Элара Валериус
— Молодая госпожа, — леденящим, вкрадчивым тоном произнёс Каллум Рейн.
Этот безумец... Он с самого начала узнал меня! Этот кошмарный человек намеренно притворялся неосведомлённым, заставляя меня извиваться и разыгрывать жалкий спектакль, лишь бы скрыть свою личность. Он наблюдал за мной, как за балаганным шутом, упиваясь каждым моим испуганным движением. Какая дьявольская, извращённая жестокость...
Последняя преграда между нами рухнула, словно тонкая бумажная ширма, проткнутая пальцем. Лицо мгновенно обожгло лихорадочным, стыдливым румянцем. Фарфоровая чаша, которую я так отчаянно пыталась держать ровно, задрожала, пуская мелкую рябь по чайной глади. Перед глазами всё внезапно поплыло, а к векам прилила душная, горячая волна — верный предвестник накатывающей паники. Прошлые кошмары, сцены из моей прежней жизни, когда он насильно вливал в мой рот горькие снадобья, делясь своим обжигающим дыханием, в одно мгновение прорвали плотину памяти. Они захлестнули всё моё сознание безумным, сдерживаемым до этого момента потоком, начисто вытесняя реальность и заполняя мысли до самого предела.
Каллум откровенно наслаждался моим беспомощным, загнанным видом. В его тёмных глазах вспыхнула едва заметная, но невыносимо жестокая игривость. Он медленно, почти лениво поднёс руку к моему лицу, намереваясь сорвать лёгкую шёлковую вуаль. В самом деле, разве можно подносить господину изысканное вино, прячась за тканью?
Но я резко отпрянула назад, словно очнувшись от смертоносного гипноза. Тончайшая ткань лишь скользнула по кончикам его бледных пальцев и улетела прочь, бесследно растворившись в полумраке душной комнаты.
Двое гражданских чиновников только что покинули обитель утех, а этот весёлый дом Остерхольда был слишком опасным местом, где мешались благородные лорды и отбросы общества. Я не могла знать наверняка, не следит ли кто-то за Седьмым принцем из глубоких теней. Если я сейчас открою своё лицо и выдам происхождение, дом Валериусов будет обречен на вечный позор и гибель. Забыв обо всех правилах приличия, я даже не склонилась в прощальном реверансе, а просто развернулась и в панике бросилась бежать прочь из комнаты.
Каллум не сделал ни единого движения, чтобы удержать меня.
Я выскочила в полумрак коридора, судорожно хватая ртом холодный воздух. Моё сердце колотилось в груди так бешено и оглушительно, словно раненая птица, исступлённо бьющаяся о рёбра. Но не успела я отбежать далеко, как всякая способность двигаться внезапно покинула меня, будто невидимые нити марионетки натянулись до предела.
Дикий, парализующий страх сковал всё тело, и ноги словно намертво приросли к полу. Я застыла посреди погружённого в глубокие тени перехода, совершенно беспомощная, не в силах сделать больше ни единого шага, пока в ушах тяжёлым набатом отдавался стук собственного пульса.
Снизу, со стороны внутреннего дворика, донёсся оглушительный грохот выбиваемых дверей. Отряд императорской гвардии и каратели из Алой Канцелярии железным, безжалостным потоком хлынули внутрь здания. Командир гвардейцев, высоко вскинув свиток с гербовой печатью, яростно взревел:
— Обыск! Всем немедленно выйти и построиться в линию! Любое неповиновение будет караться смертью на месте за измену и препятствие правосудию!
Крики ужаса, визг испуганных куртизанок и звон разбитого хрусталя мгновенно заполнили весёлый дом, ещё секунду назад утопавший в роскоши, вине и пороке. Начался безумный хаос. Обычно чиновники и стража приходили сюда лишь для видимости, собирая налоги в переднем дворе и никогда не осмеливаясь соваться во внутренние покои. Ведь там, в уединённых будуарах и за тяжёлыми бархатными портьерами приватных лож, услаждали себя самые влиятельные аристократы Империи Остерия, ссориться с которыми никто не желал.
Но появление личной гвардии Императора Октавиана означало одно: это не рядовая проверка. На этот раз дело не ограничится простым предупреждением от властей. Грядёт нечто зловещее.
Я затаила дыхание и всмотрелась в толпу внизу сквозь резные перила. Впереди гвардейцев шёл человек, чьё лицо заставило моё сердце превратиться в кусок льда.
Маркус Август?! Заместитель министра по налогам и сборам и старший брат Адриана... Что он делает в этом вертепе порока?
Спускаться вниз сейчас было бы безумием — я лицом к лицу столкнусь с ищейками Алой Канцелярии. Судорожно сжавшись, я поспешно скользнула в тень за массивную каменную колонну коридора, молясь всем богам Остерии остаться незамеченной.
Внизу, во дворе, гвардейцы один за другим безжалостно вышибали двери комнат. Они бесцеремонно вышвыривали наружу полуодетых, застигнутых врасплох мужчин и плачущих женщин, сгоняя их в общую кучу, словно скот на убой. Что это за безумная облава? Кого именно они так яростно ищут в этой обители порока?
Моё сердце тревожно пропустило удар, и я инстинктивно оглянулась назад, на полуоткрытую дверь комнаты, которую только что покинула. Там, в зловещем полумраке, Каллум Рейн всё так же спокойно держал в руках кубок с вином, которое я налила ему всего несколько минут назад. Он медленно поднёс его к губам, едва уловимо вдыхая аромат, и на его бледном лице застыло абсолютное, леденящее равнодушие. Казалось, весь этот хаос и крики внизу не имели к нему ни малейшего отношения. Странно... значит, эти гончие пришли не за Седьмым принцем?
Мои разорванные мысли оборвались, когда грубые крики стражников внизу внезапно утихли, сменившись гробовой тишиной. Из одной из комнат, спотыкаясь, под конвоем вышел Адриан Август, встретившись лицом к лицу с десятками изумлённых взглядов. Хотя он и успел наспех запахнуть камзол, его аристократический воротник был безбожно смят, а светлые волосы на висках растрёпаны. Было очевидно, что его безмятежный «отдых» здесь прервали самым бесцеремонным образом.
В то же мгновение толпа дворян и молодых повес, до этого испуганно дрожавших под прицелом арбалетов, замерла. Они долго, с нескрываемым, извращённым любопытством разглядывали Адриана. Их взгляды, подобные острым клинкам, казалось, хотели заживо содрать с него эту фальшивую маску безупречного, чистого праведника. А затем двор оглушил взрыв издевательского, ядовитого хохота.
Какая злая, сокрушительная ирония судьбы! Маркус Август, лично возглавивший карательную облаву Алой Канцелярии, поймал собственного младшего брата в притоне разврата. Главный оплот морали Остерхольда высек сам себя перед лицом всей столичной знати.
— Кто бы мог подумать, что наш непорочный господин Адриан, второй сын канцлера, тоже не прочь осквернить свои благородные помыслы в постели куртизанки! — донёсся чей-то глумливый выкрик.
— Поистине, в тихом омуте черти водятся, забавно!
Адриан не удостоил толпу ни единым словом. Его глаза были воспалёнными и красными, он стоял перед суровым старшим братом, выглядя совершенно потерянным, словно всё ещё отчаянно надеялся, что этот позор — лишь дурной сон, порождённый вином. Наконец, с видимым трудом, его губы дрогнули, и он с трудом выдавил из себя:
— Брат...
Лицо Маркуса Августа в этот миг представляло собой поистине неописуемое, пугающее зрелище.
Глядя сверху на застывшую спину Адриана, я почувствовала, как по телу прошла волна искреннего изумления и горького разочарования. В моей памяти Адриан всегда оставался человеком простым, благородным, пусть и упрямым в своём книжном высокомерии. Он никогда не был похож на тех, кто ищет мимолётной услады в объятиях продажных женщин. Нас словно затягивало в водоворот, где всё было глубоко неправильно, искажено до неузнаваемости.
— Какая жалость. Чей-то чистый, непорочный жених на поверку оказался обычным завсегдатаем в постели блудницы, — раздался прямо за моей спиной низкий, бархатный голос Каллума.
Он подошёл бесшумно, словно сама тёмная ночь, и его высокая, властная фигура полностью накрыла меня своей тенью, отрезая от остального мира. Я почувствовала, как по коже пробежали ледяные мурашки от этой пугающей близости. Каллум издевательски цокнул языком. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять: на его губах играет та самая — безумная, полная чистейшего яда и торжества — улыбка, от которой моё сердце сжималось в тиски предсмертного ужаса. Он упивался этой сценой, смакуя крушение чужих иллюзий.
«Ничего жалкого в этом нет», — отстранённо подумала я, упрямо глядя перед собой и заставляя внутренний голос звучать максимально твёрдо.
Моё сердце оставалось абсолютно глухим и безучастным к публичному позору Адриана Августа. Мне ведь никогда не было до него дела. Все его мнимые добродетели, книжное благородство и этот внезапный, сокрушительный крах репутации — всё это скользило мимо моего сознания, словно блёклые, далёкие тени. Моя душа была слишком истощена борьбой за выживание и спасение рода Валериусов, чтобы я могла тратить драгоценные капли сострадания на того, кто никогда по-настоящему ничего для меня не значил.
Пускай Каллум Рейн сколько угодно упивался своим ядовитым торжеством, шепча мне в затылок эти обжигающие слова — его издёвки били мимо цели. Ему не суждено было уязвить ту, чьё сердце в прошлой жизни уже было сожжён дотла.
Я чувствовала, как леденящий взгляд Каллума Рейна буквально впился в моё лицо над вуалью. Он жадно, с каким-то извращённым предвкушением ловил малейшее проявление моих чувств, выискивая в моих глазах хотя бы тень сожаления, ревности или разъедающего гнева из-за предательства Адриана.
Но моё сердце оставалось абсолютно невозмутимым, а взгляд — чистым и прозрачным, словно застывшее зимнее озеро. В нём не отразилось ни капли той обиды или мрачной тоски, на которую он так отчаянно рассчитывал. Видя это, Каллум заметно помрачнел. Язвительная насмешка, секунду назад игравшая на его губах, бесследно растаяла, уступив место глухому, леденящему раздражению. Моё хладнокровие явно пришлось ему не по вкусу.
Однако у меня совершенно не было времени беспокоиться о его уязвлённом эго или сокрушаться о позоре Адриана Августа. Всё это больше не касалось меня. Моё сердце давно остыло к былым привязанностям, и сейчас моей единственной целью было как можно скорее отыскать Элену.
Сейчас, когда Обитель утех погрузилась в абсолютный хаос, а напуганная стража была полностью смята ищейками Алой Канцелярии, наступило идеальное время, чтобы ловить рыбу в мутной воде. Я сделала несколько быстрых шагов вперёд, на мгновение замерла, собираясь с духом, и решительно пошла вниз по лестнице. На ходу я едва заметно кивнула Клеону, который неотрывно следил за мной с верхнего яруса парадного двора.
Верный гвардеец мгновенно понял мой знак. Пользуясь суматохой и паникой, он бесшумно скользнул в толпу, пробираясь к внутреннему двору, чтобы прикрыть мою спину на пути к дровяному сараю.
Каллум Рейн
Я ещё какое-то время стоически стоял в тёмном коридоре, глядя на то место, где только что исчез её силуэт. Мои зубы едва заметно сжались от глухого, ядовитого раздражения. Девчонка посмела остаться равнодушной. Она не пролила ни единой слезы, не закричала от боли и обиды, когда её идеальный мир треснул по швам.
Резко повернувшись, я вернулся в свои покои и плотно затворил за собой дверь, отсекая крики, доносившиеся со двора. Жалкой лютнистки в комнате уже не было. Вместо её перепуганного лица в глубокой тени у окна меня безмолвно ожидал мужчина в плотно облегающих чёрных одеждах — Теневой Раб, чьё лицо было надёжно скрыто маской.
— Как ваше высочество и планировало, эта служанка, Элена, уже встретилась с Адрианом Августом, — бесстрастно доложил лазутчик.
— Очень хорошо, — я завёл руки за спину, ощущая, как губы сами собой растягиваются в предвкушающей улыбке.
Лишить жизни этого никчёмного праведника Адриана было бы слишком скучно и милосердно. Я всегда предпочитал другое — изощрённо, по кусочкам уничтожать само его сердце, ломая дух.
— А та молодая госпожа, что только что была здесь? — осторожно подал голос Теневой Раб.
— Глупая кошка, которая случайно забежала в мои сети, — небрежно бросил я, уязвлённый тем, как легко она ускользнула от моего давления. — Я просто немного поиграл с ней.
Лазутчик не посмел расспрашивать дальше, лишь покорно склонил голову и добавил:
— Только что я видел, как эта госпожа направилась в сторону дровяного сарая. Похоже, она тоже ищет ту служанку. Прикажете вашему слуге остановить её и вернуть назад?
Моё лицо на мгновение напряглось, а в груди вспыхнул дикий, хищный азарт. Так, значит, у моей маленькой кошки припрятан свой собственный туз в рукаве? Хм, а она отрастила острые коготки.
— Не нужно, — холодно отозвался я.
Я не только не собирался мешать её планам, напротив — я лично помогу этому делу свершиться. Позволить Эларе просто увидеть, как второго молодого господина Августа волочат по грязи, сорвав с него одежды — этого было ничтожно мало для моего аппетита. Я желал большего. Я хотел заживо содрать лицемерную, благородную маску со всего семейства Августов. Я собирался шаг за шагом разрушить, растоптать и превратить в жалкий пепел всю ту детскую дружбу, преданность и мнимую праведность, в которые она так свято верила и которые так отчаянно пыталась защитить.
Разрушение чужой чистоты всегда приносило мне самое изысканное, ни с чем не сравнимое удовольствие.
Элара Валериус
Я нашла Элену в полутёмной подсобке. Она забилась в самый дальний угол среди сваленных в кучу дров и старого хлама, дрожа всем телом. Я шла сюда, намереваясь устроить ей жёсткий допрос с глазу на глаз, сорвать маски и выведать всё. Но стоило мне приблизиться, как стало ясно: девчонка пережила сильнейший психологический шок. Из её груди вырывались лишь невнятные, удушливые всхлипы, она безудержно рыдала, вцепившись в свои лохмотья, и совершенно потеряла способность говорить разумно, наотрез отказываясь идти на какой-либо контакт.
Времени на уговоры не было. Снаружи в любую секунду могли появиться каратели Алой Канцелярии. Чтобы не привлекать внимания гвардейцев ищейки, мне пришлось пойти на крайние меры. Один короткий жест — и Клеон точным, глухим ударом лишил её чувств. Мы воспользовались царящей кругом неразберихой: взвалив обмякшее тело Элены на плечо, Клеон скользнул к неприметной боковой двери. На удивление, в этом бушующем море паники никто не обратил на нас внимания. Мы вырвались из этого проклятого вертепа незамеченными.
Вскоре условленного места за пределами Обители утех достиг и второй наш гвардеец, Кром, приведший Беатрис Гире. Моя бесшабашная подруга только что устроила грандиозный погром — она в ярости до полусмерти избила Кристиана Честера, и от гнева у неё даже отвалились её фальшивые усики, с помощью которых она пыталась сойти за юношу. Несмотря на пережитое, Беатрис наотрез отказалась садиться в мою карету. Разгорячённая, тяжело дышащая, она вскочила на своего коня и в одиночку помчалась обратно. Позабыв о собственной безопасности, я искренне за неё испугалась и приказала Крому следовать за ней на расстоянии, чтобы убедиться, что она доберётся до дома в целости и сохранности.
Наш экипаж ещё не успел доехать до фамильного поместья Валериусов, когда лежащая без сознания Элена с хриплым вздохом пришла в себя. Едва осознав, что находится внутри моей кареты, она в ужасе замерла, а в следующий миг резко вскочила, безумно озираясь, и попыталась на ходу выпрыгнуть наружу, прямо под колёса движущегося экипажа.
— Выпустите меня! Отпустите!
Из её бессвязного, захлёбывающегося шёпота я едва могла разобрать слова. Страх перед кем-то невидимым совершенно лишил её рассудка. Те люди... они пообещали ей жизнь, если она будет покорно исполнять приказы, но, если попытается сбежать — её ждёт лютая смерть.
Я сделала знак Клеону, и он мягко, но надёжно перехватил её, удерживая на сиденье и лишая возможности навредить себе.
— Не бойся, — я постаралась придать своему голосу максимальную мягкость, хотя внутри всё сжималось от дурного предчувствия. — Раз уж я вытащила тебя из этого ада, я сделаю всё возможное. Резиденция генерала Валериуса обладает достаточным влиянием и ресурсами, чтобы защитить тебя от кого угодно.
Я наклонилась ближе, заглядывая в её полные первобытного ужаса глаза, и произнесла тихим, но непреклонным тоном:
— Я лишь хочу знать правду. Что произошло в тот день, прямо перед смертью Лианы Торн?
Элена лишь отчаянно затрясла головой, отползая вглубь кареты:
— Вторая мисс... Вы ведь тоже пришли сюда от имени семейства Августов, верно? Эта рабыня знает всё! Вы и второй молодой господин Адриан обручены, вы на стороне дома Августов....
«Тоже?» — внутри меня что-то болезненно оборвалось, оставив леденящий след.
— Кто ещё допрашивал тебя? — выведывала я, затаив дыхание.
Элена лишь шмыгнула носом и упрямо замолчала, намертво сжав губы.
В этот момент во мне проснулась холодная, расчётливая решимость хозяйки положения. Хватит девичьей мягкости — на кону стояли жизни моей семьи. Я выпрямила спину, плотно прижавшись к стене кареты, изменила позу и посмотрела на неё сверху вниз ледяным, пронизывающим взглядом:
— Раз другие люди уже нашли тебя, это значит лишь одно: твой секрет больше не принадлежит тебе. Ты потеряла всякую ценность как свидетель, Элена. Если ты сейчас не ухватишься за эту последнюю соломинку в лице дома Валериусов... знаешь ли ты, что стоит мне оставить тебя на ближайшей обочине, как истинный убийца оборвёт твою жизнь в следующую же секунду?
Мой леденящий анализ подействовал мгновенно. Элена задрожала так сильно, что её зубы застучали.
— Я всё скажу, всё скажу! Молю, вторая мисс, не бросайте эту рабыню! — она судорожно рухнула на колени. — До того, как вы вошли, мне приказали принести чай в одну из приватных лож... И там я столкнулась со вторым молодым господином Адрианом. Я подумала... подумала, что он явился за мной из-затого дела. И в панике я выложила ему всё.
Она продолжала твердить о доме Августов, и липкое, зловещее предчувствие сковало моё сознание.
— Что именно ты ему рассказала? — тихо, сдерживая дрожь, спросила я.
— Я рассказала ему о том, что случилось незадолго до гибели молодой хозяйки.
Элена судорожно теребила рукав своего грубого платья, захлёбываясь слёзами:
— В тот день, когда молодая хозяйка вернулась в водный павильон, она случайно увидела вторую мисс... увидела вас в непозволительной близости с тем теневым гвардейцем. Она пришла в ярость и хотела... хотела немедленно отправиться в поместье Августов, чтобы раскрыть вашу постыдную связь со слугой молодому господину Адриану. Лиана надеялась этим навсегда убить в нём желание жениться на вас. Но резиденция Августов охранялась слишком строго, молодая хозяйка не смогла пройти внутрь. Нам пришлось караулить у ворот почти два часа, планируя выследить экипаж Адриана, когда он поедет по делам, и найти возможность раскрыть это дело.
— И что было потом? — мой голос стал глухим, сердце колотилось где-то у горла.
— Потом мы дождались, пока из ворот поместья наконец выехала богато украшенная карета. Молодая хозяйка услышала, как слуги уважительно назвали пассажира «молодой господин Август», и мы поспешили следом. Наш экипаж отстал на шаг. Когда мы наконец нагнали их, карета уже остановилась у Башни Хмельного Небосвода, а молодой лорд поднялся в приватные покои на верхнем этаже. Хозяйка Лиана, не помня себя от гнева, проскользнула следом...
Вспоминая события того рокового дня, Элена зашлась в беззвучной истерике, её тело колотило крупной дрожью.
— Но в доме Августов два молодых господина... Мы перепутали кареты! Мы выследили не того брата! В уединённом будуаре находился старший сын — Маркус Август. И он был не один. Он о чём-то тихо беседовал с бледнолицым, мягким на вид мужчиной. Господин Маркус уважительно величал его «управляющий Северус». Они говорили о каком-то «испорченном зерне для армии». Я стояла слишком далеко у дверей и не могла разобрать деталей, но я видела, как лицо молодой хозяйки Лианы мгновенно помертвело от ужаса...
Слёзы с новой силой хлынули по её щёкам.
— А в следующее мгновение... молодую хозяйку обнаружили.
Слова Элены обрушились на моё сердце подобно тяжёлому кованому молоту, разбивая вдребезги остатки прежней реальности.
Старший молодой господин Август — это, без сомнения, Маркус Август, безжалостный заместитель министра. А «управляющий Северус» — не кто иной, как всесильный верховный евнух Северус.
Когда погибла Лиана Торн, трагедия с отравленным армейским зерном ещё даже не произошла! То, что они обсуждали это заранее, могло означать лишь одно: они вели тайный, смертоносный заговор, целью которого было подставить и уничтожить моего брата Юлиана. И без прямого участия министерства налогов и сборов провернуть такую масштабную подмену припасов за спиной короны было бы попросту невозможно.
Какая горькая, убийственная глупость... Я, слепо полагаясь на обрывки воспоминаний из своей прошлой жизни, видела врага лишь в правом заместителе министра, Олдене Грале. Мне и в голову не могло прийти, что левый заместитель — Маркус Август, которого мы считали верным другом семьи, — с самого начала был главным сообщником и палачом в руках Северуса.
Значит ли это, что весь род Августов, веками кичившийся своей неподкупностью и верностью престолу, на деле являлся сборищем лицемерных предателей?
— Значит... Маркус Август убил твою хозяйку? — мой голос упал до зловещего шёпота, в котором закипала первородная ярость.
— Эта рабыня ничего не знает, клянусь, не знает! Когда господин Маркус поймал молодую хозяйку за подслушиванием, он ни капли не рассердился. Напротив, он был пугающе вежлив и с мягкой улыбкой пригласил её войти выпить чаю, — всхлипнула Элена. — Я не знаю, о чём они говорили за закрытыми дверями. Но когда Лиана вышла оттуда, на ней живого места не было от ужаса. А вскоре...
А вскоре произошло то, о чём знал весь Остерхольд.
Лиана Торн скончалась в страшных муках от яда. От «Убийцы Стоглавых Цветов».
Того самого редчайшего, неизлечимого токсина, который в моей прошлой жизни оборвал и моё собственное существование...
Внезапная догадка ослепила меня, словно вспышка тёмной молнии, заставив кровь застыть в жилах. Так вот кто... Вот кто в моей прошлой жизни подсыпал этот яд, желая использовать моё тело, мою слепую любовь, чтобы отравить Каллума Рейна! Это был не безликий враг. Это был Маркус Август!
Но ради чего?
В обеих жизнях семейство Августов, прикрываясь маской многолетней преданной дружбы с домом Валериусов, планомерно, изощрённо уничтожало моего брата, меня, а заодно и Каллума. Неужели они творили эти зверства ради своих призрачных «ортодоксальных принципов» и блага Империи, или же за их фальшивой святостью скрывались куда более гнусные, корыстные мотивы?
Кровавый крах и тотальное истребление рода Августов, случившиеся в моей прошлой жизни от рук обезумевшего Каллума, теперь обрели кристально ясную, страшную причину. Одна зловещая улика за другой цеплялись друг за друга, сплетаясь в удушающую сеть чудовищной истины. Мой мир рухнул, оставив меня наедине с подлинным чудовищем, носившим маску праведника.
Я тайно укрыла Элену в уединённом, заброшенном флигеле нашего поместья, позаботившись о том, чтобы ни одна живая душа не заметила её присутствия. Мне до боли необходимо было лично подтвердить ужасающую догадку, поэтому, на следующий день, не теряя времени, я велела собрать богатые дары и отправилась с официальным визитом в резиденцию Августов — к Адриану.
Весть о том, что примерный и благородный Адриан Август был пойман в Обители утех, уже успела разлететься пожаром по всему Остерхольду. Для обычного повесы этот инцидент не значил бы ничего, но для наследника древнего, сурового аристократического клана с вековой безупречной репутацией подобное пятно на чести семьи было несмываемо. Родовые законы требовали жестокой кары. Когда меня впустили в фамильную молельню, Адриан неподвижно стоял на коленях перед алтарями предков, безмолвно замаливая свой позор. По его мертвенной бледности и дрожи в теле было ясно, что он искупает вину уже очень много часов.
Увидев меня, его и без того бескровное лицо побледнело ещё сильнее, а в некогда чистых, ясных глазах плескались жгучая вина и горькое раскаяние. От слабости его тело едва заметно пошатнулось, и я тут же тихо, но твёрдо произнесла:
— Не двигайся.
Адриан покачал головой. Пересиливая парализующую, невыносимую боль в онемевших коленях, он медленно, с трудом повернулся в мою сторону, бережно сложил ладони и склонился передо мной в глубоком, сокрушённом поклоне.
— Прости меня, Элли, — его голос, растерявший прежнюю звонкость, звучал хрипло и тяжело, словно наждачная бумага. — Я оступился... проявил непростительную слабость. Мне так стыдно перед тобой...Мне так жаль.
— Всё в порядке, тебе не нужно извиняться, — ответила я, спокойно наливая ему чашу тёплого чая и протягивая её с мягкой, почти безразличной улыбкой. — Я всегда уважала тебя как старшего брата. Если в будущем нам суждено сочетаться браком по императорскому указу, я не стану препятствовать тебе брать любовниц.
Плечи Адриана судорожно вздрогнули.
Адриан Август
Каждое её слово, омытое этой кроткой, невыносимой мягкостью, вонзалось в моё сердце подобно отравленному лезвию. О, лучше бы она кричала на меня! Лучше бы швырнула эту чашу с чаем мне в лицо, прокляла, ударила, потребовала ответа за мой позор! Но её голос оставался ровным, а взгляд — чистым и безмятежным.
Я смотрел на неё снизу вверх, задыхаясь от боли, и внутри меня всё выжгло страшным, окончательным прозрением: так прощают лишь тех, кого никогда не любили. Её безупречное, милосердное безразличие убивало вернее любого палача. Позволить мне брать любовниц? Для женщины, которая любит своего мужа, такая мысль была бы равносильна гибели. Для Элли же это был лишь пустяковый компромисс, деловой уговор между двумя чужими людьми.
Когда я наконец заставил себя поднять голову, мир перед глазами плыл, застланный багровой пеленой подступающих, обжигающих слёз. В груди клокотало столько слов — безумных, отчаянных попыток оправдаться, защитить остатки своей растоптанной чести, закричать, что всё это была ловушка, что я никогда бы не предал её! Но мой кадык лишь судорожно, беспомощно дёрнулся. Грязная, удушливая реальность сдавила мне горло. Кем я был теперь? Осквернённым, падшим грешником, чьё имя полощут в притонах Остерхольда. Я потерял всякое право просить сострадания у своей чистой, недосягаемой Элли.
Закусив губу до крови, чтобы сдержать позорный рыдая, я выдавил из себя лишь глухой, едва слышный шёпот:
— Хорошо.
Каменные плиты родовой молельни казались ледяными, но боль в онемевших, разбитых коленях была ничем по сравнению с тем пожаром, что полыхал в моей душе. Если бы не этот проклятый императорский указ, сковавший наши судьбы... Если бы на весах не стояло само выживание двух наших великих кланов, клянусь, я бы ещё прошлой ночью оборвал это жалкое существование на белом шёлковом шнуре. Я бы ушёл во тьму, унеся свою чистую, незапятнанную любовь к ней в могилу, прежде чем позволил бы этому миру втоптать меня в грязь. Но я был заперт в ловушке долга перед родом.
Я не мог умереть, но и жить прежним Адрианом я тоже больше не мог. Осознание собственного ничтожества перед ней сломало мой хребет. Отворачивая лицо, чтобы она не видела моих слёз, и чувствуя, как с каждым словом из меня уходит сама жизнь, я с трудом, превозмогая удушье, добавил:
— В будущем... ты тоже вольна поступать так, как пожелаешь. Я.… не стану тебя ограничивать.
Это было всё, что я мог ей отдать — её свободу. Если моё тело и моё имя отныне принадлежали этому фальшивому браку, то её сердце я больше не смел удерживать. Пусть любит другого, пусть тайно отдаёт свою нежность тому, кого посчитает достойным — я, растоптавший собственную чистоту, больше никогда не посмею упрекнуть её или встать у неё на пути.