уже не помогут даже все боги Остерии, вместе взятые.
— Вот как? — я опасно сощурил глаза, являя миру свою самую безупречную, ласковую улыбку. — В таком случае... я с радостью исполню твоё заветное желание.
В следующую секунду я резко притянул Элару к себе и крепко обнял, прижав её спиной к своей груди. Мои руки сжались вокруг неё так сильно, что она не могла пошевелиться.
— Вырезать их всех, — абсолютно спокойно, ровным голосом скомандовал я своим теням.
И в ту же секунду, когда мои гвардейцы взмахнули мечами, я резким движением взметнул край своего тёмного плаща, надёжно укрывая Элару от брызг хлынувшей чужой крови. Мой мир принадлежал только ей, а этот грязный скот заслуживал лишь одного — удобрять своими телами камни моего двора.