Отец заговорил о своей сестре Аишуш лишь однажды и рассказал, что она защищала его от мальчишек, которые его задирали и поколачивали, это было еще во времена Французского Алжира. Вспоминая, он поменялся в лице. Думаю, вот в чем заключалась его сердечная рана, та книга, какую он не написал. Именно! Настоящее воскрешение в памяти, точно говорю, моя девочка! (Когда он перестанет обращаться ко мне «моя девочка»?) Все случилось летом, мы были во дворе. Отец беседовал с дядей, лежа на самом роскошном ковре из Гардайи, и смачно ел виноград. Я сидел рядом на пороге гостиной, на маленьком приступочке и видел, с каким блеском в глазах он смотрел по сторонам, вглядываясь в воздух, будто рассматривал ценные манускрипты. Тогда и вспомнил сестру, словно бы оказавшуюся перед ним. Лицо его просветлело, он улыбнулся и снова превратился в смешливого и веселого ребенка. Тогда я понял, что та история правдива и в нее, как в газету, обернуто его сердце. А в книгах он искал либо эту близость, либо способ ее забыть.
О, эль-Хадж, да упокоит Аллах его душу! Утром, когда мы втроем возвращались из мечети, поскольку эль-Хадж заставлял нас молиться вместе с ним, мама возобновляла битву. Нападала любимым оружием — метлой, пока не окружала сына эль-Хаджа Герди Сенусси. Так звали моего деда, открывшего книжный магазин. В начале дня мама вертелась вокруг отца, облаченного в белые одежды и мысли предков, а квартал просыпался под шум автобусов. И пока она выставляла свое оружие, из кафе «Мархаба», что в конце улицы, до нас долетал запах кофе (ты замечала, что все алжирские кафе называются одинаково и каждый раз ты как будто оказываешься в том же самом месте?); эль-Хадж усаживался на свою красную бархатную, украшенную золотом скамеечку и погружался в свои мысли, растворялся в рифме или красивой фразе. Представляешь, моему брату Бенбадису не разрешалось садиться на красную скамейку, хотя он научился чтению и письму много раньше, чем ожидалось. Да будет тебе известно, моего брата так назвали в честь ученого из Константины, подпирающего рукой подбородок на картинке в школьных учебниках. Целый день перепуганный отец напрасно ждал, что мать устанет и отступит подальше со своими ведрами от его сокровищ. Причем без криков и склок, моя девочка! Но нет! У нас так не принято, мы уважаемая семья. Молчаливы как книги, скупы на слова.
Когда у матери спрашивали, где эль-Хадж, она указывала на дверь, тапочки или четки, если его не оказывалось дома, либо на восток, показывая, что он занят своими торговыми делами. Отец часто укрывался в нашем книжном магазине (названном «Эль-Гурия» в 1962 году в честь независимости Алжира), унаследованном им от моего деда и с тех пор нисколько не изменившемся. Нам повезло стать местной легендой, моя девочка. А как же иначе! Достопочтенная семья. Уважаемая, с ней не бывает скандалов, никто не врет, никому не придумывают обидные прозвища. К нам целый век относились с уважением, а дело, передаваемое от отца к сыну, позволяло ни в чем не нуждаться (он останавливает качающуюся синюю шерстяную рыбку, привязанную к зеркалу заднего вида, затем кладет руку на руль). Мы издавали книги еще во времена французов, позволяли сказать нечто ценное и важное (какой же он все-таки болтун! Наклоняется к моему уху. Его рука покоится на подлокотнике, затем он ее поднимает и подносит к груди, вспоминая о семье). Нам предстояло продолжить дело деда, который подхватил его у своего отца, знаменитого чтеца Корана и большого его знатока-толкователя.
Ты, наверное, думаешь, что я много болтаю? Ну да, хи-хи! Но это оттого, что мне надо объяснить, почему, по-моему, тебя мне послал Всевышний! Ты снизошла с небес. Никто мне больше не верит, моя девочка, хотя семья у нас уважаемая. Нет доказательств того, о чем я рассказываю; когда говорю, люди пожимают плечами, смотрят на часы или на небо и уходят. Представляешь? Меня, представителя семьи, продававшей книги, обвиняют во лжи и клевете! Меня, внука Герди Сенусси! Единственного владельца книжного магазина-типографии, доставшегося мне после смерти моего брата Бенбадиса, его дочери и жены! Ты думает ь, я оказался на дороге, потому что сирота? Нет! Только я и верю во все то, что у меня в голове и что это истина, как в Коране, у Пророка, у Всевышнего, как у голого мертвеца в могиле.
Все они мертвы: мой брат Бенбадис, его дочь, жена, мои мать и отец. Я не могу молчать ради моего прошлого, ради прошлого Алжира. Не могу, после всего того, что я пережил. Нож, заживо содравший с меня кожу, пробудил мой дар. Он в том, чтобы помнить числа, имена и места. Многие. И воспроизводить их наизусть. За одной датой встает другая, как путешественники автостопом. Фамилии, имена, места. До того как началась моя история, я таким даром не обладал. Но надо было бы научиться писать и читать, чтобы превратить все в книгу. А вместо этого я вожу машину, что помогает забыть, да и другим не надоедать. История нашей семьи корнями уходит в далекие времена, подобно книгам и деревьям; мне есть чем заняться. При чем тут я? Ох! Вот к чему я клоню (у нас нет ничего общего, разве что язык его, струящийся, как вода, родом из другой, чуждой ему жизни, нелепой, будто украденная драгоценность)… с этого все и началось. С войны против книг. Матери против отца. По этой причине я не смог научиться писать. И когда моя история укоренилась в голове, Эмир головорезов потребовал, чтобы я везде и всюду рассказывал о том, что видел, только я ничего с собой не взял, не захватил ни одного доказательства. Двадцать лет спустя, если я принимаюсь рассказывать, никто мне больше не верит.
Я встал на сторону матери, а Бенбадис — отца, и книги мне отомстили сполна. Брат стал влиятельной фигурой на социологическом факультете в Алжирском университете, а я — водителем при нашем знаменитом книжном магазине. И до сих пор не могу написать ни слова, что крутятся в моей голове. Чтобы остановить бесконечное мельтешение дат и больше не погружаться в эту сумятицу.
Но я будто книга: рассказываю истории. Мне книги не нравились; стоящие рядком, как женщины, они завидовали матери. Валлахи, я ошибался! Но в то время был слишком молод, со своими светлыми волосами, уложенными по последней моде, «банан в стиле рок». Мне казалось, книги только для мертвых и стариков. Вот идиот! Отец не обманулся насчет моего будущего. Хотя вначале он надеялся. Полагал, что наша благородная кровь вернет меня к делу нашей семьи. В конечном счете он оказался прав, ведь я вожу фургон с книгами. Сидя на красной с золотом скамеечке, отец щурил глаза, следил за мной, постоянно вздыхая, и пил чай после пятничной молитвы. Временами поручал мне расставлять книги по местам, как практиковалось у нас. Критерии расположения были различные: по времени поступления, в алфавитном порядке, по дате выхода, по тематике и т. д. Также можно было сложить их стопками, высокими, как минарет, и подобное означало, что все их нужно прочесть, изучить или доложить стопку до самого неба. Но я молчал, старался не попадаться отцу на глаза, а мать всегда встревала и просила его ко мне не приставать. Словно хотела, чтобы гнев человека, видевшего, как его благородная кровь напрасно течет в жилах одного из двух сыновей, обрушился на нее. Я отсиживался в окопах на поле битвы между тарелкой и пером, специями и предисловиями. Между отказом есть и отказом говорить, между отцом и матерью. Поскольку это было сражение взрослых, мы с братом вели себя осторожно. Но Бенбадис все же научился читать вслух, чтобы отец эль-Хадж его слушал и с гордостью гладил его по голове на моих глазах.
Пару раз мать одержала победу в нашем доме в Батне. Чтобы вода не попала на книги, их уложили в коробки и отправили в наш магазин. Какой он? Увидишь, ты могла бы работать в нем и… (О чем это он? С чего бы так подумал?) Великий день настал для нее, когда после зимнего гриппа она поняла, что победа возможна, если прибегнуть к столь несложной уловке, как дыхание. Не нужно метлы и потопа. Однажды она осознала, что выиграет в войне просто-напросто кашлем. И стала кашлять, сначала легонько, потом так, словно воздух в легкие поступал из колодца или из-под земли. Она затеяла опасную авантюру, лицо побледнело, выбивающиеся из-под платка волосы оттеняли его как саван. Она кашляла и кашляла днями напролет. По ночам слышно было, как мать отхаркивается, а днем она сохла, увядая на наших глазах от яростных приступов. Из глаз ее текли слезы, грудь, казалось, с трудом удерживала обезумевшее сердце. В нашем доме, обычно тихом, ее сухой кашель превратился в постоянный шум, нарушающий тишину моих предков; он мучил нас, мешал отцу читать, часам — отсчитывать время. И вот однажды отец, разъяренный, как белый бык, в положенном должностному лицу бурнусе, проклял свою судьбу. «Ее брат меня обманул!» — твердил он. Моего дядю Бенхамеда, брата жены, отец знал с юности. Он женился на его сестре, ненавидевшей книги, но любившей воду, кухню и красивую посуду. Мать не была плохим человеком, она просто чувствовала себя раздавленной книгами. Знаешь, когда не умеешь читать, трудно смотреть, как над тобой насмехаются (его глаз, скрытый под тяжелым веком на мгновенье заговорщицки зажегся).
Книги лежали повсюду горами, в спальне родителей, в гостиной; их даже уже и не читали. Все эти годы отец лишь перелистывал их, печатал, тратил деньги, постигал мудрость и обретал уважение у жителей Батны. Этим делом в нашей семье занимаются издавна. Мой прадед изучал теологию в Тунисе; дед был известным ученым, но под конец жизни перестал говорить, наверное, потому, что все понял. Мой отец эль-Хадж, прежде чем замолчать — он заболел раком простаты, — рассказывал историю, смешившую маму. По его словам, мой дедушка эль-Хадж Герди Сенусси погиб под сотнями книг, на него упавших. Однажды, когда он редактировал рукопись о родословной местных святых, земля сотряслась, и он пал погребенным под многотонным Знанием, так же как Красное море поглотило врагов Мусы. Лавина книг обрушилась на голову дедушки, и он скончался самым достойным для книгопродавца образом. Отец клялся, что история эта правдива, хотя и кажется невероятной.
Не волнуйся, через полчаса развернемся, если передумаешь. На ближайшей развязке в Йелеле можно повернуть обратно к Орану. Или поедем дальше в Релизан. Будем на месте через полтора часа, если ехать быстро. На чем я остановился? Ах, да! Мама пожимала плечами, молча улыбалась, аккуратно складывала посуду и расставляла большие бутылки с отбеливателем. Она слегка подсмеивалась над ним. Надо заметить, мама не настраивала нас против отца. Даже злилась, если мы втайне подтрунивали над ним. Только за собой она оставляла право сомневаться в истории своего свекра. Бенбадис в эту историю верил, но не до конца. Я же — скорее нет. Разве можно умереть под книгами, даже тяжелыми? Под двадцатью двумя томами хадисов Пророка, собранных аль-Бухари? Под грузом сотен тысяч хадисов, переданных Абу Хурайрой, так называемым сподвижником Пророка, о котором никому ничего неизвестно? Можно? Теперь думаю, что да. Особенно под грузом книг, которые не удалось написать. Да, сестра, несуществующие книги самые тяжелые.
Вероятно, именно с этого и начинается моя история, все то, что со мной произошло спустя несколько лет на дороге? Если бы я тогда выучился писать, то записал бы ее. Но нет книги в подтверждение случившегося, и она разрослась у меня в голове тысячью версий, и в ряде подробностей я уже не уверен. Мне послал тебя Всевышний! Когда это все свершилось, какие у меня были волосы, светлые или темные? Это было на рассвете? Или вечером? В котором часу? Валлахи, все в тумане, ведь если рассказываешь много раз одно и то же, воспоминание разлагается, уж поверь. Мутнеет, не дает тебе жить дальше и что-нибудь еще помнить. Моя история как ревнивая болтливая жена. Выучись я писать, как Бенбадис, сидел бы сейчас дома. Зарезал бы барашка и веселился с детьми. Я так и не завел детей из-за своей истории, понимаешь? (Кто же тогда та улыбающаяся девочка на фотографии, прикрепленной к лобовому стеклу? Я села в машину к безумцу? Нащупываю ручку дверцы. При самом плохом варианте я ведь выпрыгну, правда же?) Книги, которые не написаны, этого не прощают.
Мать кашляла три месяца. Почти перестала дышать. Дом снова покрылся пылью, повсюду ворохи нестираного и неразложенного белья, ногти она больше не красила вызывающим лаком, не использовала духи. Мы не могли ничего найти: ни рубашек, ни обуви, ни тарелок, ни пальто… Ничего. Отец понял, что может потерять мать, поскольку у нее появилась аллергия на пыль, бумаги, книги; сотни тщательно изданных томов переселились, словно разгромленная армия, на склад. Я помню это как сцену победы в фильме про войну. Когда рабочие пришли укладывать книги в картонные коробки, а затем их унесли, дом на улице Независимости помолодел! В тот день он выглядел как новый. Спустя семь дней после исхода книг мама воспряла, будто после траура. Она вооружилась ведрами, половыми тряпками, полотенцами, воском, благовониями и тут же привела дом в порядок. Он был отвоеван, отнят у второй жены, и все заблестело, как мамины глаза в зеркале. Это был радостный весенний день, начало 1992 года, мама прохаживалась по комнатам без платка, с непокрытыми блестящими черными волосами, и без стенаний. Мы снова стали обладателями дополнительного пространства. И были счастливы.
В это время сторонники Исламского фронта спасения скандировали на демонстрациях воинственные лозунги: «Ради дела мы живем, ради дела мы умрем!» Узревшие, они кричали о своей любви к делу исламистов, люди из Фронта спасения возникали как из-под земли. Они маршировали в военной форме, в небе развевались непонятные флаги, взявшиеся неизвестно откуда. Ты, наверное, об этом не знаешь? Сейчас о таком в школах не рассказывают. Запрещено. Тогда в воздухе чувствовался запах войны, злоба, нечто грозное и невнятное; на лицах порой можно было прочитать страх, порой — желание просветить мир огнем и мечом. Повсюду говорилось о халяле и хараме, о дозволенном Всевышним и запрещенном Кораном: сигаретах, алкоголе, косметике, музыке, песнях, мехах, облегающих брюках, духах… Мы знали, что на выборах победили исламисты и «Братья-мусульмане»[4], но военные эту победу не признали. Страна натянулась как тетива лука. Однажды ночью, осенью того же года, пока все спали, раздалось потрескивание в громкоговорителе на мечети, и чей-то голос произнес: «Джихад! Наш долг — джихад. Джихад!» Это был призыв к оружию.
Но нам, сыновьям Герди, предстояла иная война. И было не до того. Прежде рукописи и напечатанные книги оспаривали наше право на дом. Теперь мы чувствовали себя свободнее. После этой битвы отец еще больше отдалился от матери. (Я не отвожу взгляда с безлюдной дороги, высматривая развязку, которая все еще не показывается. Он сказал, что через полчаса можно развернуться, если я захочу. Но куда? В Оран? Зачем? Хадиджа сегодня не приедет…) Отец искал решение. Нехорошо так думать, но полагаю, он размышлял о самоубийстве, когда водружал колонны из тысяч книг в подсобке магазина. Но напрасно ждал землетрясения. Он не простил матери ее коварной победы. С той поры его чувство собственного достоинства превратилось в старую овчину. На моих глазах он стал как намокшая бумага, появились серый и зеленый цвета плесени, его одолевали мрачные мысли. Лицо распухло от унижения, тело съежилось. Я не вру, моя девочка, и не проявляю к нему неуважения. К тому же расплата за это настигла меня позднее тем, что случилось через несколько лет. Разве это не знак Божий? Все верят в выдуманную историю его достойной кончины под тонной упавших книг, и никто не верит в мою подлинную историю о сотнях тысяч погибших, хотя она касается каждого.
Понимаешь?
Такая судьба.
(Его открытый глаз меня изучает, прищуренный — осуждает. Если я вернусь в Оран к вечеру, проехав через Амми Муссу и побывав в Мертвом крае, где меня зарезали, уподоблюсь этому старому безумцу. Возьму на себя два трупа. Тебя и моей сестры. А если поехать дальше? Но куда? В памяти от первоначальной дороги почти не осталось и следа, ее стерло шоссе, по ней проложенное. Меня везла машина скорой помощи. Чего искать в Мертвом крае? Землю? Знакомые лица? Тех, кто меня помнит? А если к вечеру никто не отыщется, как вернуться в Оран? Где тогда переночевать, да еще с тобой в утробе?)
Знаешь, отец был видным ученым: он постоянно читал и что-то печатал, даже во время войны 1990-х годов. Уж эта история тебе наверняка известна, так ведь? Конечно, ты знаешь (указывает на мой шрам под платком, словно на название книги). Была действительно другая история, отличная от той, какую описывают в официальных источниках. Настоящая! Погибли тысячи, тебе ли не знать. С 1990-го по 2000-й. Сегодня уже никто этого не помнит. Разве только дорога. (Дорога бежит вдаль, двадцать один год назад она привела меня к жизни после смерти. Из Релизана в Оран. Мама Хадиджа рассказывала: «Я родила тебя как Марьям в Коране, ни один мужчина до меня даже не дотронулся». А теперь я качусь вспять, собирая себя по частям.)
Во время войны за независимость мой дед печатал труды великих алжирских ученых и теологов, толкования снов и трактаты о лечебных растениях. Отец издавал романы известных арабских писателей, например Нагиба Махфуза, атласы, школьные учебники. С началом войны он принялся переделывать каталог. Война! Именно, война! Не против французов, а война всех против всех. Причем такая, что никто уже ничего не понимал в этой неразберихе, которая длилась десять лет. «Братья-мусульмане»[5], изрекающие истину вместо Всевышнего, настоящее проклятие. Ты слишком молода, чтобы это помнить, моя девочка, хотя только у тебя есть доказательство, что так было. Разве нет? Они ведь это сделали? (Указывает на мою шею и «улыбку».) Скажи мне ради бога, пожалуйста! Это же они сделали? Не несчастный случай? Понимаешь, я не впервые такое вижу. Узнаю след их зубов; поразительно, что ты здесь, живая и никто не подозревает о твоем существовании.
Не отвечай, объяснения излишни, все и так ясно. В день Ид аль-Адха тебя мне ниспослал Господь. Я уверен. Сколько тебе лет? (Я по-прежнему слежу за дорогой, пытаюсь прочесть на указателях названия ближайших деревень. Знаешь, моя дорогая, не хочу, чтобы он заметил твой или мой испуг.) Лет двадцать? Двадцать пять? Моей дочери было столько же, если бы она выжила. Она мне не дочь, но почти как дочь. (Показывает фотографию девочки. Та улыбается. Я кусаю губы и пытаюсь придумать, как бы мне выбраться, но дорога петляет вокруг гор, словно длинная веревка. Что бы сказала Хадиджа, увидев меня здесь, в фургоне с незнакомцем? Сегодня утром в Уэд-Тлелате она наорала бы на жандарма, ткнула бы ему в нос мои фотографии, той, кто уцелел в «черное десятилетие», как говорят в Алжире. А еще и свидетельство жертвы терроризма, удостоверение адвоката и вырезки из газет. Мама Хадиджа пригрозила бы, разгневалась, показала бы на мою шею, потом достала бы телефон и яростно начала бы в него тыкать. «А это еще что такое?» — спросил тем утром жандарм, указывая карандашом на мое горло, канюлю, «улыбку». «На вас правда напали?» И я вдруг поняла, на что он намекает. На порезы у шлюх, на шрамы у проституток, на рубцы у женщин легкого поведения, тех, у кого нет ни мужа, ни имени. Тех, из-за кого на полях страны случается засуха или землетрясение. Вот откуда его жест с карандашом. Он решил, что я сбежавшая проститутка!)
Что известно о войне 1990 года? Тут никто ее не помнит, кроме меня. А я храню и даты, и имена. Конечно, не все, не десятки тысяч, но многие пропавшие бедняги — в моей памяти. Это и есть настоящая история. (Его голос меняется, он словно зачитывает приговор.) Двести тысяч погибших, но ни одной книги, ни одного фильма о них, ни единого свидетеля. Молчание! Ведь ты не говоришь, правда? Вам в школе рассказывали о гражданской войне? Когда люди это видят, как объясняешь? (Опять показывает на мою канюлю.) В начале войны мне было двадцать пять. Клянусь, она началась в марте 1992 года в нашем книжном магазине в Батне.