В четвертый месяц тридцать третьего года эры Чжаомин ветеран Ян Цзэсин и военный инспектор Цин Янь, руководившие юго-западными подразделениями, громили боевые отряды Сияня. Правитель Цзинбэя под предлогом защиты государства от бедствий собрал войска и, лично возглавив пятидесятитысячную армию, во всем величии и мощи двинулся к Чжаоцзину. Но в Аньяне он внезапно исчез и, тем самым избежав перехвата, появился у стен столицы, будто ему помогали высшие силы.

В Чжаоцзине развернулась поистине невиданная картина: начальник столичной стражи и комендант девяти городских врат под предлогом болезни заперлись у себя, главнокомандующий императорской гвардией не мог заставить своих воинов повиноваться. Простой народ ликовал, чиновники были в смятении, военачальники хладнокровно наблюдали за происходящим. Слухи о том, что ван Цзинбэя получил поддержку высших сил, распространились с невероятной скоростью, обрастая невероятными же подробностями.

А ван Цзинбэя не выходил из своего шатра. Он не двинул войска на столицу, не принимал ни посланцев, ни приглашений, и даже Муе Ломэй, еще не оправившуюся от ранений, оставил за воротами лагеря. Так продолжалось, пока не прибыл императорский указ о передаче престола…

Летом тридцать третьего года эры Чжаомин, в девятый день шестого месяца на престол взошел новый император. Железом и кровью он восстановил порядок в государстве, объявил всеобщую амнистию. Началась новая эпоха правления – эра Цзинпин, а в летописях остались упоминания об императоре Янь У.

Осенью, в первый год эры Цзинпин, отвергнув предложения Сияня о мире, император Янь У лично возглавил поход. Весной следующего года Сиянь была усмирена и вместе с Наньюэ вошла в состав Даяня. С тех пор на южных и западных рубежах воцарился покой.

Один выдох – весенний рассвет, другой – осенняя стужа.

Мэй Линь чувствовала, что проспала целую вечность. Открыв глаза, она увидела теплый свет закатного солнца, а за окном – буйство весенних цветов. Она глубоко вдохнула их тонкий аромат, все тело ее было охвачено невыразимо приятной истомой. Но пока она нежилась в шелках постели, перед ее взором возник улыбающийся шаман – и она вдруг вспомнила обо всем, что случилось.

В тот день, когда Мужун Цзинхэ поспешно отбыл в Наньюэ, шаман в присутствии Муе Ломэй сказал Мэй Линь об их близкой связи с принцем. Та не стала спрашивать Цзинхэ об этом напрямую и даже не выказывала неприязни к девушке. И все же Мэй Линь была уверена, что Муе Ломэй захочет ее убить. Иначе, зная ее нрав, зачем ей притворяться такой снисходительной? К тому же жизненные силы Мэй Линь иссякли настолько, что она уже явно ощущала дыхание смерти. Лекарь постоянно говорил, что жизнь ее коротка, потому она и не давала волю чувствам. Мужун Цзинхэ рядом нет, Цин Яня тоже… Никто не помешает Муе Ломэй убить ее, ведь у нее даже нет сил сопротивляться. Поэтому девушка решила, что смерть – лучший выход.

И раз уж исход близок, то почему бы не сделать доброе дело? Она полагала, что никогда в жизни не делала ничего хорошего, и не понимала, что считать добрым делом. На нее словно снизошло предсмертное озарение, и она вдруг поняла истинные чувства принца, доселе сокрытые в шелухе мирской суеты. Она понимала, для чего он отталкивал ее и почему так и не смог отпустить. Мэй Линь подумала, что если она умрет так, то он, должно быть, будет скорбеть, и, возможно, в будущем приближенные не поймут его.

Если человек скоро умрет, то зачем мучить других – живых? Поэтому она сделала то, что сочла благом. Она ранила невесту принца, а значит, он должен возненавидеть ее, презирать ее! И ладно! Все лучше, чем тосковать по ней.

Вплоть до того момента, когда она оказалась без сознания, Мэй Линь не понимала, как могла без конца думать об этом мерзавце Мужун Цзинхэ. Боялась, что ему будет больно. Боялась, что его ранят. Боялась, что он останется один. Боялась, что он будет страдать…

И сейчас, проснувшись, она по-прежнему не понимала этого. И уж тем более было непонятно, как она очнулась.

– Шаман. – Она с трудом попыталась подняться с постели – тело совсем одеревенело, словно она не двигалась целую вечность.

Шаман, наклонившись, положил мягкую подушку в изголовье кровати, затем помог ей сесть.

– Ты проспала год, – сказал он. За это время он научился свободно говорить на диалекте Даяня и в нескольких словах объяснил Мэй Линь, что же в итоге произошло.

Поначалу он подпитывал ее жизненные силы, чтобы полностью избавить тело от благородного гу и при этом дать ей возможность выжить. Иначе, очистившись от паразита и от яда, она бы не протянула долго. Но, чтобы выжить, ей сперва нужно было умереть – а затем, с помощью силы, накопленной в ее меридианах благодаря гу, снова получить шанс на жизнь. Поэтому, предугадав ее замысел, шаман не стал препятствовать, только попросил Юэ Циня как можно быстрее вывезти ее тело за пределы дворца.

Юэ Цинь, конечно, не знал этих подробностей. Ему лишь было известно, что Мэй Линь совершила покушение на Муе Ломэй. Он боялся гнева Мужун Цзинхэ, поэтому нашел в окрестностях труп только что умершей молодой девушки, надел на нее платье Мэй Линь и обустроил поддельную могилу. Но его хитроумный план был воплощен с огрехами, так что родственники усопшей почуяли неладное и начали повсюду искать ее. Вот почему, когда Мужун Цзинхэ, неся на спине тело, проходил как раз через ее родной городок, семья опознала свою дочь, и правда открылась.

Обнаружив, что Мэй Линь, возможно, еще жива, Мужун Цзинхэ, сначала переживший великую скорбь, а потом радость, вскоре пришел в себя. Он как ни в чем не бывало вернулся во дворец в Цзинбэе и не стал допрашивать Юэ Циня о ее местонахождении. Принц начал продумывать план по грандиозным переменам в стране и одновременно с этим установил слежку за Юэ Цинем.

Наивный Юэ Цинь не подозревал, что его замысел провалился. Решив, что Мужун Цзинхэ забыл об этом деле, он тайком отправился проведать Мэй Линь. Так и раскрылось ее местонахождение.

Мужун Цзинхэ не хотел предвосхищать события: сначала он покорил всю Поднебесную, а уже потом поселил Мэй Линь и шамана в том самом дворе, где повсюду цвели весенние цветы. Пока Мэй Линь спала, он находился на полях сражений. Теперь, когда в империи воцарился мир, ее тело наполнилось жизненными силами, и она пробудилась.

Конечно, шаман ничего не стал говорить Мэй Линь о Мужун Цзинхэ – это было не его дело. Он лишь сказал, что в этом дворе круглый год цветут весенние цветы.

Она не ожидала, что воскреснет, и хотя еще не могла свободно двигаться, чувствовала себя намного лучше, чем прежде. Более того, теперь все ее тело испытывало небывалую легкость.

– А благородный гу еще внутри меня? – спросила Мэй Линь. Приняв столько страданий от этого паразита, она теперь не знала, что и думать об этом.

– Конечно, нет, – улыбнулся шаман. – Когда ты очнулась, он превратился в живительную энергию в твоих меридианах.

Мэй Линь вздохнула с облегчением, ощущая неведомое прежде спокойствие. Повернувшись к окну с узорчатой резьбой, она почувствовала ласковое дуновение теплого, нежного весеннего ветерка, и уголки ее губ дрогнули.

Так он стал императором… Он всегда хотел стать императором. Вот почему он собирался жениться на Муе Ломэй и не позволил Мэй Линь стать его женой. Разве найдется император, готовый взять в жены такую, как она, – безродную простолюдинку? Но почему он все еще ее держит здесь? Мэй Линь внезапно заволновалась. Если сейчас вся Поднебесная принадлежит ему, то разве он не станет еще более бесцеремонным и деспотичным?

Мужун Цзинхэ наотрез отказывался признать, что его душа трепещет при мысли о встрече с ней.

Однажды, завершив утренний прием, он увидел у ворот зала Тайхэ стражника из сада Мяньчунь. Сердце императора ухнуло вниз от испуга, что с Мэй Линь что-то случилось. Но, заметив на лице стражника улыбку, он пришел в себя. А когда тот сообщил Мужун Цзинхэ, что девушка очнулась, он, даже не сменив парадную одежду, тут же бросился к ней.

Сад находился за пределами дворца. Бежать туда в таком виде означало устроить переполох в столице. Цин Янь, поняв, что не в силах его удержать, тут же распорядился подготовить колесницу.

Добравшись до сада, император долго медлил перед входом в покои Мэй Линь. В конце концов, так и не решившись войти, развернулся и пошел обратно.

Цин Янь, который сопровождал его, был ошарашен его поведением, но потом понял, что государь решил переодеться.

После покорения Сияня и возвращения в столицу, помимо утренних аудиенций, Мужун Цзинхэ все свое время проводил в саду Мяньчунь. Поэтому там у него было несколько смен одежд. Переодевшись в голубой парчовый чанпао, император снова подошел к покоям Мэй Линь. Понимая, что откладывать больше нельзя, он поднял голову, выдохнул и вошел внутрь.

Мэй Линь была одна. Как и прежде, глаза ее были закрыты, и она спала глубоким сном. Мужун Цзинхэ растерялся, и все его бурные чувства – трепетное ожидание, мучительное волнение и радость от ее пробуждения – сразу утихли, сменившись глубокой печалью. Он подошел, сел на краешек кровати и, проведя пальцами по ее лицу, нагнулся и поцеловал.

Мэй Линь сквозь сон ощутила на лице влажное прикосновение и проснулась. Еще не очнувшись от дремы, она открыла глаза и увидела то, что не забудет до конца своих дней, настолько невероятным было это зрелище. Человек перед ней, даже будучи полностью парализован или измучен болью, разъедающей тело, даже когда жизнь его висела на волоске, не терял самообладания и осыпал ее колкостями. Она не помнила, чтобы он показал хоть каплю уязвимости или беспомощности. А теперь его лицо искажено страданием… она что, все еще спит?

– Почему ты плачешь?

От ее слов мужчина, склонившийся над ней в порыве нежности, замер, а затем резко отпрянул, как от раскаленного железа, и поспешно отвернулся.

Мэй Линь протерла глаза и медленно села. Вскоре после своего возвращения она почувствовала усталость, потому решила немного поспать. И не ожидала, что, проснувшись, увидит его… да еще таким.

Казалось, с их расставания, когда Мужун Цзинхэ срочно отправился в Наньюэ, прошло всего дней двадцать, не более.

– Тебе показалось. – Он снова повернулся к ней. От слез не осталось и следа, но его покрасневшие глаза и хрипота в голосе выдавали то, что он не желал признавать.

Мэй Линь заметила, что он, несмотря на свой спокойный вид, не мог скрыть смущение и напряжение. Подумав немного, она решила не смущать его дальше и, вспомнив о чем-то, поспешно встала с постели.

Ей казалось, что она двигается быстро, но со стороны ее движения выглядели медленными и скованными. Мужун Цзинхэ слегка нахмурился, сразу оказался рядом и подхватил ее на руки.

– Что ты собираешься делать?

Мэй Линь вздрогнула. Она хотела поприветствовать его почтительным поклоном, ведь как-никак он теперь император. Но кто бы мог подумать, что, не успев ступить на пол, она окажется в его объятиях. Поэтому она решила притвориться, что не поняла, в чем дело.

– Я так долго спала. Хочу пройтись.

Мужун Цзинхэ посмотрел на нее недоверчиво, но все же достал из шкафа у кровати накидку, хорошенько укутал девушку, а затем на руках вынес наружу.

– Ладно… я сама могу идти, – безнадежно возразила Мэй Линь: она ведь не беспомощная калека.

Она растерялась: как теперь к нему обращаться? По имени? «Господин»? «Ваше величество»? «Ваша светлость»? Первые два обращения уже нельзя было использовать, а последние два вызывали у нее странную неловкость, и слова застревали в горле.

– Хм, – только и сказал Мужун Цзинхэ, но не выпустил ее, а прижал еще крепче, так что она почувствовала, как сильно бьется его сердце. Откуда ей было знать, о чем он в тот момент думал. «Я несколько дней носил на себе мертвое тело незнакомой женщины, тебя-то я буду носить на руках столько, сколько захочу». Конечно, о том унизительном эпизоде она никогда не должна была узнать.

Дойдя до внутреннего дворика, он наконец опустил ее на резную кушетку, которую слуги поставили прямо под аркой из цветущих роз.

Но Мэй Линь и не думала лежать спокойно. Она тут же приподнялась, опираясь на подлокотник, и вдруг обнаружила, что на ней нет обуви. Растерявшись на миг, девушка опустила босые ноги на шерстяной ковер, расстеленный под цветочным навесом.

Через мгновение подали туфли, Мужун Цзинхэ принял их и наклонился, чтобы лично обуть Мэй Линь, отчего та опешила и отдернула ноги, спрятав их в складках одежды на кушетке. Подняв голову, она с удивлением узнала в слуге, подавшем обувь, Цин Яня. Он совсем не изменился. Она широко ему улыбнулась.

Цин Янь ответил ей легким поклоном, улыбаясь одними глазами.

– Цин Янь, возвращайся во дворец и принеси доклады, – громко приказал Мужун Цзинхэ с легким недовольством в голосе.

Мэй Линь отметила его хмурое выражение лица. Очевидно, когда он отдавал распоряжения Цин Яню, то в нем естественным образом пробуждалось императорское величие. Теперь разница между ними проявлялась все отчетливее, и хотя она и раньше была немалой, все же это обстоятельство заставило девушку пасть духом.

Дождавшись, когда Цин Янь уйдет, она опустила взгляд на мужчину, который все еще сидел у ее ног.

– Ты… Так ты теперь император? – спросила она робко, словно не знала об этом.

– М-м, – невозмутимо буркнул Мужун Цзинхэ и, подхватив ее ногу, начал обувать.

Мэй Линь не смела пошевелиться. Отказаться было непозволительно, но и принять такую милость – невозможно. Однако он не изменился в лице, будто в том, что император лично обувает женщину, не было ничего необычного. Она подумала, что попробует воспринимать его как прежнего капризного и ребячливого правителя Цзинбэя, и спросила:

– Раз уж ты стал императором, прежние обещания еще в силе?

Мужун Цзинхэ остановился и, немного помедлив, ответил:

– Разводное письмо в твоих покоях. Вы с Цин Янем больше не состоите в браке.

«И потому не смей его одаривать такими улыбками», – добавил он про себя.

Мэй Линь захлопала ресницами, ожидая продолжения. Но он молча надел ей вторую туфлю и поднялся.

– А… остальное? Я могу уйти, когда пожелаю? – не вытерпев, спросила Мэй Линь. Она, конечно, не ждала, что он женится на ней – и не думала, что останется с ним, уже исцеленным, навсегда.

Лицо Мужун Цзинхэ дрогнуло от ее слов, но он не разгневался. Помолчал, заложив руки за спину и подняв голову к небу, и как ни в чем не бывало сказал:

– Не помню, чтобы я такое обещал.

– Но… но ты согласился… согласился… – Взволнованная Мэй Линь резко вскочила, но не удержалась на ногах и чуть не упала. У стоявшего спиной Мужун Цзинхэ словно глаза были на затылке – он мгновенно обернулся и удержал ее в своих объятиях.

– Если не можешь стоять, зачем пытаться? Не надо так изводить себя.

Слова его звучали как упрек, но в голосе была такая нежность, что Мэй Линь растерялась.

– На что я согласился? – спросил он.

Мэй Линь опомнилась, подумала о прошлом… и не нашлась с ответом.

Он и правда ничего такого не обещал.

Мужун Цзинхэ опустил взгляд на оцепеневшую девушку, и в его темных глазах вспыхнули радостные огоньки. Он обхватил ее за талию, прижал к себе и, склонив голову, уткнулся лицом ей в шею.

– Как же долго ты спала, – тихо, почти шепотом укорил он. Так долго, что он начал сомневаться, не придется ли ему провести остаток жизни, глядя на ее спящее лицо. Он действительно боялся, что, когда она проснется, он уже будет седым стариком и больше не сможет заботиться о ней.

– М-м?

Мэй Линь стало неловко, и она попыталась высвободиться. Впервые она видела его таким нежным и печальным.

Мужун Цзинхэ обнял ее крепче, чтобы не вырывалась, и продолжал:

– Генералу Муе не понравилось, что я стал императором, поэтому она подала в отставку и отправилась странствовать.

Услышав эти слова, девушка стихла.

На самом деле Муе Ломэй разгадала амбиции Мужун Цзинхэ еще на поле боя. Однако генерал Муе была всем сердцем предана нынешнему императору и не хотела, чтобы его сын остался в веках мятежником и узурпатором. Когда Мужун Цзинхэ бросился в сражение с особым отрядом Наньюэ, зараженным кровавым гу, Муе Ломэй тайно последовала за ним, надеясь увидеть, как он падет в битве, тем самым сохранив свое доброе имя. Но когда Мужун Цзинхэ оказался в опасности, Ломэй внезапно раскаялась и заслонила его собой ради его спасения. Об этом знали только Мужун Цзинхэ и семнадцать всадников. Остальные же услышали историю о ее героическом самопожертвовании.

Вероятно, тогда – или даже раньше, когда он вернулся в столицу и не женился на ней, как обещал, а сразу отправился на войну, – Муе Ломэй почувствовала, что между ними все кончено. Как она, такая решительная и уверенная в себе, может проиграть какой-то простолюдинке? Поэтому она пошла на отчаянный шаг, решив убить Мэй Линь – устранить препятствие раз и навсегда, – а затем постепенно растопить лед в сердце Мужун Цзинхэ. Как-никак они более десяти лет то сходились, то расходились. Неужели прежние чувства не вспыхнут вновь?

Принц сразу разобрался во всей этой запутанной истории – еще когда ему доложили о том, что Мэй Линь от ревности совершила покушение на Муе Ломэй, но сама погибла от ее руки. Только он один понимал произошедшее и испытал куда более тяжкую боль, чем дано вынести обычным людям.

Все беды произошли по его вине. Да, Мэй Линь осталась жива, но к Муе Ломэй привязанности больше не было. Взойдя на престол, он не стал преследовать ее. Брак был невозможен, оставить ее при дворе тоже было нельзя. К счастью, благодаря гордому и несгибаемому характеру она не хотела склоняться перед ним, поэтому подала в отставку и уехала. Лишь ее отец по-прежнему верно служил при дворе.

– Ты опять ее обидел, – проговорила Мэй Линь. Она подумала, что отъезд Муе Ломэй, возможно, связан с новостями о воскресшей сопернице. Ох, этот мужчина… Почему он не умеет бережно относиться к тем, кого любит?

– Мне лень обижать кого-то, кроме тебя. – Он рассмеялся и куснул ее за ухо.

Мэй Линь стало щекотно, и она вздрогнула. Ну какой он невыносимый! Разве бывают такие императоры? Глубоко вздохнув, она попыталась оттолкнуть его.

– Ноги затекли, хочу пройтись, – сердито сказала девушка.

Мужун Цзинхэ понимал, что ей и вправду надо размяться, поэтому не стал препятствовать. Однако он по-прежнему очень бережно придерживал ее за талию, боясь, как бы не оступилась. И хотя Мэй Линь не считала, что нуждается в такой заботе, ей пришлось смириться. А когда она уже хотела бросить ему пару колкостей, то случайно заметила на поясе тот самый желтовато-красный мешочек с благовониями.

– Знакомая вещица, – озадаченно сказала она и потянулась к мешочку с небрежно завязанным узлом единства сердец. Зачем это он его носит?

Мужун Цзинхэ сделал вид, будто рассматривает цветы в саду, но алые кончики ушей выдали его. Но он так и не отодвинул ее руку и не снял с пояса этот мешочек. И уж тем более он не мог признаться, что, велев Цин Яню подготовить разводное письмо, выпросил мешочек себе.

Мэй Линь подняла голову, чтобы спросить, откуда это у него, но, заметив раскрасневшееся лицо, широко улыбнулась и больше не отвергала его ласки.

Не прошло и нескольких дней, как Мэй Линь вернула себе прежнюю гибкость и проворность. Она обнаружила, что сад Мяньчунь располагался на горе Фушань, где раньше была резиденция правителя Цзинбэя. Благодаря горячим источникам здесь круглый год цвели цветы.

Мужун Цзинхэ навещал ее каждый день. Но глядя, как он посреди ночи поднимается и спешит во дворец, она испытывала некоторую жалость, однако не могла подобрать слова, чтобы ее выразить. Он не запрещал девушке покидать сад Мяньчунь, но при выходе за ворота ее обязательно сопровождала охрана, поэтому уйти оттуда не представлялось возможным. Мэй Линь не понимала, что на уме у Мужун Цзинхэ. К счастью, она умела ко всему приспосабливаться, а учитывая живописный вид и множество знакомых лиц, особо не возражала.

В свободное время она находила утешение в простых занятиях. Однажды, когда она шила туфли, дверь распахнулась, и вошел Мужун Цзинхэ, прижимая к груди пушистого белого щенка. Он протянул щенка девушке, словно пытаясь добиться ее расположения.

– Посмотри, кого я тебе принес!

Мэй Линь взглянула и безучастно спросила:

– Собака? Зачем мне собака?

Мужун Цзинхэ растерялся, словно его окатили холодной водой, но тут же принял невозмутимый вид.

– Не хочешь? – Он полагал, что все женщины обожают маленьких животных, припоминая, как Ай Дай не выпускала из рук огненно-красного зверька. Поэтому он велел найти в подвластных ему странах этого щенка, обладающего, как уверяли, столь же благородной кровью, как и императорская семья. Лишь бы ее порадовать.

Мэй Линь помотала головой и продолжила шить туфли.

Ожидания не оправдались. Мужун Цзинхэ, несколько разочарованный, впихнул щенка ей в объятия.

– Я дарю тебе. А ты хорошенько о нем позаботься.

Сонный щенок свернулся в клубочек и, не интересуясь происходящим, будто это его не касалось, заснул.

Мэй Линь опешила и быстро убрала иголку с нитками, чтобы не поранить малыша. Она взглянула на упрямого императора и, смирившись, спросила:

– Я сама на чужом содержании – как же смогу заботиться о щенке?

– Мы будем воспитывать его вместе – ты и я. – Он высокомерно вздернул подбородок, словно оказывал ей милость.

Мэй Линь рассмеялась.

– Если тебе так нравится о ком-то заботиться, то возьми его себе. Зачем меня в это впутывать? Мягкие, капризные создания не по мне.

Она и так каждый день терпит одну капризную личность, зачем ей еще кто-то.

Лицо Мужун Цзинхэ помрачнело: эта женщина совсем не замечает добрых поступков! Но он не разозлился на нее, а только сглотнул досаду. Взглянув на туфлю в руке Мэй Линь, он тут же ее выхватил.

– Что это ты делаешь?

Мэй Линь вздохнула. Она и правда не понимала, как, будучи императором, можно целыми днями болтаться здесь и докучать ей. Даже не давал посидеть спокойно.

– Я обратила внимание, что туфли шамана скоро развалятся, поэтому решила сшить ему новые. – Она не была уверена в своих умениях, но знала, что шаман непривередлив, и потому взялась за это дело.

Кровь ударила в голову Мужун Цзинхэ.

– А почему ты мне ничего не сшила? – выпалил он. Единственный мешочек с благовониями, и тот пришлось отобрать у другого.

Мэй Линь молчала. Она помнила, как однажды сшила для него такой мешочек и что он ей тогда сказал. Судя по всему, он забыл об этом, а вот она – нет.

– Я спрашиваю: почему мне не шьешь? – обрывая конец нитки от подошвы, допытывался Мужун Цзинхэ. Если он ее мужчина, почему она другому шьет?

Мэй Линь со вздохом указала на туфли Мужун Цзинхэ, такие затейливые и тонко выполненные:

– Я шью грубо – ничего похожего сделать не смогу. Да и потом, у тебя столько обуви, что век не сносить. Зачем мне еще шить?

Если она сошьет ему пару, он вряд ли хоть раз наденет. И стоит ли тратить на это силы?

– Это неважно! – недовольно буркнул Мужун Цзинхэ. – В общем, шить будешь только для меня, а о шамане позаботятся, я распоряжусь.

Взглянув на расползающуюся подошву, он остался доволен, прихватил обе туфли и с важным видом вышел.

Мэй Линь так и осталась сидеть с белым щенком в объятиях, провожая императора недоуменным взглядом и пытаясь прийти в себя.

С того дня шаман, при всей своей непритязательности к вещам, обрел столько пар обуви и комплектов одежд, что за всю жизнь не сносил бы.

Конечно, Мэй Линь не стала шить обувь для Мужун Цзинхэ. Сановники подняли бы его на смех, увидев, как он расхаживает в ее плохоньких башмаках. В итоге она вовсе оставила рукоделие и решила больше к нему не притрагиваться. Прогуливаясь по холмам в саду, она думала, как же ей дальше быть.

Мэй Линь не допускала мысли о каком-либо совместном будущем с Мужун Цзинхэ. Оно и раньше было невозможно, а сейчас тем более, хотя его намерения проявлялись все очевиднее. Казалось, он совсем не собирался отпускать ее. Мэй Линь уже даже не переживала о том, что он император – но как она может остаться рядом, если он рано или поздно возьмет в жены другую? Девушка была растеряна. Она полжизни провела в смирении, неужели ей и дальше предстоит сносить все молча? Глядя на окутанные туманом подножия гор, она впервые осознала, что причина ее нерешительности кроется в его нежности и печали.

– Госпожа, к вам пришли. Говорят, вы знакомы, – раздался за ее спиной голос Ди Тан. С тех пор как Мэй Линь очнулась, Ди Тан постоянно находилась при ней, вероятно, потому что ранее уже прислуживала ей в Цзинбэе.

Мэй Линь испытала легкое недоумение, пытаясь вспомнить кого-либо из старых знакомых. Юэ Циня, которого сослали в Наньюэ в наказание за обман Мужун Цзинхэ, все хорошо знали. К тому же, учитывая характер этого парня, он ни за что бы не стал дожидаться внизу. Так кто же это мог быть?

В гостевом зале, украшенном цветами, ее ждала женщина средних лет. Глаза ее были тонко подведены, а волосы аккуратно уложены. Одежда не выглядела новой, но и не была заношенной. Женщина то садилась, то вставала, постоянно перебирала складки платья и теребила волосы. Очевидно, она была напряжена и волновалась.

Мэй Линь, глядя на нее снаружи через окно, поначалу сохраняла спокойствие. Но в итоге ее пульс учащенно забился, словно барабан на поле боя, а на ладонях проступил холодный пот.

Женщина как будто почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась. Сердце Мэй Линь болезненно сжалось. Она поспешила к двери, но вошла уже спокойно, со сдержанной улыбкой. Правда, спокойствие длилось недолго.

– Дитя… Мое несчастное дитя…

Едва Мэй Линь переступила порог, женщина провела по глазам рукой и, рыдая, бросилась навстречу.

Мэй Линь была ошарашена. Она глядела на заливающуюся слезами женщину, от которой пахло дешевыми румянами. В висках нарастала боль, а все усилия держать лицо пошли прахом. Она обернулась, чтобы спросить Ди Тан или кого-либо из слуг, кто эта женщина, но поблизости никого не было.

Что происходит?

Гостья, очевидно, поняла, что Мэй Линь рыдать не станет, и решила, что плакать в одиночестве скучно. Она еще несколько раз коснулась глаз платочком и наконец взяла себя в руки.

Не обращая внимания на мокрое пятно от чужих слез на своей груди, Мэй Линь помогла женщине сесть.

– Простите, вы… – вежливо начала она. Ее обуревали смутные предчувствия, но полной уверенности не было.

Женщина снова вытерла глаза платком и посмотрела на Мэй Линь.

– Меня зовут Чунь Яньцзы, я твоя… – Она вдруг осеклась, от растерянности выронив платок, и внимательно осмотрела девушку. Затем встала и осторожно отодвинула прядь волос слева, где на виске была красная родинка.

– Хуа, Хуа… Доченька моя… – Чунь Яньцзы дрожащей рукой провела по лицу девушки, затем прижала ее к себе. Хрупкое тело Мэй Линь безудержно затряслось.

Чунь Хуа… Чунь Хуа…

Мэй Линь вдруг смутно припомнила, что ее и правда так звали. Когда-то очень давно. Вот почему она так любит весенние цветы, особенно – цветы Цзинбэя.

Она медленно подняла руки и обняла Чунь Яньцзы за талию.

– В те годы я была лучшим цветком весеннего сада и пользовалась особым вниманием сановников. Не было ни одного, кто не падал бы к моим ногам! – Начав хвастаться, женщина принялась лузгать семечки.

Мэй Линь слушала ее и улыбалась, не испытывая раздражения или отвращения.

– Но когда появилась ты… день от дня становилось все сложнее. – Чунь Яньцзы вздохнула, вспоминая о перенесенных невзгодах. Лицо ее затуманилось. – Не то чтобы я не хотела тебя растить… Там, где мы жили, тебя бы ждала моя участь. Поэтому, когда я узнала, что один знатный человек набирает детей для подготовки слуг, я подумала: чтобы как-то выжить, стоит попробовать пойти по этому пути. Все лучше, чем оставлять тебя в доме терпимости.

Мэй Линь хмыкнула, сохраняя прежнюю улыбку.

– Не держи на меня зла, – попросила Чунь Яньцзы.

Мэй Линь кивнула.

– Ты правда меня не винишь? – Чунь Яньцзы выпрямилась и с сомнением посмотрела на свою дочь, чьи мысли оставались для нее загадкой.

– Не виню, – покачала головой Мэй Линь, с улыбкой глядя на Чунь Яньцзы глазами, полными нежности.

Та выдохнула с облегчением и, тоже улыбнувшись, воодушевленно добавила:

– Подумай: если бы ты осталась со мной, то как бы я обрела такого завидного зятя?

Мэй Линь уже хотела было кивнуть, но решила, что ослышалась.

– А? Какого зятя?

Чунь Яньцзы, улыбаясь, покосилась на нее и ткнула пальцем в лоб.

– Перед собственной матерью чего стесняться? Если бы зять меня не нашел, нам в этой жизни так и не удалось бы свидеться. – Она сделала паузу, в глазах вспыхнуло неподдельное удовлетворение. – Зять – выдающийся человек, и к тебе хорошо относится. Детка, да это же благословение на восемь поколений!

– Ты с ним виделась? – Мэй Линь удивилась, что Мужун Цзинхэ мог принять ее мать. Затем ее взгляд померк. – Я боюсь, что нам не суждено быть вместе.

– С чего вдруг? – Чунь Яньцзы в недоумении посмотрела на дочь.

– Он… он не из простых людей, – тихонько сказала Мэй Линь. Вероятно, ее матушка еще не знает, что он император, поэтому не стала раскрывать этой тайны.

– Не из простых… – недоуменно повторила Чунь Яньцзы, а потом вскочила с места, уперев одну руку в бок, и пальцем другой руки ткнула Мэй Линь в лоб, так что голова девушки откинулась назад. – Глупая! И как я могла родить такую глупую дочь? Что значит «не из простых»? Он тебя любит, хорошо к тебе относится. Этого мало? Ты хоть раз видела, чтобы кто-то по своей воле готов был тратить силы на поиски матушки чужой девчонки? Забудь про его статус! Посмотри на него как на обычного мужчину – на того, с кем станет легко и спокойно. А эти «простые» ничего не понимают – ни ума, ни вкуса! Ты думаешь, они не возьмут несколько жен и наложниц? Не станут попрекать тебя твоим происхождением? Глупая какая! У меня сердце разрывается…

От ее слов Мэй Линь не рассердилась, а наоборот, рассмеялась и упала в ее объятия, уткнувшись лицом ей в грудь. На глаза навернулись слезы.

– Матушка…

Вот они, значит, какие – материнские чувства: когда тебя бранят, но при этом горячо любят и всем сердцем и мыслями болеют за тебя.

Чунь Яньцзы, услышав, как Мэй Линь впервые за это время назвала ее матушкой, опустила дрожащую руку ей на голову.

С того дня, как мать высказала ей все напрямую, у Мэй Линь как будто открылись глаза, а тревоги и сомнения рассеялись без следа. Однако, когда она вновь встретилась с Мужун Цзинхэ, то по-прежнему не выразила ни благодарности, ни радости, сохраняя спокойное выражение лица. Между тем, наблюдая, как блеск надежды в его глазах постепенно меркнет, превращаясь в тоску, Мэй Линь внезапно почувствовала, как заколотилось сердце. Ей захотелось крепко прижать его к себе и больше никогда не отпускать.

Притворившись, что оступилась, она совершенно не удивилась, когда он тут же ее подхватил. Воспользовавшись моментом, она незаметно сняла с его пояса тот самый мешочек с благовониями и спрятала. Он был сделан не для него. Но она не могла без боли видеть, как он им дорожит, поэтому вложила всю душу в новый, надеясь при первом удобном случае заменить его.

Мужун Цзинхэ имел привычку время от времени прикасаться к этому мешочку и пропажу заметил довольно быстро. Тут же поднялась невообразимая суматоха – казалось, весь сад Мяньчунь переворачивают вверх дном.

Мэй Линь не ожидала, что из-за этого он поднимет такой шум. Помедлив в нерешительности, она все же схватила его за руку и повела в покои, где вручила ему новый мешочек с благовониями – темно-лазурный, с таким же узлом единения сердец, наполненный успокоительными травами. И вышивка, и плетение были гораздо изящнее, чем у прежнего.

Недоумевая, Мужун Цзинхэ хотел было сказать, что искал не этот, но к счастью, быстро опомнился, и слова не успели слететь с его губ и навлечь беду. Повертев мешочек в руках, он не смог сдержать улыбки, а затем заметил на внутренней стороне два вышитых иероглифа: «Чунь» и «Цзин».

Он несколько раз провел по ним большим пальцем и почувствовал, как его сердце бешено застучало. Подняв глаза, он встретил робкую улыбку Мэй Линь. Широко улыбнувшись в ответ, ощущая, что вот-вот навернутся слезы, он притянул ее к себе.

– Я никогда тебя не предам, – хрипло пообещал он, приподняв голову.

– М-м. – Мэй Линь взяла из его рук мешочек и привязала ему на пояс. – Тот мешочек взяла я, – объяснила она, слегка смущаясь. Лучше прямо сказать, а то она поступила как воришка. – Он был сделан ради забавы, да еще и промок в реке. Не стоит такой носить.

Видя, что император все же не хочет с ним расставаться, она добавила:

– Если нравится, я тебе еще что-нибудь сошью.

Мужун Цзинхэ улыбнулся и радостно закивал.

Мэй Линь выглянула наружу и увидела, что слуги во дворе по-прежнему в панике ищут прежний мешочек. Она подтолкнула Мужун Цзинхэ. Тот понял намек, окликнул Цин Яня и сообщил, что искать больше не нужно.

Зоркий Цин Янь заметил у него на поясе новый мешочек с благовониями, а также обратил внимание, что выражения лиц у обоих изменились, и сразу обо всем догадался. Улыбнувшись, он почтительно поклонился и вышел.

Вскоре во дворе воцарилась тишина, слуги разошлись каждый по своим делам.

Мужун Цзинхэ посмотрел на Мэй Линь. Благодаря шаману ее здоровье полностью восстановилось. После пробуждения у нее с каждым днем прибавлялись силы, она расцвела, и в ней не было пугающей худобы, как год назад. От его взгляда Мэй Линь смутилась и повернулась к нему спиной, чтобы привести в порядок шкатулку с нитками и иголками. Он обнял ее сзади, его горячее дыхание обожгло ее ухо, отчего она задрожала.

– Я уже отдал все распоряжения – осенью я возьму тебя в жены, – прошептал он так, словно был обычным человеком, а не императором.

Мэй Линь оторопела и, обернувшись, хотела было переспросить, но его губы крепко прижались к ее губам. После долгого страстного поцелуя он слегка отстранился и произнес:

– Я возьму в жены только тебя. В моем гареме будет лишь одна женщина – ты.

Мэй Линь непроизвольно сжала руку, обнимавшую ее за талию. Веки ее были опущены, грудь часто вздымалась, и она долго не могла вымолвить ни слова. Решив быть рядом с ним, она не ожидала выйти за него замуж и даже не мечтала стать единственной женой. И сейчас, когда он сам об этом сказал, она словно пребывала во сне – все казалось таким нереальным.

– Но… – Мужун Цзинхэ снова заговорил, рассеяв ее оцепенение, и она даже не успела улыбнуться, – но я ждал тебя целый год и больше ждать не могу. – И он положил свою большую ладонь ей на грудь, ясно обозначая, что имеет в виду.

Лицо Мэй Линь залилось краской, горько-сладкий трепет, вызванный его словами, мгновенно улетучился. Она уже собиралась рассердиться и вытолкать его за дверь, но, встретив его взгляд, полный страстного желания и нежности, внезапно смягчилась.

– Тогда… тогда нужно дождаться ночи. – Вконец смутившись, она блуждала глазами по сторонам, лишь бы не встречаться с его пылающим плотоядным взглядом.

Мужун Цзинхэ сжал губы, словно был недоволен ее ответом, но кивнул.

– Ты согласилась, отказываться нельзя.

На самом деле он был невероятно рад и пребывал в приподнятом настроении. Он не предполагал, что так быстро ее добьется.

Мэй Линь кивнула, понимая, что, даже если она передумает, он не примет ее отказ. Придя в себя, она вспомнила еще об одном деле:

– Юэ Цинь… Юэ Цинь и правда хотел мне помочь. Не злись на него.

Услышав это имя, Мужун Цзинхэ вспомнил, какие глупости он натворил, и у него слегка заболела голова.

– Я не сержусь на него. Я просто отправил его набраться опыта. За ним присматривают, не волнуйся. Через несколько лет, когда он добьется некоторых успехов, я верну его в столицу, – успокоил он Мэй Линь и, заметив ее улыбку, выдохнул с облегчением.

Мэй Линь еще не догадывалась, что, когда Юэ Цинь возмужает и превратится в прекрасного мужчину, Мужун Цзинхэ будет подпускать его к ней с большой неохотой.