Лед они решили растопить в пруду Нинби – природном горячем источнике, расположенном в саду Лунцуй на склоне горы Фушань. Над водой клубился белый пар, а вокруг, словно в царстве небожителей, цвели кусты.

Мэй Линь, осознав, что цветы в это время года еще не должны были распуститься, замерла от удивления, и улыбка коснулась ее лица. Мужун Цзинхэ, поместив ледяное тело Муе Ломэй на лежаке рядом с прудом, взглянул на Мэй Линь и вдруг почувствовал приступ печали и нежности, досадуя, почему ему раньше не приходило в голову привести ее сюда.

«Можно считать, что я увидела весенние цветы Цзинбэя», – легко подумала Мэй Линь. Настроение ее улучшилось, и мысли оживились.

– Это место и вправду прекрасно, – улыбнулась она, глядя на Мужун Цзинхэ.

Она впервые заговорила с ним после их возвращения из Лаовоцзы. Мужун Цзинхэ удивился, сердце его бешено застучало, и хотя на душе было тревожно, его темные глаза невольно смягчились. Он вспомнил, как когда-то она непрестанно что-то шептала ему на ухо, как напевала ему песенки своим тихим хрипловатым голосом. Теперь это казалось таким далеким – настолько, что он почти забыл ее голос, который успокаивал его страхи, смятения и дарил надежду, когда они были отрезаны от остального мира.

– Если тебе нравится, то… – тут же ответил он, но не успел договорить.

– Принц Мужун, хоть для простолюдинки – великая честь внести свой скромный вклад в спасение будущей принцессы, у меня осталось некое опасение. Если его не рассеять, я вряд ли смогу всецело посвятить себя служению вам и вашей невесте, – почтительно сказала Мэй Линь, опустив глаза. И пусть она уже решила оборвать все связи с ним, на словах «ваша невеста» ее губы невольно дрогнули.

Мужун Цзинхэ изменился в лице. Из ее уст такие фразы звучали особенно колко. И ведь в ее тоне и выражении лица не было ни тени насмешки – лишь почтительность, вроде как и нет повода выйти из себя.

– Что тебе нужно? Говори прямо, не ходи вокруг да около, – сдерживая недовольство, проговорил он, и взгляд его стал холодным и жестким.

Мэй Линь едва заметно улыбнулась, потупившись и сделав вид, что не замечает его раздражения.

– Тогда простолюдинка не будет церемониться.

Она выделила голосом слово «простолюдинка», будто напоминая ему и себе, что она свободна и больше никому ничего не должна.

– Мне, недостойной, негоже быть обузой для Цин Яня. Осмелюсь попросить ваше высочество выхлопотать у него для меня письмо о расторжении брака.

Когда-то она задумывалась о тихой жизни с Цин Янем, но в итоге все же оставила эти мысли. Незачем вовлекать его в свои беды…

Мужун Цзинхэ явно не ожидал такой просьбы, и уголки его губ дрогнули.

– Хорошо, – сказал он. Он выдал ее за Цин Яня, чтобы оставить возле себя. Под защитой своего мужа она была бы в безопасности от козней Ломэй, да и саму Ломэй это избавило бы от беспокойства. Но кто бы мог подумать, что первым, кто не выдержит, увидев ее чужой женой, будет он сам! Да и потом, как оказалось, брачные узы не смогли помешать ей уйти. Поэтому он легко поддержал ее намерение разорвать супружеские отношения с Цин Янем.

Его настроение начало улучшаться, но следующие слова его опять испортили.

– После этого господин не должен больше распоряжаться судьбой простолюдинки. Лучше всего… нам никогда не встречаться, – последнее она произнесла чуть слышно, боясь пробудить в нем ярость. Ей и так осталось недолго, но, даже если шаман спасет ее, все равно лучше не иметь ничего общего с принцем. Кто знает, в какие передряги он попадет – ей и сотни жизней не хватит на такие испытания.

От его чуткого слуха не ускользнуло ни одно ее слово. Будучи человеком гордым и честолюбивым, он уже испытывал душевное смятение и хотел даже убить ради нее Муе Ломэй, которая спасла ему жизнь. Но оказалось, что Мэй Линь не испытывает тех же чувств и хочет разорвать их связь, и в его груди вспыхнули невыразимые горечь и обида.

Он усмехнулся, отвел глаза, до этого мгновения устремленные на нее, и пренебрежительно бросил:

– Девице не нужно беспокоиться. Если бы не генерал Муе, ван бы сейчас с ней не возился.

Согласился он или нет? Сердце Мэй Линь сжалось, она была несколько сбита с толку. Подняв голову, она увидела его высоко вздернутый подбородок, и ей захотелось потребовать письменного подтверждения. Но, вспомнив его вспыльчивый характер, она решила не настаивать.

Шаман все это время находился рядом и то ли не понимал, о чем они говорили, то ли решил не вмешиваться в их дела. Он, улыбаясь, наслаждался красотами сада, и в глазах его читалось восхищение.

Когда Мэй Линь подошла, он наклонился, сорвал у своих ног два стебля тысячелистника и, удалив с них листья и цветы, разделил на несколько частей. Потом шаман поднял взгляд на Мужун Цзинхэ.

– Нужно войти в воду.

Мэй Линь удивилась – зачем принцу спускаться в источник? Тот напрягся, и в глазах его мелькнула неуверенность.

Спуститься в воду означало снять одежду.

Принц сердито взглянул на озадаченную Мэй Линь и медленно спросил:

– Можно в легкой одежде?

Он не хотел, чтобы ее тело увидел кто-то другой.

Шаман кивнул.

Мужун Цзинхэ схватил Мэй Линь и потащил за собой. Среди своих сменных одежд он выбрал непрозрачный голубой халат-чаншань, тонкий, словно крылья цикады.

– Раздевайся, – велел он, подойдя к ней с халатом в руках. Видя ее нерешительность, он, не желая тратить лишних слов, сорвал с девушки пояс и снял верхнюю одежду.

– Эй, эй… ты… выйди… я сама. – Мэй Линь поняла, что входить в воду придется ей, но почему тогда шаман обращался к Мужун Цзинхэ? Однако сейчас было не до раздумий: она то и дело уворачивалась от его необычайно проворной руки, при этом пытаясь его прогнать. Они только что разорвали отношения, а этот человек словно не знал о приличиях.

– Твое тело – кожа да кости. У кого хватит терпения смотреть на такое? – усмехнулся принц и случайно задел ее грудь рукой, отчего на мгновение замер. Однако быстро оправился, будто ничего не произошло.

– Поторапливайся. – Швырнув в нее одежду, он быстро вышел.

Мэй Линь успела поймать халат прежде, чем он упал на землю, и машинально поднесла его к носу: одежда была чистой и свежей, но девушка уловила легкий запах, принадлежащий принцу. Мэй Линь с досадой вздохнула – она как будто попала в сети, и, как ни старалась, выбраться не получалось.

Нежный, тонкий шелк мягко скользил по ее телу, и это было очень приятно. Но чаншань принадлежал Мужун Цзинхэ и был ей чересчур велик и длинен, отчего она чувствовала себя неловко.

Когда Мэй Линь вышла, шаман остался равнодушным, а вот Мужун Цзинхэ изменился в лице. Он подошел, схватил ее и заслонил собой от шамана. Развязал ее халат, плотно запахнул полы и снова затянул пояс. Его действия были настолько быстрыми, что Мэй Линь даже ничего не успела понять, а пояс уже был завязан. Она застыла, не сопротивляясь принцу. Спорить с ним в такой момент было бессмысленно – в невыгодном положении осталась бы сама Мэй Линь. Но, глядя на его холодное и серьезное лицо, она не могла отделаться от ощущения, что здесь что-то не так. Этот человек действительно вел себя так, будто он ей не чужой. Мужун Цзинхэ смерил ее взглядом, убедился, что теперь все в порядке, и отошел в сторону, словно только что отряхнул с нее пыль. Спустя мгновение Мэй Линь с невозмутимым лицом направилась к шаману. Она знала, что если начнет препираться с принцем, то точно ничего не добьется.

Шаман улыбнулся, поднял руку, и внезапно несколько зеленых стрел разрезали воздух: стебли тысячелистника, которые он приготовил, вонзились в некие точки на теле Мэй Линь и мигом исчезли. Ее тело дрогнуло, и девушка начала падать, но Мужун Цзинхэ, внимательно следивший за ней, вовремя подхватил ее. Учуяв от нее едва уловимый аромат сосны и бамбука, Мужун Цзинхэ невольно склонился, чтобы вдохнуть глубже.

– Нельзя, – остановил его шаман. – Я только что пробудил благородного гу тысячелистником. Если ты приблизишь нос или губы, то он может перейти к тебе.

Мужун Цзинхэ на мгновение задумался, глядя на исхудалое лицо женщины у него на руках.

– Если благородный гу станет жить во мне, разве так не будет лучше?

В конце концов, он полезнее этой дурочки. И если уж возникнет опасность, он точно с ней справится.

Мэй Линь содрогнулась.

– Не глупи! – вырвалось у нее, но, не в силах пошевелиться, она лишь сердито уставилась на его подбородок.

Мужун Цзинхэ тут же окинул ее снисходительным взглядом, затем испытующе посмотрел на шамана, ожидая его одобрения.

Шаман рассмеялся, но покачал головой.

– Твоя внутренняя сила слишком велика. Если ты впустишь гу в себя, то он спровоцирует взрыв ци, и ты погибнешь на месте. – И он знаком показал принцу опускать Мэй Линь в воду.

Мужун Цзинхэ вспомнил, о чем говорил Плешивый, и воодушевление мгновенно погасло. Ему пришлось признать, что Мэй Линь права: это было глупо с его стороны, даже безумно. Сиянь еще не усмирена, положение в Наньюэ непрочно, а политическая ситуация не определена. Даже если его тело выдержит присутствие благородного гу, он не мог позволить себе задерживаться здесь надолго.

Погрузив тело Мэй Линь в источник, принц осторожно усадил ее на каменные ступени, чтобы горячая вода доходила до груди. Когда он отпускал ее, то очень хотел наклониться и поцеловать, но лишь коснулся пальцами ее красной родинки на виске. Аромат сосны и бамбука, исходящий от тела Мэй Линь, под воздействием пара стал еще более густым, наполняя воздух вокруг и опьяняя собой.

Мужун Цзинхэ беспокойно взглянул на нее. Убедившись, что она выглядит по-прежнему, только на щеках появился яркий румянец от горячей воды, он направился к Муе Ломэй. Следуя указаниям шамана, он сначала активировал внутреннюю энергию, чтобы растопить лед, и лишь когда тело Ломэй немного согрелось, поместил ее в воду на расстоянии плеча от Мэй Линь. Теперь она прекрасно могла рассмотреть Муе Ломэй, и от увиденного у девушки зашевелились волосы. С трудом совладав с собой, она перевела взгляд на противоположную сторону пруда, разглядывая яркие цветы сквозь клубящийся пар. «Раз эта женщина ради него пошла на такое, должно быть, она его очень любит. Видимо, его чувства были взаимными». Осознав это, Мэй Линь почувствовала то ли радость за него, то ли легкую грусть, однако особой душевной боли не испытала.

Рядом послышался тихий стон – Муе Ломэй очнулась. Мэй Линь невольно напряглась, боясь того, что произойдет дальше и как та воспримет свое тело, но пошевелиться она не могла.

– Цзинхэ. – Муе Ломэй не вспыхнула гневом, лишь тихо произнесла его имя, и в голосе ее слышалась легкая растерянность.

Когда человек, привыкший быть сильным, вдруг проявляет слабость, это трогает особенно глубоко. Не только Мужун Цзинхэ, но и Мэй Линь, услышав ее, невольно почувствовала жалость.

– Я здесь, – сказал он, в голосе его звучала неслыханная ранее нежность. Он в исподнем спустился в воду к Муе Ломэй и посмотрел на нее так же спокойно, как прежде.

– Как идут военные действия? – неожиданно спросила Муе Ломэй, волнуясь о войне с Наньюэ больше, чем о своем состоянии.

На этот раз Мэй Линь искренне восхитилась женщиной-генералом, и ей вдруг показалось, что сочувствие для той равнозначно оскорблению.

– Наша армия одержала полную победу, – с улыбкой ответил Мужун Цзинхэ, погладив ее по волосам. – Ты пока приходи в себя. Когда поправишься, Наньюэ уже войдет в состав Даяня.

Муе Ломэй успокоилась. Они обменялись еще парой фраз, но о присутствии Мэй Линь та не спросила ни разу.

Подошел шаман – настало время изгонять гу. Увидев у него в руках тонкие зеленые иглы, Муе Ломэй все-таки испугалась и схватила Мужун Цзинхэ за руку.

– Цзинхэ, не уходи, – тихим умоляющим голосом попросила она.

– Не бойся, я останусь с тобой, – нежно улыбнулся он, не отнимая свою руку.

«Не бойся, я останусь с тобой. Не бойся…»

Глядя на яркие цветы, Мэй Лин задумалась: ей он никогда не говорил таких слов. И ее глаза затуманились, словно затянутые паром над прудом.

Шаман изготовил особые иглы из полыни, естественного врага кровавого гу. Он сел на колени на расстеленный позади Муе Ломэй ковер, рядом поставил жаровню. Одной рукой шаман поднял подбородок Муе Ломэй, попросил ее закрыть глаза и откинуть голову, другой рукой молниеносно вонзил иглы в черные отверстия на ее лице.

Муе Ломэй не почувствовала боли, но все равно наморщила брови. Это было странное и необъяснимо неприятное ощущение. Когда шаман извлек иглы, на их остриях извивались черные черви, каждый размером с рисовое зернышко. Он бросил их в огонь, и они бесследно испарились, словно состояли из воды. Червоточины на коже Муе Ломэй начали затягиваться прямо на глазах, кожа снова стала гладкой, как полированный белый нефрит, и даже белее, чем до заражения.

Шаман сказал, что если бы использовали кровь Мэй Линь, то всех паразитов изгнали бы за один раз. Но из-за того, что червоточин слишком много, тело не успеет восстановиться и останутся неизгладимые шрамы. Поэтому придется их удалять по одному, что займет больше времени. Его слова и решение, разумеется, никто не оспаривал.

Мужун Цзинхэ проявлял небывалое для него терпение. Он отвлекал Муе Ломэй беседой, находя все новые темы, которых было предостаточно – они сражались плечом к плечу, и их связывали отношения, длившиеся дольше десяти лет. Но Мэй Линь это все совсем не касалось. И вскоре она закрыла глаза, пытаясь заснуть. Она не могла не признать, что испытывала ревность, хоть и понимала, что не имеет на это права – он ей не принадлежал и окружал заботой свою будущую жену, что Мэй Линь волновать никак не должно.

И когда она уже задремала, то почувствовала жар на лице, словно лежала под палящим солнцем. Она растерянно открыла глаза, посмотрела туда, откуда исходил этот жар, и столкнулась с гневным взглядом Мужун Цзинхэ. «Опять получил с лихвой от генерала Муе?» – подумала Мэй Линь с невольным злорадством, но, конечно, не подала виду. Безучастно отвела взгляд, зевнула и снова смежила веки, цепляясь за остатки сна.

Ее безразличие задело Мужун Цзинхэ. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не подойти к ней и не вступить в перепалку. Однако гнев принца длился недолго: срочное донесение из Наньюэ отвлекло его, и он вышел. После возвращения на лице его не осталось и следа прежней беспечности – только холодная решимость.

– Братья сбежавшего вана Наньюэ вступили в сговор с Сиянем и возглавили большое войско. Они окружили столицу Наньюэ, Цин Янь оказался в осаде. Мне нужно немедленно отправляться туда, – сообщил он Муе Ломэй и, не дожидаясь ответа, пошел переодеваться.

«Уже уходит?» Мэй Линь опустила глаза, потом вспомнила, о чем хотела спросить, и повернулась к шаману.

– Шаман, ты говорил, что на принце лежит след благородного гу…

Она хотела узнать, заразился ли Мужун Цзинхэ. Вероятно, нет, иначе шаман не упоминал бы о передаче гу.

Тот, сосредоточенно извлекая паразитов из Муе Ломэй, молча кивнул.

– Это опасно? – продолжала Мэй Линь.

– Нет. Этот след остался после вашей близости. Он может укрепить его внутреннюю силу, но угрозы для жизни не представляет, – мягко ответил шаман, стараясь ее успокоить.

Мэй Линь не ожидала такого откровения и покраснела до кончиков ушей. Не отвечая на короткий резкий взгляд Муе Ломэй, она сжала губы и больше не проронила ни слова.

Вскоре вошел переодетый Мужун Цзинхэ. Мэй Линь, не поднимая глаз, слышала, как он прощается с Муе Ломэй, а та проявляет понимание и благородство в такой важный момент. Даже ощущая на себе горячий взгляд, Мэй Линь не подняла глаз, пока не затихли шаги принца. Рано или поздно им пришлось бы повернуться спиной друг к другу, так зачем жадно желать последнего взгляда?

После ухода Мужун Цзинхэ шаман продолжал избавлять тело Муе Ломэй от ядовитого паразита гу. Двум женщинам, никогда не ладившим друг с другом, приходилось проводить день в одном пруду, а ночь – в одной комнате. Но лечение так изматывало Муе Ломэй, что у нее не было желания изводить Мэй Линь, а та не искала ссоры. Они относительно спокойно провели друг с другом двенадцать дней. Однако благородный гу в теле Мэй Линь не спал, поглощая огромное количество ее жизненной силы. Лишь благодаря целебным отварам, питающим ци, она еще держалась, но все равно ощущала, как тело ее постепенно угасает. Однако присутствие Муе Ломэй мешало ей открыто спрашивать об этом у шамана.

Иногда, просыпаясь среди ночи, она невольно вспоминала его слова, что никакой смертельной опасности здесь нет. Наверное, солгал. Но еще яснее понимала, что у нее и выбора нет. И от этого на душе становилось еще тяжелее.

Юэ Цинь не поехал вместе с Мужун Цзинхэ в Наньюэ, поэтому каждый день приходил ее проведать.

Когда тело Муе Ломэй было полностью очищенно от гу и в нем не осталось ни одной червоточины, ее кожа засияла неестественной, почти пугающей красотой.

Шаман извлек из Мэй Линь стебли тысячелистника, сделал надрез на ее запястье и наполнил пиалу ее кровью, которую затем дал выпить Муе Ломэй. По словам шамана, только так можно было полностью избавиться от яда гу.

Вскоре Муе Ломэй начало безудержно рвать. Мэй Линь, лежавшая на постели, слышала эти звуки, и у нее темнело в глазах. Вдруг перед ней возникло юное личико.

– Сестрица, сестрица, как ты себя чувствуешь? – шепотом спросил взволнованный Юэ Цинь, и она немного пришла в себя. Ее безжизненное бледное лицо было почти бескровным.

Мэй Линь, собрав последние силы, знаком велела наклониться к ней.

– Послушай, я запрещаю тебе плакать, – сказала она так тихо, чтобы слышали только они двое.

До сих пор мальчик еще как-то держался, но, услышав ее, понял, что еще чуть-чуть, и он разревется. Подняв голову и посмотрев ей в глаза, Юэ Цинь увидел в них такую строгость, какой раньше не замечал, и не осмелился плакать – выдавил «ага» и вновь наклонился к ней.

– Если я… если, предположим, я умру… не смей плакать, иначе вон отсюда, и не приходи больше! – Произнося слово «умру», она заметила, как тот поджал губы, но от ее сурового тона сдержался. – Если не затруднит, отвезите мое тело в Цзинбэй. Найдите место, где весной цветут цветы, и там похороните.

Юэ Цинь не произнес ни слова, только слезы текли по его щекам и капали на лицо Мэй Линь. Она сделала вид, что ничего не замечает, и спокойно и тихо продолжала:

– Гроба не надо, закопайте так. Лучше слиться с землей, чем быть закованной в гроб или циновку. Пусть мое тело напитает землю, чтобы весной расцвели цветы. И я хоть немного полюбуюсь ими… – последнюю фразу она сказала шутливым тоном. Но Юэ Цинь больше уже не мог сдерживаться и вскочил, не дождавшись, когда она закончит.

– Мне противно это слышать! – крикнул он и выбежал из комнаты.

Зная, что мальчик наверняка убежал выплакаться в одиночестве, Мэй Линь тихо вздохнула и, не обращая внимания на странный взгляд Муе Ломэй, медленно закрыла глаза, сжимая под одеялом кинжал, который она только что незаметно стащила с пояса Юэ Циня.

По правде говоря, Муе Ломэй уже поправилась и, несмотря на свою ненависть к Мэй Линь, давно должна была покинуть это место. Но почему-то задержалась.

В ту ночь они снова остались вместе. Когда все спали, Мэй Линь с трудом села на кровати, затем поднялась и с кинжалом в руках подошла к постели Муе Ломэй.

– Я знаю, что ты хочешь сделать… Я помогу тебе, – тихо сказала она, подняла кинжал и резко опустила.

Раздался глухой стон, как будто лезвие попало в цель. Но в следующее мгновение Ломэй вскочила и ударила Мэй Линь в грудь.

Разбуженные воплем дворцовые слуги вбежали в комнату и увидели Муе Ломэй в луже крови, лежавшую без сознания на кровати, а на полу – бездыханное тело Мэй Линь с кинжалом в руке.

Известие о покушении на Муе Ломэй и гибели Мэй Линь застало Мужун Цзинхэ, когда он, сокрушивший остатки армии Наньюэ и преисполненный уверенности в победе, гнал своего коня на поле битвы в Сиянь.

Держа в руках записку о том, что Мэй Линь из ревности совершила покушение на Муе Ломэй и сама погибла от ее руки, Мужун Цзинхэ при свете масляной лампы перечитал ее несколько раз, словно не понимая написанного. Затем он спокойно подозвал охранника и велел казнить гонца.

– Как он осмелился передать такую чушь? Зачем такого держать? – сказал он.

К счастью, все это время рядом находился Цин Янь. Он решил вмешаться, но когда прочитал записку, брошенную в него Мужун Цзинхэ, то остолбенел. Даже его живой ум на миг парализовало, лишив возможности осмыслить написанное. Оно показалось ему нелепым, почти смешным.

– А где Юэ Цинь? Почему он не прибыл? – С трудом отгоняя ощущение нереальности происходящего, Цин Янь повернулся к гонцу, стоящему на коленях с побелевшим лицом.

– Генерал Муе признательна девице Мэй Линь за спасение жизни. Она разрешила Юэ Циню согласно ее последнему желанию отвезти ее тело в Цзинбэй, – объяснил гонец, обливаясь холодным потом от страха, что не угодит ответом.

Цин Янь взглянул на бесстрастное лицо Мужун Цзинхэ и, не найдя, что сказать, махнул рукой, отпуская гонца.

В шатре остались двое: один стоял, другой сидел, оба молчали. Спустя какое-то время Цин Янь неуверенно произнес:

– Господин, вернемся в столицу?

Мужун Цзинхэ потер виски, и взгляд его скользнул по лежавшей перед ним карте оборонительных укреплений противника.

– Ты веришь в этот бред? Ты видел, чтобы эта женщина сама искала беду? – И он полностью сосредоточился на карте, давая понять, что разговор окончен.

Цин Янь взглянул на принца: его профиль в свете лампы казался еще более суровым и холодным. В сердце его закралось мрачное предчувствие.

И оно оправдалось.

На следующий день Мужун Цзинхэ пробил брешь в неприступной крепости Сияня и отдал приказ устроить резню. Глядя, как принц стоит на самой высокой точке города и безжалостно наблюдает за бойней внизу, Цин Янь понял, что нужно немедленно возвращать его в Чжаоцзин, иначе от Сияня останется выжженная земля. Как следует все обдумав, он решил обратиться за помощью к Муе Ломэй, которая все еще оправлялась от ран в столице. В конце концов, сославшись на ее тяжелое состояние, им удалось убедить Мужун Цзинхэ покинуть поле боя.

Но кто бы мог подумать, что на обратном пути Мужун Цзинхэ внезапно изменит направление и, захватив с собой охрану, повернет в сторону Цзинбэя!

Он все-таки поверил этой новости.

«Второй месяц придет – зацветут персики алым, абрикос побелеет, рапс зальет поля, листья ивы блеснут изумрудом…»

Второй месяц в Цзинбэе – это бескрайнее море полевых цветов.

Среди гор и пустошей, утопавших в буйстве весенних красок, блуждал всадник с женщиной. То они ехали вместе верхом, то мужчина вел коня под уздцы, пока женщина лежала на седле, то нес ее на себе, а конь покорно следовал за ними…

Она сказала, что любит весенние цветы. Он хотел показать ей бескрайние цветущие поля.

Увидев чистый горный ручей, мужчина посадил женщину рядом с собой. Он достал платок и, смочив его, стал тщательно вытирать грязь с ее лица и рук, а затем укутал ее серебристым чанпао.

– Как же так вышло, что у тебя нет ни одного приличного платья? Вот вернемся в город, я тебе куплю, – нежно сказал он, поправляя ей прическу, а затем сорвал веточку зимнего жасмина с двумя желтыми бутонами и прикрепил к ее волосам.

Он поднял женщину себе на спину и побрел в дикую грушевую рощу, где кроны деревьев, усыпанные белоснежными цветами, словно россыпью жемчуга, заполняли все пространство между небом и землей.

– Помнишь, когда-то ты тоже носила меня на спине? Теперь моя очередь.

Он вдруг остановился и с тоской посмотрел вдаль.

– Ты, такая хрупкая, тащила меня, и тебе наверняка было ужасно неудобно, не то что сейчас, – улыбнулся он и бережно поправил ее положение.

За перевалом простиралось зеленеющее ростками поле, а еще между деревьев прятались крыши домов, окутанные очажным дымом.

Он постоял немного на вершине и пошел вдоль горного хребта.

– Вообще-то я тоже умею петь, – вдруг сказал он. – И знаю песни гораздо интереснее, нежели твои – про персики и абрикосы. Вот послушай.

Он замер на мгновение, собираясь с мыслями, затем поднял голову к плывущим по небу облакам и во весь голос затянул:

– Тьфу, какая дурацкая песня, – плюнул он, не допев до конца.

Он провел тыльной стороной ладони по голове женщины у него за спиной и, смеясь, сказал:

– Не переживай, я не грубый тиран, а ты не прелестная Юй Цзи. Это ты всегда бросала меня, а я тебя никогда не брошу.

Последние слова он скорее адресовал самому себе.

Он провел в пути много дней, много ночей, двигаясь то верхом, то пешком без остановки, выбирая наиболее пышно цветущие луга. Так, следуя по пути, озаренному сиянием персиковых цветов, он вышел с ней к какому-то городку. Он внес ее в харчевню, а всем, кто пытался преградить ему дорогу, поразбивал носы в кровь.

Заказав уйму еды, он пытался накормить ее, но безуспешно. Тогда он попросил рисовую кашу.

– Ты поешь… – Его неуклюжие движения были настолько нежными, что наблюдавшие за ними из укромных уголков не верили, что этот человек только что избил их.

Каша стекала из уголков ее губ, уже начавших разлагаться, и капала на одежду. Он растерянно достал платок, вытер капли. В глазах его читалась скорбь.

– Не хочешь – не надо. Я просто буду с тобой. В этом захолустье нет ничего достойного. Когда вернемся в столицу, я прикажу приготовить для тебя самые изысканные кушанья.

С бесконечной нежностью он погладил ее по волосам, затем снова подхватил на спину.

– Пойдем, купим тебе платье. – С этими словами он бросил на стол серебро.

На улице, увидев у лоточников интересные вещицы, он тут же их покупал и протягивал женщине на своей спине. Она не брала их, но он по-прежнему продолжал покупать.

– Кажется, я никогда ничего тебе не дарил, – с горечью произнес он, обернувшись к ней. Он так и не смог вспомнить ни одного подарка, ни одного нежного поступка.

Но отныне он будет дарить ей все, чего бы она ни пожелала.

Встречные прохожие шарахались, лоточники разбегались, никто не брал серебро. Ему было все равно. Погруженный в тихий разговор со своей женщиной, он с искренним интересом рассматривал товары в лавках по обеим сторонам дороги, чтобы найти то, что ей понравится.

Но когда до лавки портного оставалось совсем немного, в дальнем конце улицы внезапно появилась разъяренная толпа с мотыгами и серпами в руках, которая угрожающе двигалась в их направлении. Среди криков и проклятий слышались рыдания:

– Скорее! Вот он! Хватайте его…

– Убейте его… Убейте этого сумасшедшего, который похищает мертвых…

– О небеса… Мое бедное дитя… Моя несчастная доченька…

И только отшвырнув несколько человек, он наконец расслышал их слова и замер в ужасе. Тут же спустил женщину со спины, отодвинул прядь волос, закрывавшую ее левый висок. Пристально всмотревшись, он, охваченный волнением, для верности откинул прядь справа – и застыл, словно каменное изваяние. Затем, задрав голову к небу, рассмеялся радостным и почти безумным смехом. Но в следующее мгновение смех сменился рыданием, полным такой глубокой скорби, что толпа в замешательстве отступила. Никто не осмеливался подойти, даже самые яростные крики стихли.

Телохранитель в лазурно-зеленой одежде, который все это время следовал за ним, прошел к нему сквозь беззвучно расступившуюся толпу и набросил накидку на своего господина.