Ночь они провели на пустынном скалистом берегу, а на следующий день благополучно преодолели горные хребты и перебрались через реку, минуя крайне опасные участки отмелей Литу. За ними уже ожидало большое судно – это оказались люди Мужун Цзинхэ.

Когда принц под предлогом нежелания расставаться с Мэй Линь на десять с лишним дней заперся в своих покоях, он на самом деле покинул Цзинбэй: сначала вернулся в каменный лес в горах Чжуншань, а затем занялся подготовкой к различным непредвиденным обстоятельствам. В числе прочего – велел держать наготове судно ниже отмелей Литу. И предусмотрительность принца себя оправдала.

На судне, которое будто бы преодолевало тысячу ли в день, Муе Ломэй впервые почувствовала, что, возможно, ей стоит пересмотреть свое мнение о Мужун Цзинхэ – человеке, которого она считала уже безнадежным.

Едва принц согласился отпустить Мэй Линь, его настроение стало непредсказуемым: казалось, он изо всех сил сдерживает бурю эмоций. Окружающие даже дышали с осторожностью – ведь любое неверное движение могло повлечь за собой взрыв.

Стоя у окна, Мужун Цзинхэ смотрел на темно-зеленые горы и изумрудную воду, которые после отмелей Литу озарились мягким солнечным светом. Он думал о словах Цин Яня: «Дайте ей уйти», размышлял о событиях последних месяцев и грядущих переменах. С тоской и смирением он окинул взглядом плывущие по небу облака и резко отвернулся.

«Пусть будет так. Я отпускаю ее».

Оказавшись в незнакомом городе, Мэй Линь растерялась. Пятнадцать лет своей сознательной жизни она находилась под чужой властью, и у нее была одна цель – выжить и сбежать из Аньчана. После каменного леса она целиком посвятила себя уходу за парализованным Мужун Цзинхэ и тщетной борьбе с ядом, отравляющим ее тело. Сбежав из Цзинбэя вместе с Плешивым, она была уверена, что продолжит напитывать его нефрит. До сих пор каждое ее действие было продиктовано необходимостью, без права выбора. А теперь… Мэй Линь оказалась совершенно одна, без забот и принуждений. И перед внезапно обретенной свободой она почувствовала себя, как нищенка, которая вдруг получила несметные богатства и не знает, как ими распорядиться.

В Цзинбэй возвращаться было нельзя, да и потом, в такую лютую зиму даже в самых теплых южных землях не найти алых, словно заря, цветов – то есть туда, куда сильнее всего тянуло, путь был заказан, и то, что хотелось увидеть, было не сыскать. Поэтому она пустилась в скитания: преодолевала горные перевалы, переправлялась через реки, проходила города и небольшие поселения.

Однажды Мэй Линь обнаружила, что оказалась в знакомом месте, и вскоре, идя по тропе, вдруг осознала, что вернулась в Лаовоцзы. В груди защемило, и ноги сами понесли ее к тем домикам, где она провела какое-то время.

Прохожие смотрели на нее удивленно и участливо, пытались расспросить, как у нее дела, но Мэй Линь лишь молча улыбалась в ответ.

Она толкнула калитку и затворила за собой.

Все осталось на своих местах – даже окно было по-прежнему распахнуто, как в день ее ухода. Одеяло на лежанке было небрежно откинуто, словно спавший здесь человек ненадолго вышел и вот-вот вернется. Одеяла и часть подстилки рядом с окном пожелтели от воды – очевидно, за время ее отсутствия не раз лил дождь.

В полузабытьи Мэй Линь вновь увидела, как он лежит у окна, улыбается и смотрит так спокойно, почти нежно…

Ее охватила сильная дрожь. Ухватившись за край лежанки, она медленно села. Слезы жемчужным водопадом хлынули по щекам, в ушах же с пугающей ясностью зазвучали его слова:

«Ты моя женщина. И ни за кого не выйдешь, кроме меня».

«Ван не наказывает тебя – напротив, все еще хочет взять в жены».

«Ты дочь продажной женщины…»

«Сегодня я сам проведу свадьбу для тебя и Цин Яня».

Мэй Линь не знала, каково это – рыдать во весь голос. Она всю жизнь подавляла душевную боль – и даже теперь, когда так хотелось завыть, могла лишь беззвучно ронять слезы.

Идти было некуда, и она осталась в этой деревне.

Мэй Линь перестирала отсыревшие постельные принадлежности и просушила их на солнце. Затем растопила очаг, забралась под одеяло и пролежала до рассвета, так и не сомкнув глаз. Наутро она достала из сундука свои вещи – и тут же закрыла сундук, чтобы не видеть то, что принадлежало ему. Отмерив кусок бирюзовой хлопковой ткани, девушка стала учиться шить зимнюю одежду.

Иногда к ней заходили местные – и спрашивали, что случилось с ее мужчиной. Мэй Линь с улыбкой рассказывала, что оставила его с хорошим лекарем. Как только он поправится, то вернется. Возможно, из-за того, что она давно не употребляла дурман с корнем репы, голос постепенно начал возвращаться, и хотя он был хриплым, слова можно было разобрать.

Соседи списывали хрипоту на простуду и не придавали этому значения. Видя, с каким оживлением она говорит о возвращении своего мужчины, они тоже начинали радоваться за нее.

Он вернется… Мэй Линь так часто повторяла эти слова, что и сама себе поверила. Девушка то и дело поглядывала на горную тропу за изгородью и представляла, как он появится там в закатных лучах, со следами от цветов и диких трав на одежде.

«Если будут силы – весной вернусь в Цзинбэй», – решила Мэй Линь одним ранним утром, когда, стирая иней с края колодца, увидела в воде отражение своего осунувшегося лица. Однако она понимала, что теперь хочет туда не только затем, чтобы увидеть цветы на склонах гор. Возможно, если слишком долго лелеять свою мечту, она непременно сбудется – но не совсем так, как хотелось изначально.

В двадцать девятый день последнего лунного месяца[33] солнце так и не выглянуло. А когда спустились сумерки, то горную деревушку, словно одеялом, окутало легким туманом.

Мэй Линь готовила – по дому расползался густой аромат жареного кабана. И тут сквозь неподвижный туман прорезался топот копыт. Он все приближался, отзываясь в груди, и девушку прошиб холодный пот. Мэй Линь пыталась не обращать на звук внимания – положила в котел вымытые овощи, перемешала пару раз, но не утерпела: сняла котел с огня, вытерла руки и вышла.

В синеватых сумерках на горной тропе показался всадник. Его накидка, подхваченная ледяным ветром, развевалась за спиной, словно грозовая туча. Мэй Линь наблюдала, как он останавливается у калитки. На душе у нее было удивительно спокойно. Она ведь знала, что он вернется. Только зачем?..

Он вошел уверенно, широким шагом, словно к себе домой, не сводя пристального ястребиного взгляда с Мэй Линь. Его благородное лицо все было в дорожной пыли. Они не виделись всего месяц, но в его облике появилось еще больше мрачности и жесткости.

Руки Мэй Линь задрожали. Она вдруг улыбнулась и сделала два шага навстречу – прямо в его раскрытые объятия. Когда его горячие губы жадно прильнули к ее губам, ей на мгновение показалось, что она жена воина, наконец дождавшаяся мужа с поля битвы.

Он плотно окутал ее накидкой, пахнущей пылью дорог и сухой травой. Дверь с грохотом захлопнулась, и они рухнули на лежанку. Он вошел в нее с такой безудержной страстью, словно хотел проникнуть в ее душу.

На улице стемнело. В комнате, погруженной во мрак, постепенно утихало тяжелое дыхание. Спустя некоторое время щелкнул кремень, и комнату озарил тусклый желтый свет. Мужчина вернулся под одеяло, не дал ей подняться и снова повалил, осыпая лицо поцелуями.

– Исхудала, кожа да кости, – невольно нахмурился он, не разжимая объятий и скользя пальцами по проступившим ребрам. – Совсем есть нечего?

Мэй Линь поймала его ладонь. Взгляд ее был устремлен на дрожащий язычок пламени, пляшущий на сквозняке, а на губах застыла легкая улыбка. Но она ничего не ответила. Ей казалось, что это все происходит во сне – в таком, где он по-настоящему ее любит.

Чтобы привлечь внимание девушки, принц слегка тряхнул ее. Она тут же очнулась от своих мыслей, повернулась к нему с широкой улыбкой и поцеловала, увлекая в новый вихрь страсти.

Уже глубокой ночью Мэй Линь смотрела на него, спящего в полном изнеможении. Хотела прикоснуться к его лицу, но побоялась разбудить. От него пахло холодом и кровью сражений. Что же заставило его бежать с поля битвы? Уж точно не… тоска по ней. Взгляд ее потускнел.

Мужун Цзинхэ проснулся от аромата томленого мяса. Лениво открыв глаза, он обнаружил, что комната уже залита утренним светом. Давно он не спал так безмятежно… Потянулся, но вставать не хотелось. Снаружи доносились тихие голоса. Он приподнялся и открыл окно: во дворе несколько соседок окружили Мэй Линь, и она, улыбаясь, терпеливо отвечала на их расспросы.

Отвечала… Он резко выпрямился, и одеяло соскользнуло, обнажив мускулистую грудь.

Услышав скрип ставен, женщины обернулись к окну и увидели его в полной красе. Все, кроме одной старухи лет шестидесяти, залились румянцем. Мэй Линь, рассердившись, подошла и резко захлопнула окно. Но при виде смущенных женщин, чьи взгляды выражали такое нескрываемое сожаление, она не знала, смеяться ей или сердиться.

Накануне соседки услышали топот копыт и теперь нарочно пришли разузнать, в чем дело. Увидев, что муж Мэй Линь вернулся, да еще и совершенно здоров, они не смогли скрыть изумления. Не успели они переброситься и парой слов, как Мужун Цзинхэ, уже одетый, вышел из дома. Совершенно не смущаясь, он кивнул женщинам в знак приветствия. Они впервые увидели его таким – высоким, статным, с еще не убранными волосами, рассыпавшимися по плечам. Перед ними был совершенно другой человек. Женщины снова засмущались и, поздравив его с выздоровлением, поспешили удалиться. Проводив их, Мэй Линь закрыла дверь и, обернувшись, поймала пристальный взгляд Мужун Цзинхэ. Девушка удивилась, но ни о чем не спросила, а вместо этого пошла на кухню и налила ему в небольшой чан горячей воды для умывания.

Затем принц попросил расчесать ему волосы.

– Ты уже можешь говорить? – внезапно спросил он.

Мэй Линь на мгновение замерла, но так как зеркала в доме не было, то он не видел ее лица. Он уже хотел нетерпеливо повернуться, но тут она продолжила расчесывать его волосы, так и не ответив на вопрос.

Мужун Цзинхэ сдержал вспыхнувшее недовольство и, дождавшись, когда она закончит с его волосами, схватил ее за худенькое запястье и притянул к себе, впиваясь взглядом своих темных глаз в ее невозмутимое лицо.

– Почему не отвечаешь мне? – яростно спросил он. – Я же ясно слышал, как ты с ними говорила…

Радость от того, что она может говорить, блекла и таяла из-за ее нежелания отвечать.

Мэй Линь молча смотрела в глаза Мужун Цзинхэ, полные нетерпения и тревоги. На миг растерявшись, она все же не испугалась. Осторожно подняв руку, она прикрыла ему глаза и, заметив недоумение на его лице, не смогла сдержать улыбки. Сейчас она ему не рабыня и больше не обязана ему на все отвечать и во всем угождать. Как же это прекрасно… Мэй Линь так и не удостоила Мужун Цзинхэ ни словом и не дала ему возможности рассказать, почему он вернулся.

Время подошло к обеду. Девушка накрыла богатый стол и села напротив принца. Мужун Цзинхэ молчал, больше не принуждая ее говорить. Мэй Линь подкладывала ему еду, и он съедал все, сколько бы она ни положила. Улыбка на ее лице становилась все шире, пока накопленная в сердце горечь не ушла окончательно.

Она впервые – и наверное, в последний раз – проводила с ним Новый год. О чем тут жалеть?

Поев, Мэй Линь убрала посуду и стала складывать одеяла.

– Противоядие готово, – вдруг сказал Мужун Цзинхэ своим звучным голосом, встав позади нее.

Мэй Линь кивнула.

Заметив на простынях следы их вчерашней любви, она покраснела и замешкалась, но все же продолжила уборку. Постирать… еще успеется.

Девушка достала из сундука узелок и принялась складывать вещи.

Мужун Цзинхэ наблюдал за ней, сжимая кулаки. На сердце словно лег камень, не давая возможности дышать. И даже когда деревня скрылась в туманной дали, ему так и не стало легче.

Через два дня они прибыли во дворец правителя Цзинбэя в Чжаоцзине.

Мэй Линь не увидела ни Цин Яня, ни Мертвяка – зато Юэ Цинь был тут как тут. Заметив ее, он онемел от удивления, глаза его покраснели. Он тут же бросился к ней навстречу, чтобы вытолкнуть за дверь.

– Зачем ты вернулась? Если решила уйти, то почему не ушла подальше? Иди, иди! Видеть тебя не хочу! – Он злился, словно львенок, обжегший хвост.

Из-за его напора Мэй Линь едва не упала, но ее вовремя подхватил Мужун Цзинхэ. Второй рукой он отшвырнул Юэ Циня в сторону. Тут же явились слуги и бесцеремонно уволокли мальчишку, как дворового кота.

Мужун Цзинхэ не рассердился на Юэ Циня, только странно посмотрел на Мэй Линь и негромко сказал:

– Он беспокоится о тебе. Но знаешь, Муе Ломэй ведь спасла меня. Я не могу просто стоять и смотреть, как она умирает.

Вот и объяснение, зачем он явился в Лаовоцзы. Мэй Линь мысленно выдохнула и, не изменившись в лице, ждала, что он скажет дальше. Но Мужун Цзинхэ не стал продолжать. Он поднял руку, чтобы коснуться ее щеки, однако девушка с улыбкой отстранилась. Это дворец правителя Цзинбэя, а не ее дом, и здесь она не хочет получать ни капли нежности. Рука Мужун Цзинхэ повисла в воздухе, и он на мгновение замер, а потом взмахнул рукавом и пошел прочь.

Улыбка исчезла с губ Мэй Линь. Девушка медленно вышла на середину зала, оперлась дрожащей рукой на подлокотник кресла и опустилась в него. Она больше не рабыня принца и даже не жена его слуги. Она знала, что ее дни сочтены, но при всем своем могуществе что может сделать принц с человеком, которому нечего терять? Единственное, чего она хотела – не позволить ему в последние дни ее жизни давить на нее и ставить в унизительное положение. Хотя бы сейчас она хотела принять решение сама.

Мэй Линь поселили во дворе для почетных гостей и приставили к ней двух служанок, но Ди Тан среди них не было, и она вспомнила, что та осталась в Цзинбэе. Мэй Линь ни с кем не разговаривала и молча сидела в своей комнате. Иногда она открывала окно и смотрела на унылый двор: здесь не было ни снега, ни цветущих слив, что ее вполне устраивало.

Юэ Цинь принес ей противоядие. Его глаза опухли от слез, а лицо выражало обиду. Он бросил Мэй Линь лекарство и, не издав ни звука, развернулся, чтобы выйти.

– Юэ Цинь, ты опять плакал? – спросила Мэй Линь хриплым слабым голосом.

Мальчишка обернулся, словно пораженный молнией, и, увидев ее улыбающееся лицо, разрыдался. Плача во весь голос, как дитя, он тут же бросился к ней в объятия.

Мэй Линь подняла голову, чтобы сдержать навернувшиеся слезы, и снова склонилась к мальчику с нежной улыбкой, ласково гладя его по голове.

– Чего же ты плачешь… Не рад видеть сестрицу?

Юэ Цинь сначала кивнул, потом замотал головой и лишь некоторое время спустя выдавил:

– Сестрица, почему же ты так исхудала?

Они всего месяц не виделись, а девушка изменилась до неузнаваемости.

Мэй Линь усадила мальчика рядом с собой и, достав носовой платок, вытерла слезы с его личика.

– Юэ Цинь, господин хорошо к тебе относится? – улыбаясь, спросила она.

Плешивый говорил, что благородный гу питается жизненной энергией своего хозяина. Пусть Мэй Линь – первый в мире живой человек, носящий в себе этого паразита, она все равно не сможет долгое время удовлетворять его ненасытную потребность. Лекарь не знал, как его извлечь, поэтому уже при первой встрече вынес ей смертный приговор. Она понимала, что лучше не рассказывать об этом Юэ Циню, а то он вообще не перестанет плакать.

Отвлечь простодушного мальчика не составило труда. Он кивнул в ответ, и в глазах вспыхнул искренний восторг, однако взгляд его тут же потух.

– Сестрица…

– М?

Но больше он ничего не сказал. Мэй Линь заметила, что рукав его порван, вероятно, при недавней потасовке. Она взяла узел с вещами, достала нитку с иголкой и принялась зашивать.

Юэ Цинь глядел на ее потускневшие волосы и спокойное лицо с едва уловимой улыбкой, и на глаза снова навернулись слезы. Он отвернулся и резко вытер их другим рукавом, прежде чем начать рассказ.

Как только Мужун Цзинхэ прибыл в столицу, то сразу же получил указ императора возглавить юго-западную армию и взять на себя ответственность за отражение внешней угрозы. Его свадьбу с Муе Ломэй снова отложили. Ко всеобщему удивлению, по прибытии в Цинчэн он не только взял под контроль юго-западные войска, но и подчинил себе армию «Цан дао» под командованием Ян Цзэсина. Из-за их неприязни к чужакам воины «Цан дао» четко отделяли себя от юго-западного гарнизона, что затягивало войну. Однако Мужун Цзинхэ не просто обуздал их, но и успешно слил с остальными. Подготовка, проведенная заранее, принесла свои плоды: наступление было неудержимым, одна вдохновляющая победа следовала за другой. Вскоре армия Наньюэ понесла большие потери.

Меньше чем через месяц наньюэская армия в панике отступила за реку Хэймахэ, оставив приграничные укрепления без защиты. Казалось, неукротимые войска Даяня вот-вот достигнут самого сердца Наньюэ, однако вражеский правитель решил не сдаваться и отправил на защиту своего государства верховного шамана, который собрал смертоносный отряд из носителей некоего гу, способных утащить врагов в могилу вместе с собой. Мужун Цзинхэ во главе семнадцати «крылатых тигров» сам отправился в атаку, Муе Ломэй же присоединилась к ним тайно. Никто не знал, как все произошло, но Муе Ломэй закрыла собой Мужун Цзинхэ, и он успешно разбил этот отряд.

Даже Мертвяк, разбирающийся в шаманских таинствах, здесь оказался бессилен. Он знал только, что гу, которого приняла на себя Муе Ломэй, питался человеческой плотью и был способен за мгновение превратить человека в пустую оболочку. Не имея иного выхода, Мужун Цзинхэ использовал всю свою внутреннюю силу, чтобы превратить воду в лед, заморозив Ломэй вместе с паразитом. В ярости принц начал искать того, кто сможет ее излечить, и одновременно атаковал столицу Наньюэ. Мужун Цзинхэ знал те земли как свои пять пальцев, у него везде были свои люди, которые помогли взять город без серьезных потерь. Но даже взяв в плен царя и верховного шамана, он не смог узнать, как спасти Муе Ломэй. Пленные объяснили ему, что нет никакого средства, способного справиться с этим паразитом – кровавым гу. Именно поэтому жители Наньюэ так редко собирали отряды из носителей.

Когда все уже впали в отчаяние, пришел некий странник и сказал, что может изгнать паразита. Однако необходимо, чтобы этому поспособствовал носитель благородного гу. Мужун Цзинхэ забрал Муе Ломэй в столицу, а Цин Яня оставил наводить порядок после сражений.

Пока Юэ Цинь рассказывал эту историю, Мэй Линь успела зашить его рукав. Проведя пальцами по неровным стежкам, она с горькой улыбкой сказала:

– Так вот почему принц Мужун так спешил меня найти.

– Ага, – Юэ Цинь посмотрел на свой рукав и расплылся в глуповатой улыбке. На щеках мальчика еще оставались следы слез, и выглядел он очень трогательно.

– Юэ Цинь, слушайся принца и не зли его, хорошо? – нежно попросила Мэй Линь, гладя мальчика по голове. Она знала, что Мужун Цзинхэ по неизвестной причине питает к Юэ Циню слабость. Беспризорному мальчишке рядом с принцем будет только лучше.

Юэ Цинь кивнул, и глаза его опять покраснели.

– Сестрица, ты… ты… – Он хотел спросить, как принцу удалось ее найти, но вспомнил, что у Мужун Цзинхэ везде свои люди. Если уж они помогли проникнуть через неприступные рубежи в самое сердце Наньюэ, что говорить о поисках одной женщины? И он сжал губы, проглотив несказанные слова.

– Так значит, я должна пожертвовать своей жизнью? Тебе поэтому было так больно меня видеть? – с улыбкой спросила Мэй Линь. Ей показалось, что заледеневшее сердце словно покрылось еще одним слоем инея.

Юэ Цинь замер на мгновение, потом замотал головой, но в его глазах читался явный страх.

– Го… господин сказал, что нет. Но… но… вид генерала Муе был ужасен, – и его передернуло.

Губы Мэй Линь дрогнули. Не проронив ни слова, она перевела взгляд за окно.

Ее нынешние покои располагались у самого озера. Чуть поодаль виднелся павильон Даньюэ, где Мужун Цзинхэ любил смотреть театральные представления. На третьем этаже вырисовывался одинокий силуэт, казалось, наслаждавшийся живописным видом озера и гор.

Мэй Линь опустила ресницы, наклонилась вперед и прикрыла окно.

Мужун Цзинхэ и правда собирался расстаться с ней. Он понимал невозможность их отношений и, несмотря на свою невыносимую боль, все же разорвал их. Но он не предполагал, что благородный гу снова сведет их вместе.

Когда странник сказал, что нужен именно этот паразит, первой мыслью Мужун Цзинхэ был предстоящий мучительный выбор: кто-то из них должен умереть – либо Муе Ломэй, либо Мэй Линь. Ответ был очевиден. Но в нем вспыхнула неистовая ярость, от которой он покрылся ледяным потом. Ему показалось, что он сходит с ума. К счастью, незнакомец пояснил, что нужен лишь проводник, а не смертельная жертва.

Принц отправил подчиненных на поиски Мэй Линь, а сам вместе со странником и Муе Ломэй вернулся в столицу. Едва прибыв в Чжаоцзин, он получил известие о местонахождении Мэй Линь и, не теряя времени, помчался в деревню Лао-воцзы. Он боялся даже подумать, чем вызвана эта лихорадочная спешка: желанием увидеть Мэй Линь или тревогой за состояние Муе Ломэй. Но когда он вошел в знакомый двор и увидел улыбку на лице этой девушки, все разумные доводы и сомнения мгновенно испарились. В тот миг он лишь жаждал прижать ее к себе, исхудавшую до неузнаваемости, и больше не отпускать.

Разве не смешно? Спустя годы унижений и тайных приготовлений он по счастливой случайности завладел верительной биркой Цанчжун-вана и с ее помощью смог подчинить армию «Цан дао» и рассеянных по другим войскам потомков древних стратегов. Он встал во главе могучего воинства и одержал победу над Наньюэ – казалось, вот она, вершина славы. И все же только здесь, в этой уединенной горной деревушке, рядом с Мэй Линь, он смог вкусить несколько часов истинного покоя. Горькая насмешка!

Но теперь, когда великая цель почти достигнута, он не мог позволить себе остановиться. Отступать уже некуда.

Мужун Цзинхэ наблюдал, как Юэ Цинь, словно маленький ребенок, ластится к Мэй Линь, как она, склонив голову, зашивает ему одежду… Потом она почувствовала взгляд принца и встала, чтобы закрыть окно, но рука ее дрогнула, и она так ничего и не сделала.

Мэй Линь не стала принимать противоядие. Плешивый говорил, что для носителей благородного гу такие противоядия – все равно что смертный приговор. Но она надеялась на везение и, кроме того, желала показать Мужун Цзинхэ, что она больше не его рабыня из Аньчана – вот и потребовала у него это снадобье. Возможно, однажды она его примет.

На второй день после приезда во дворец Мэй Линь встретилась со странником, о котором говорил Юэ Цинь. Увидев его, она оторопела. Он выглядел точь-в-точь как человек, лежавший в нефритовом гробу под землей. Безумие какое-то.

– Я шаман, – представился он на едва понятном наречии. Он был удивительно хорош собой. Даже одетый в холщовую одежду и простые туфли, с непонятными словами на устах, он казался самым прекрасным человеком, которого она когда-либо видела.

Он сказал, что его народ зовет его великим шаманом. Но его народ не из Наньюэ и не принадлежит к какому-либо известному ныне роду. Странник говорил мало, а Мэй Линь к тому же его почти не понимала. При необходимости он терпеливо повторял сказанное простыми словами, чтобы она уловила смысл.

Увидев Мэй Линь, он, казалось, искренне обрадовался и не обращал внимания на ее растерянность. Его мудрые глаза улыбались, излучая свежесть бамбуковых рощ и наполняя душу безмятежным спокойствием. Он слушал ее с необычайной сосредоточенностью, а потом внезапно начал прощупывать ее шею между подбородком и выступом гортани.

Мэй Линь поначалу испугалась, но потом почувствовала, как теплая энергия проходит через ее кожу, обволакивая горло. Через мгновение этот поток, подобно воде, стал медленно отступать. Шаман расслабил руки и раскрыл ладонь: на нефритово-белой коже виднелось что-то черное.

Мэй Линь дотронулась до своего горла, ощутив невероятную легкость. Она с немым вопросом уставилась на его руку, пока он, улыбаясь, ее не спрятал.

– Ты… – вдруг услышала она свой прежний чистый и звонкий голос и замерла, не в силах поверить, что это не сон.

Шаман, улыбнувшись, достал холщовый платок и дочиста оттер свою ладонь. Знаком велел ей следовать за ним и, заложив руки за спину, вышел. Мэй Линь снова прикоснулась к своему горлу. Сердце забилось еще чаще – казалось, на ее беспросветном пути забрезжил слабый луч надежды.

Следуя за шаманом, она оказалась в ледяном погребе дворца, где находилась генерал Муе. Мэй Линь не ощущала холода, но при виде заледенелого тела Ломэй ее вдруг пронзила дрожь. Она поспешно отвела взгляд, сосредоточившись на шамане, и чувство страха сразу рассеялось.

Хотя тело Ломэй было прикрыто тонкой вуалью, сквозь ткань просматривались не только очертания ее прекрасного тела, но и фарфоровая кожа, испещренная бесчисленными крошечными червоточинами. Даже прекрасное лицо не избежало этой участи.

Мэй Линь старалась ни о чем не думать, все время глядя на умиротворенное лицо шамана и, как только напряжение от увиденного полностью спало, заметила стоящего рядом Мужун Цзинхэ. Когда он там оказался, она не знала. Принц собирался что-то сказать шаману, но слова застряли у него в горле. Мэй Линь опустила глаза, будто ничего не видела.

Не обратив внимание на его появление – или, может, он заранее знал, что принц пойдет следом? – шаман медленно произнес:

– Кровавый гу боится благородного. Растопить лед, не боясь, что паразит сожрет девушку, можно лишь в присутствии благородного гу. Но чтобы полностью вывести паразита из ее тела, потребуется время – не один день, а несколько.

При этих словах Мэй Линь невольно представила себя на месте Муе Ломэй, и кровь отхлынула от ее лица.

В этот миг чья-то рука коснулась ее талии, притягивая в объятия. Мэй Линь нахмурилась, собираясь вырваться, но шаман начал говорить, заставляя сосредоточиться на его словах. Девушке пришлось признать, что тепло за спиной и легкое прикосновение отвлекали от жутких мыслей, не давая ужасным картинкам завладеть ее сознанием.

– На тебе лежит след благородного гу. Это поможет усмирить кровавого гу при размораживании девушки.

Поначалу Мэй Линь подумала, что шаман обращается к ней. Потом она заметила, что его взгляд устремлен куда-то в сторону, и с изумлением осознала, что он говорит с Мужун Цзинхэ. Принц тоже носитель благородного гу? Девушка нахмурилась, ее глаза наполнились тревогой.