Весна 1992 года, второе марта, понедельник. В тот день отец вернулся из магазина рано, и с его приходом наступила ночь, избавив нас от худшего. В том году насчитывались сотни погибших. Бородачей, прозванных «Танго», преследовали военные, их называли «Чарли». Однажды утром на нашей улице Независимости в мусорном баке обнаружили голову районного комиссара, похищенного за несколько дней до того. В другой раз на рассвете прихожане обнаружили на пороге мечети длинный список приговоренных к смерти во имя Всевышнего. Каждый надеялся, что там не упоминался ни он, ни его близкие. К счастью, имени отца там не было. Нашу семью знали все. Приговоренные получали посылки с туалетным мылом и саваном. Ты ведь знаешь, моя девочка, это для омовения трупов. Ах, не представляла даже! Неделями только и говорили что «о списке», но вполголоса. (Он замолчал, посмотрел на меня и предложил.)

Назови какое-нибудь число. Давай!

(Я удивленно молчу, слышно только ворчание двигателя. Число? Какое?)

Давай же, сестра. Любое число, неважно какое.

(Его тысячелетнее левое веко приподнимается. Приоткрывшийся глаз следит за мной. И на своем птичьем языке хромой утки, стрекотом цикады летом я выговариваю: «Сто семьдесят три».)

Поехали! (Его глаз заблестел от удовольствия, хотя скорее это был вызов.) «4 мая 1994-го: сто семьдесят три трупа найдены в лесу Эль-Марса в районе Тенеса (Эш-Шелифф). По свидетельствам родных, все они были в группе более чем двухсот граждан, взятых военными 25 апреля 1994 года в селениях Таугрит, Улед-Будуа, Сиди Мусса и Тала-Аисса в качестве заложников в ответ на смерть пятнадцати военных, убитых в засаде около Тенеса». (Его голос резко меняется, словно он читает газету не переводя дыхания. Затем с довольным видом смотрит на меня, как будто ждет аплодисментов. Разочарованно пожимает плечами и трогает рычаг переключения передач. Правая нога, сухая и короткая, не двигается. Он говорит как по писаному!)

Продолжим? Двадцать восемь? Вот, прошу. «28 февраля юная школьница Катя Бенгана, отказавшаяся носить хиджаб, несмотря на смертельные угрозы, была убита в Мефтахе. Двадцать девять? 29 сентября исполнитель рай Шеб Хасни застрелен двумя пулями в голову в квартале Гамбетта в Оране. Двадцать четыре? 24 декабря — захват заложников на рейсе 8969 „Эйр Франс“: четверо членов Вооруженной исламской группы взяли в заложники двести двадцать пассажиров самолета АЗОО в алжирском аэропорту».

Страна пылала в огне, сестра, мы жили и дрожали, шепча мольбы. В те годы наступила тишина, все стали подозрительными, словно украли какую-то драгоценность и за нами гнались. Все чувствовали себя виновными, серыми волками, безжизненными, как проклятые дети.

Я уже рассказывал тебе, как отец пришел вечером, весь дрожа, потрясенный, будто Пророк, которого в пещере в Мекке посетил ангел. Заперев на два оборота входную дверь, он уединился в своей комнате и отказался от еды. Мать встревожилась, решив, что тому причиной налоги, заем или должник, который не желает платить. Но отец проговорил с ней всю ночь, и она затихла, так задерживают дыхание под водой. Мы ждали рассвета в надежде что-либо узнать. Пытаясь понять, мы с Бенбадисом мысленно склеивали клочки бумаги, скомканные листочки, смятые страницы. Что же произошло днем? Подробности нам были неизвестны. На улице обсуждали заложенные бомбы, зарезанных людей, убитых полицейских, мучители называли себя афганцами, соратниками Пророка или брали имена по сурам Корана. Эмиров звали «аль-Афгани», поскольку из Афганистана они возвращались кровожадными палачами. Потом они решили именовать себя по названиям районов Алжира: Мох Левейи, Флиша и прочими. Затем у них появились безумные прозвища, вроде Голодных волков. Знаешь, кто главарь у этих бородачей? (Помнишь, моя Гурия? Я тебе о нем говорила.) Вряд ли. Ты тогда еще не родилась. Или все-таки знаешь?

Сначала все происходило где-то далеко, в глубине Алжира, на дорогах, в горах, но не в наших домах. Поговаривали, что много народу погибло в Збарбарском лесу, в Блиде, Алжирской Касбе. Это не воспринималось как война, а скорее как камнепад: кто угодно мог под него попасть, но поскольку не укрылся, был неосторожным, то либо проклят, либо попросту идиот. И вот однажды беда пришла в наш город, квартал, переулок, на нашу кухню. Ты, наверное, слышала про двух сестер Фелла: обе рыженькие, их прозвали куропаточками. Одной было семнадцать, другой — двадцать. С такими же прекрасными глазами, как у тебя, сестра. Они возвращались после каникул из Алжира, и бородачи схватили их у фальшивого блокпоста. Знаешь, как это выглядит? Принцы перегораживают дорогу, чтобы убивать, грабить, уводить девушек и расправляться с остальными. Тогда этого шоссе с востока на запад не существовало. И вот во вторник бедных девушек похитили. Какие они были очаровательные! Сколько мужчин толпилось у дверей родительского дома, где жили куропаточки, с предложением руки и сердца. А они обе всё подшучивали, даже надо мной, отпрыском уважаемой семьи, но безобидно, просто им очень нравилось выглядеть как драгоценности из красного золота. Незапятнанные сердца, каку нас говорят. Бородачи похитили их 11 января 1992 года и подарили их командиру вооруженного формирования, которое свирепствовало в нашем районе Батна. Некоему Халеду Беддафу, если не ошибаюсь. Главе террористов. Но вот в чем закавыка: командир не устоял перед красотой младшей Феллы, прекрасной, как гурия (слушай, слушай, тебя касается!). Стоило ему увидеть ее связанной в лесу и заметить прядь рыжих волос на ветру, выбившуюся из-под платка, его сердце дрогнуло и он сложил оружие. Невероятно, правда? В тот миг, утонув в ее глазах, он отказался от всего. От автомата Калашникова, Бога, хадисов, джихада. Обезумев от желания и, вероятно, любви, а может, вожделения или торопясь завладеть своей гурией до смерти и Страшного суда, он закричал и кинулся на нее и в нее. Отринул священную войну, джихад, развернутую, чтобы установить халифат в Алжире. Знаешь, на что он осмелился? В ту же ночь сбежал вместе с младшей из сестер, решив сдаться, дабы спастись от своих же вооруженных людей, и устремился в казармы в Уэд-Шаабе. Рассказывают, будто через два дня преследования в лесу Бухмама их поймали подельники сбежавшего командира. Говорят, его резали, проделывая отверстие сантиметр за сантиметром большим тупым ножом, уложив лицом к западу в направлении, противоположном Мекке и против солнца. Прости, моя девочка! Поверь, это невероятная история, поскольку Фелла, молчаливая пленница, рыжими волосами и смехом повернула к жизни его голову. Правоверные подумали о колдовстве, а что до Феллы, расскажу тебе, ты явно не из трусливых (он рукой показал на мой платок), они ее мучили, потом четвертовали, она кричала, ревела, умоляла, пела, выла, взывала к Богу и родным. Люди с нашей улицы утверждали, что ее крики слышались всю ночь даже в городе Батне, далеко от леса, места преступления. Крик пронесся повсюду, как песчаная буря, лишил сотни жителей сна и разума. А что же с ее сестрой? Голодные волки собирались убить и сестру. Знаешь, моя девочка, прячась в лесах, они брали себе жен, но, если те беременели, перерезали им горло. Наверное, не хотели обременять себя в войне, становиться отцами, опасаясь за жизнь детей. Во всяком случае, непонятно как, но она сбежала. Рыжая копна волос горела в лесу, поджигая деревья, она тоже кричала целыми днями. Поэтому солдаты ее и нашли, зачищая территорию от бородачей. Бедная куропаточка! Она так и не вернулась ни в свой дом на нашей улице в Батне, ни к нормальной жизни. Рабочий из нашей типографии сказал, что видел ее рыжие грязные волосы на вокзале Ага в Алжире, по которым он ее и узнал. По крайней мере, женщина в лохмотьях была на нее похожа, она просила милостыню и плевала в тех, кто отказывался ей подать. В голове у нее, судя по всему, жила иная история, в которую никто не верил, впрочем даже она сама. Истории, если не можешь их рассказать до конца, завершить, сводят с ума. Окружающие вам не верят, поскольку у вас нет никаких доказательств. Это сносит крышу.

Утром, перед тем как идти в мечеть, отец рассказал немного о случившемся накануне: к нему заявились бородачи Всевышнего, говорили с ним, взывали к памяти деда, скончавшегося под грудой книг во время французской колонизации. Вот так! Да, эта семейная история одновременно и выдуманная, и правдивая. Деда действительно нашли под грудой книг. Но до этого его убили «Братья-мусульмане»[6], действовавшие еще во времена французского владычества. Толи он отказался выплатить дань военным, то ли стал жертвой зависти ученых, то ли оговора, никто толком не знает. Зато «другие», те головорезы, об этом знали, им нравилось заново разыгрывать войну против Франции, убеждая всех, что они вынуждены биться. Придя в книжную лавку после вечерней молитвы, они объяснили эль-Хаджу, моему отцу, что тот не может быть верующим мусульманином в Батне и одновременно продавать романы и похабные журналы с изображением накрашенных женщин, у которых не прикрыты лица, школьные учебники и книги, где ставилось под сомнение существование Всевышнего, всяческие измышления еретиков, подозрительные и непристойные книги или иностранные издания. А что же тогда продавать? Их Эмир, напыщенный юноша, постоянно почесывавший шею, будто его кусали вши, — отец прихлопнул бы его, как комара летом, — сделал отцу внушение и уточнил, указывая металлическим стволом обреза как пальцем, что ведется священная война против его врагов. «Выбирайте, на чьей вы стороне, или торгуйте кулинарными книгами», — приказал он. Мерзавец почти веселился. Отец возмущался таким неуважением, а мы с братом Бенбадисом его слушали.

Ну вот, скажу тебе, малышка, той, которая выжила и которую Всевышний послал мне как свидетельницу, Эмир «освобожденного исламского региона» Батны нашел достойное решение для моего отца в марте 1992 года: торговать кулинарными книгами. Надо было просто их продавать и платить налог на новую войну. Тогда мы начали печатать и издавать такие книги. Это оказалось нетрудно, незатратно, они даже хорошо продавались. Но отец начал сдавать из-за тонны книг, которые он больше не мог ни печатать, ни издавать, ни продавать, ни выставлять в витрине. Он сжался, слонялся по дому, злился и сердито разговаривал сам с собой. Я наблюдал, как на него давили тысячи этих призрачных книг, орудия реванша. Тонны знаний, коробки с множеством страниц, которые никто не смог бы приобрести, да и раздать их он тоже не мог, и все из-за бородатого вшивого юнца, размахивающего обрезом.

Поэтому, опасаясь за жизнь отца, мы затеяли капитальную уборку. Спрятали в мастерских и в книжной магазине, что могли; сожгли кучи недостойных книг, запрещенных исламистами. Издали кулинарные книги и выставили их в витрине магазина «Эль-Гурия». Прохожие останавливались, разглядывали их как холодные, несоленые, несъедобные блюда. Мы выпустили «Любимые блюда Пророка», «Кухню Аиши», его любимой супруги, «Божественную еду», «Райские яства», «Атлас магрибского кускуса». Последний быстро разошелся. «Растения древних целителей». «Тысяча способов приготовить сардины», «Пшеничная крупа и война», написанная давним другом отца, бывшим моджахедом[7], воевавшим против французов в районе Ореса (горного массива, откуда, как полагают, началась война с Францией, моя девочка). Но по иронии судьбы в новой ситуации отец стал зарабатывать больше денег, чем с Кораном, хадисами или войной за независимость. Да простит меня Господь, но рабочие довольно улыбались, как грабители, которым повезло; а отец просто таял на глазах. Клянусь! Он терял нить разговора, забывал расписание молитв и путался в бухгалтерских счетах.

Брат расстраивался, глядя на него, а я нет, хотя все видел. Почти не скрывал радости, хотя ночью жалел об этом. Таким было мое проклятие. Брат желал унаследовать дело отца, готовился, учился лучше всех в школе, приумножал честь семьи, а в моей жизни зрели другие планы на будущее: стать футболистом-профессионалом, моряком или отправиться во Францию и присылать оттуда фотоотчеты моих успехов. Хи-хи, я слишком надеялся на долгожданную свободу и смерть отца. Представь себе! Мне было двадцать, и я обожал играть в футбол. Мне нравилось бить по тугому мячу и наблюдать, как он под мои крики взлетает к небу. Играл я хорошо. Тебе, скорее всего, такая игра неизвестна, девочки мяч не гоняют, они не могут носить шорты, потеть при всем честном народе и громко обращаться к товарищу по команде. Орать, бегать до одурения, подпрыгивать, вращаться в воздухе… Когда играешь в футбол, такое ощущение, что весь накопившийся в жизни сухой хворост сгорает в твоих легких (он спохватывается, вспомнив про мой шрам и канюлю). Как же мне этого не хватает, запаха мяча и игроков, их смеха и споров, притворных падений и ругани с судьей! Я не хотел отращивать бороду, как Бенбадис, который учился принимать позы мудреца после молитвы и рассказывал, что станет преподавателем в алжирском университете. Впрочем, я перестал молиться и в мечети, и дома. Я выкраивал время для игры, стадион завораживал меня, точно ковер-самолет. По пятницам я гонял мяч, пока взрослые молились, а потом отдыхали. Признаюсь, я игрок от рождения, просто играл в футбол ради удовольствия. А еще потому, что в 1992 году никто больше не смеялся ни в Батне, ни в стране. От сражений военных с бородачами добрых воспоминаний не осталось. Кроме одного: когда тучи сгущались, всем на ум приходил матч чемпионата мира восемьдесят второго года против Германии, мы тогда победили со счетом два — один, и вся страна радовалась этому событию! В то время на импровизированных стадионах мы брали себе имена игроков нашей золотой команды. Я звался то Беллуми, то Ассадом, то Маджером, то Гендузом, ты их не знаешь, эти настоящие курчавые легенды остались лишь на черно-белых фотографиях. В ту пору у меня было две ноги, представь себе!

(Оба его глаза ненадолго затуманивает грусть, даже левый, лукавый, занавешенный тяжелым веком. Атрофированная правая нога не достает до пола машины, он, стыдясь, ее сгибает и делает вид, что смотрит в сторону. Если я не сумею выбраться из этого фургона-развалюхи или мы не развернемся, часа через два доедем до Релизана. Как он обещал. Там госпиталь, где я лежала с закрытыми глазами и разрезанным горлом. Там мне всегда будет пять лет: слышу, как меня ласково спрашивают мое имя, о сестре, родителях, близких. Оранжевый свет лампы то приближается ко мне, то удаляется. Я лежу на спине, меня везут на каталке, подпрыгивающей при переходе из одного помещения в другое. Хадиджа и увидела меня там в первый раз среди трупов после резни в Хад-Шекале…)

Отец утрачивал уважение и терял уверенность в себе. Из типографии прибывали кулинарные книги; они, казалось, насмехались над его репутацией и историей нашей семьи. На следующий год эль-Хадж заболел раком, у него отказали ноги, и он скончался. Это случилось в пятницу, да упокоит Господь его душу! Он умер 11 октября 1993 года. Не знаю почему, но снится он мне все реже и реже.

Знаешь ли ты, родившаяся с этой невероятной отметиной, подлинным доказательством произошедшего, что с нами случилось за десять лет войны? С 2000-х годов, после принятия закон о «примирении», террористы, вышедшие из лесов, утверждали, будто были поварами. Само государство велело им повторять это журналистам, чтобы они могли воспользоваться амнистией, осуждавшей лишь убийц, признавшихся в тюрьме. На телевидении, на радио, в прессе они объявляли себя поварами, глядя печальным взглядом на свои белые руки. С вонючими бородами и голодными глазами они вспоминали, как варили кашу, и холодом сквозили их глаза. О, если бы отец был жив! Он бы расхохотался, хотя никогда не смеялся, это была скорее улыбка, тонкая, как месяц во время Рамадана. (Да, моя Гурия, в этот месяц нельзя есть с рассвета до захода солнца. А лунный серп тонкий и худой.) Вот уж он бы восторжествовал над людоедами. Глумился бы над ними, тыкал в них пальцем, поступил бы так, как они с ним, когда спустились с гор, утверждая, что они и есть Божий глас, отдающий приказы. Он бы гордился собой. (В его голосе появляется радость. Затем он надолго замолкает. Да, моя Гурия, мы доберемся до Релизана, пусть даже босиком. Мне плохо оттого, что не могу решить: убить тебя или оставить в живых, пусть сестра решит. Мы отправимся в ее края, под землю, к останкам и молитвам.)

Знаешь, не пойми меня неправильно, но от дороги можно сойти с ума: с конца войны, той, настоящей, я наматывал по сотне километров в день. Почти никогда не останавливаюсь; и в конце концов дорога начинает со мной говорить. Она рассказывает о своей жизни, и все, что я тебе рассказываю, я обдумывал вместе с ней. (Он шепчет, желая внушить мне, что это секрет или сноска из его воображаемой книги.) В Алжире хорошо продаются две книги: кулинарные рецепты и Коран. По-моему, они друг другу не подходят. В Коране утверждается, что лучшая еда ожидает после смерти, а в книгах отца, наоборот, что надо есть досыта, пока жив. Наша страна колеблется между тем и другим, правоверные жуют то одно блюдо, то другое, отделенные, моя девочка, лишь великой смертью! (Он улыбается, рад, что смог кратко изложить хотя бы часть истории Алжира.) Дорога длинная, и порой она сама принимается говорить. (Я вижу, как его засасывает трясина меланхолии. Фургон продолжает разматывать дорожную петлю на востоке, за горами Уарсениса. Горы накатывают, словно волны. Видны горы-матери и горы-дочери, горы-бабушки, более высокие и прозрачные в дымке. Они испаряются под лучами солнца.)

Никогда не знаешь, что уготовила нам дорога.

Мы едем.

Едем.

А потом, может, это случится. Дорога — она как судьба.

Вот почему в этот день праздника я за рулем.

Назови мне другое число, сестра.

Шесть.

(Он на секунду закрывает глаза, потом открывает.)

«6 января 1997 года. Убийство граждан в городе Олив в Дуауде (Типаза). Итог: двадцать три трупа. Среди погибших — трое детей и шесть женщин».

(Он замолкает, затем продолжает.)

«6 января 1995 года. Вырезана семья Лариби: Абдерахман Лариби, сорока семи лет (родился 6 июля 1948 года), его супруга Ямина Лариби, тридцати восьми лет, беременная на момент смерти (в девичестве Буамра, родилась 13 июля 1957 года), Редуан Лариби, шестнадцати лет (родился 24 апреля 1979 года), все убиты в Блиде, еще один сын выжил».