Мэй Линь, конечно, не восприняла слова Мужун Цзинхэ всерьез, но он сказал это прилюдно – да еще и с такой непоколебимой уверенностью, будто говорил искренне, и сердце ее невольно дрогнуло. Неважно, правда это или нет – главное, что сейчас он не заберет у нее жизнь. Осознав это, она выдохнула и перестала сопротивляться – пусть говорит что хочет.

Затем Мужун Цзинхэ пригласил Юэ Циня присоединиться к его отряду. Конечно, зная преданность этого мальчишки, он и сам с жалобным видом пустился бы за принцем вдогонку, даже если бы его не позвали. Так что, когда Мужун Цзинхэ предложил остаться с ними, на лице мальчика засияла такая лучезарная улыбка, что тревога в душе Мэй Линь слегка улеглась.

На стол поставили глиняный горшок, и комнату заполнил аромат тушеного мяса. Затем внесли раскаленные докрасна жаровни и три массивных котла. Как только Мужун Цзинхэ отведал кусочек мяса, его воины, разбившись по пять человек, обступили жаровни и тоже приступили к еде.

На приготовление паровых булочек и риса уже не было времени, поэтому Чжэн Сань быстро замесил тесто, на скорую руку нарезал крупную лапшу и сварил ее в мясном бульоне. Хоть Мужун Цзинхэ и привык к изысканным яствам, в походных условиях он все же не проявлял аристократических замашек. Торопливо закончив трапезу, он поручил предводителю «крылатых тигров» Ну Бяо позаботиться о Юэ Цине и, схватив Мэй Линь за запястье, поволок в ее комнату.

В груди у девушки поднялось волнение. И не зря: когда дверь комнаты закрылась, лицо Мужун Цзинхэ сразу помрачнело, а глаза стали холодными, излучая безразличие и едва уловимую отстраненность. Мэй Линь колебалась – то ли преклонить колени, то ли попытаться подольститься.

– Да что это с тобой? – равнодушно спросил он. – Ты слишком давно покинула Аньчан или я был к тебе настолько благосклонен, что ты позабыла, как себя вести?

Мэй Линь вздрогнула и инстинктивно опустилась на колени, уставившись в черный пол. Сознание ее опустело, мысли замерли.

– Какое наказание полагается за предательство организации и самовольный побег? – медленно произнес Мужун Цзинхэ и приблизился к девушке, не отводя от нее глаз.

Все эти дни он полностью был поглощен погоней за Мэй Линь и Плешивым. Его сердце пылало гневом от внезапного предательства, необъяснимым страхом и обидой – он не думал ни о чем другом. Когда он ворвался в постоялый двор, его эмоции, подобно снежной буре, достигли апогея, но при виде Мэй Линь вдруг полностью испарились.

Он с ужасом осознал, что натворил.

Где-то далеко шла война, здесь, в Цзинбэе, бушевала метель, а он взял семнадцать всадников из числа легендарных «крылатых тигров», наводящих ужас на врага на поле боя… и отправился на поиски одной-единственной женщины. Он потерял Муе Ломэй, поднял тревогу, перекрыл Цзинбэй, взял под контроль Ечэн…

Он просто обезумел.

Когда это осознание накрыло Мужун Цзинхэ, вокруг его беспокойного сердца поднялись неприступные стены. Разум твердил, что он совершил ошибку. Эта женщина – не та, кто должен быть рядом с ним. Ему казалось, что если он сумел завоевать ее любовь, то точно так же сможет и разрушить ее.

Ошибку нужно немедленно исправить.

Мэй Линь в замешательстве уставилась на промокшие от снега бирюзовые атласные туфли, расшитые узорами. Она не понимала, радоваться или печалиться: он ясно обозначил дистанцию между ними, но почему тогда в такую метель гнался за нею в домашних туфлях?

Она хотела протянуть руку и вытереть с них грязь, но тут зазвучал голос Мужун Цзинхэ, и едва возникшая в ее сердце надежда снова погасла.

– Ван не наказывает тебя – напротив, все еще хочет взять в жены. Но ты должна знать: ты – дочь продажной женщины. Даже став женщиной принца, ты будешь лишь наложницей. О статусе главной или второй жены даже не мечтай.

Мэй Линь подняла голову. Она впервые услышала, как кто-то открыто говорит о ее происхождении. Ей все равно, кем бы она стала – наложницей ли, женой ли, – какая разница? Но он назвал ее дочерью продажной женщины. Именно так и сказал.

Мужун Цзинхэ наблюдал за реакцией Мэй Линь из-под полуопущенных век и увидел мольбу в ее глазах. Его зрачки на мгновение расширились, но прежде чем он успел осмыслить происходящее, пальцы девушки вцепились в его халат.

Кончиком пальца другой руки Мэй Линь нацарапала на земле: «Где моя мать?»

Мужун Цзинхэ не ожидал, что ее это так беспокоит. Он сощурил глаза, с досадой отпихнул ногой ее руку, развернулся и пошел к лежанке. Откинув полы одеяния, он сел и взглянул на Мэй Линь, которая приняла прежнюю позу и умоляюще смотрела на него.

– Какое право ты имеешь спрашивать об этом своего вана? – усмехнулся он.

Мэй Линь оцепенела, заставив себя обдумать сказанное им ранее. Каждое слово ножом пронзало ее сердце, пока она повторяла про себя: «Наложница, наложница…»

Потупив взгляд, она медленно поднялась и подошла к Мужун Цзинхэ, затем посмотрела на него с улыбкой.

Она сняла с принца обувь и положила его ледяные ступни на теплую лежанку. Потом помассировала утомленные плечи и шею, позволила откинуться на свою мягкую грудь, осыпала поцелуями его лицо: щеки, губы… Она делала все, что должна делать наложница. Она… она так хотела узнать, живы ли ее родные.

Глядя, как лицо Мужун Цзинхэ смягчилось, будто он погружается в сон, Мэй Линь легонько прикусила губу и отвернулась. Неожиданно его рука взметнулась вверх, ловя слезу на ее подбородке. Она встрепенулась, поспешно вытерлась рукавом и снова с искусной кокетливой улыбкой взглянула на человека у ее груди.

Взгляд Мужун Цзинхэ был подобен грозовым тучам перед бурей. Он медленно сжал влажную ладонь, закрыл глаза. Грудь его бурно вздымалась, словно сдерживая готовое вырваться наружу раздражение. Спустя несколько мгновений он наконец отдернул руку, внезапно притянул девушку к себе в объятия и, перевернув, прижал своим весом.

– Я попрошу разузнать, – сказал он, глядя в ее спокойные покорные глаза и развязывая пояс, чтобы скользнуть ей под одежду и дотронуться до сводящей его с ума наготы.

Когда его грубые мозолистые руки коснулись обнаженного тела Мэй Линь, она невольно напряглась. Боль от первой близости навсегда осталась с ней, и последующие разы тоже не принесли облегчения. Теперь ее тело отзывалось инстинктивным страхом. Однако Мужун Цзинхэ только нежно гладил девушку, а потом удовлетворенно заключил ее в объятия и уснул.

Мэй Линь, конечно, не знала, что Мужун Цзинхэ терпеть не мог эту ее наигранную покорность, но еще больше он не хотел оставить в этой глуши следы их близости, даже если очень желал ее.

После их возвращения в Цзинбэй Цин Янь сразу же приступил к организации свадебного обряда. Благодаря предварительным приготовлениям все шло без суеты.

В это время Мужун Цзинхэ был чем-то очень занят – никто не знал чем. Юэ Цинь везде следовал за ним по пятам, так что его тоже не было видно.

Мэй Линь осталась в своих покоях, где ей прислуживала Ди Тан. Плешивый не вернулся во дворец: Мужун Цзинхэ отправил его на родину с почестями, вручив ему нефритовый амулет, некогда переданный Цин Яню через Мертвяка. Принц объяснил это так: лекарь помог ему исцелиться с помощью нефрита – стало быть, в знак признательности тоже получит нефрит.

Плешивого больше ничего не связывало с Мэй Линь, и у него не было причин оставаться с ней. Он не любил Цзинбэй и понимал, что Мэй Линь больше не сможет подпитывать ему нефрит своей ци, поэтому махнул на это рукой. На прощание он взглянул на девушку, будто хотел что-то сказать, но в итоге ушел молча.

Мэй Линь вдруг поняла, что Плешивый не может ее спасти. Если бы мог – не стал бы медлить или мучить ее ожиданием.

Глядя, как повозка лекаря растворяется в снежной пелене, Мэй Линь представляла, как ее жизнь так же медленно тает. Но девушка смотрела на это спокойно, словно сторонний наблюдатель. Возможно, она уже давно была готова к этому. Она хотела жить, но смерти вовсе не боялась.

Мужун Цзинхэ развернул коня и двинулся сквозь метель. Мэй Линь сидела перед ним – и, очнувшись от своих мыслей, обернулась и прижалась к его груди. Он накинул на нее свою соболиную шубу, укрывая от зимней стужи.

«Если доживу до следующей весны, то хорошо».

Мэй Линь ощутила тепло его тела, и в ее глазах снова вспыхнули огоньки надежды. В этот момент она почувствовала себя счастливой. Возможно, ей удастся увидеть цветы Цзинбэя во втором месяце, которые так врезались ей в память, – те бескрайние поля ярко-красных бутонов…

…ярко-красных, словно свадебный наряд невесты в ее руках. Носить такой цвет наложнице не подобает – это платье явно готовили для другой. И хотя Мэй Линь это понимала, она все же позволила Ди Тан облачить ее в этот наряд. До церемониальных поклонов оставалось всего несколько часов, а ей еще надо было сделать прическу и припудрить лицо. Возможно, свадьба с наложницей – не такое уж большое событие, и не следует слишком серьезно к нему относиться. Но девушке было неважно, станет она женой или наложницей. Свадьба случается лишь один раз, и пусть для других это просто формальность, она чувствовала иначе. Жалко только, что никого не было с ней рядом в такой важный момент жизни.

В покои вот-вот должна была зайти служанка, чтобы закончить приготовления, но тут дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла Муе Ломэй. Ее прекрасные холодные глаза уставились на Мэй Линь… нет, скорее на ее свадебное платье. Девушка хотела убедиться, что здесь не разыгрывают пьесу. Лицо генерала словно заиндевело, рука схватилась за висевший на поясе меч. Со свистом выдернув его наполовину и со щелчком всадив обратно в ножны, она развернулась, готовая уйти.

– Тебе не быть его женой. – Ее слова прозвучали холодно и решительно, словно проклятия, и растворились во вьюге.

Мэй Линь опустила веки и села перед туалетным столиком, ожидая, когда придут убрать волосы и припудрить лицо.

Но вместо служанок явился сам Мужун Цзинхэ.

Он был одет в повседневную одежду, совсем не готовый к свадебному торжеству. Мэй Линь спокойно наблюдала, как он жестом отпустил Ди Тан, не позволяя другой служанке входить. Сердце Мэй Линь не дрогнуло. С появления Муе Ломэй девушка поняла, что свадьбе не быть, поэтому была готова ко всему.

– Я обещал Ломэй, что никогда не введу тебя в дом женой, – сказал он.

Она опустила голову и не видела его лица – возможно, его мучило раскаяние, а возможно, и нет. Ее пальцы потянулись, чтобы развязать платье. Этот ярко-красный свадебный шелк принадлежал не ей и не успел впитать тепло ее тела – расставшись с ним, не почувствуешь потери.

Как и расставшись с самим Мужун Цзинхэ.

– Не снимай. Она отказалась от него, я прикажу сшить для нее другое. – От готовности Мэй Линь расстаться с платьем в сердце Мужун Цзинхэ вспыхнул огонь, который он с трудом погасил. – Мы перенесем дату церемонии. Сегодня… сегодня я сам проведу свадьбу для тебя и Цин Яня.

Ее пальцы дрогнули, и шелковый пояс на талии затянулся мертвым узлом. Мэй Линь вскинула голову, боясь поверить услышанному. Она надеялась, что ей показалось.

Ее бледное лицо на фоне свадебного платья выглядело совсем безжизненным: сквозь тонкую кожу проступали голубоватые прожилки вен. По плечам рассыпались распущенные волосы, утратившие живой блеск.

Мужун Цзинхэ отвел взгляд, не осмеливаясь больше смотреть ей в глаза.

– Цин Янь хорошенько о тебе позаботится…

Он почувствовал, как в горле встал ком. Но он не мог отказать Муе Ломэй, не мог бросить эту гордую женщину, которая все же склонила перед ним голову. По крайней мере, не ради другой – той, что не должна занять важное место в его жизни.

В этот раз Мэй Линь услышала ясно. Ее и без того бледное лицо не могло стать еще белее, но руки невольно задрожали. Она хотела схватить что-нибудь и швырнуть в человека, возомнившего себя вершителем чужих судеб, но лишь крепко сжала пудреницу, которую нащупала на туалетном столике.

Затем она протянула свободную руку к Мужун Цзинхэ, и он бросил на нее вопросительный взгляд.

«Противоядие».

Мэй Линь произнесла это слово одними губами, зная, что он достаточно проницателен, чтобы ее понять.

Желание девушки было очевидным: если он даст ей противоядие, то она выйдет за Цин Яня.

Мужун Цзинхэ не ожидал, что она начнет торговаться. Она не устроила истерику, не бросилась к нему на шею. Смятение его достигло предела, но он сам не понимал, чувствует ли боль утраты. Сдержав внезапную ярость, он усилием воли принял безучастный вид и равнодушно сказал:

– У меня нет готового противоядия, но я распоряжусь – тебе сделают.

На самом деле оно уже готовилось, но он не желал говорить об этом заранее.

Мэй Линь знала, что он хоть и негодяй, но слово держит. Уголки ее губ дрогнули. Обмакнув тонкий пальчик в румяна, она вывела на белом шелковом платке: «Отныне мы чужие». Эти слова вспыхнули, словно красные цветы сливы, разделяя их судьбы.

Мужун Цзинхэ изменился в лице. Он уставился на платок, словно хотел выжечь написанное взглядом. Прошло несколько тягостных мгновений, прежде чем он овладел собой и принял бесстрастный вид.

– Как пожелаешь. – Он схватил платок, скомкал и с показным равнодушием швырнул в жаровню. Затем махнул рукавом и вышел.

Мэй Линь осталась в той же позе.

Вошла Ди Тан и за ней еще одна служанка, которая должна была помочь подготовиться к свадьбе.

– Госпожа, припудрить… еще нужно? – неуверенно спросила Ди Тан. Будучи обученной боевым искусствам, она отлично слышала весь разговор, к тому же Мужун Цзинхэ не приглушал голос.

Мэй Линь кивнула и снова села перед туалетным столиком. Ее взгляд скользнул по бронзовому зеркалу, откуда на нее смотрела девушка с серовато-бледным лицом, безжизненность которого постепенно скрывали белила и румяна.

У Мэй Линь не было родственниц, которые могли бы сейчас расчесать ей волосы, как это принято в день свадьбы, поэтому ритуал совершала женщина, которая наносила краски. Расчесывая, она приговаривала благословения:

– Первым гребнем – до самых кончиков. Вторым гребнем – до седых волос. Третьим гребнем – до сыновей и внуков многочисленных…

Взгляд Мэй Линь затуманился. Он говорил, что она вся его без остатка. Он говорил, что она никому, кроме него, не может стать женой…

Раздались звуки соны[29], гонгов и барабанов, под ногами захлопали петарды, рассыпая алую бумагу в дыму. Мэй Линь, поддерживаемая Ди Тан и второй служанкой, ступила на устланный цветами ковер, держа в руках конец узла единения сердец[30]. Другой конец был у Цин Яня. Когда стержнем безмена откинули покрывало[31], Мэй Линь не подняла глаз, но слышала, как окружающие ахнули, вероятно, пораженные ее красотой.

Ее и так нельзя было назвать дурнушкой, но после того, как пудра скрыла болезненную бледность, на щеках девушки заиграл пленительный румянец, подчеркивая трогательную нежность черт. Мэй Линь умела сделать себя незаметной, но также знала, как засиять во всей красе. Сегодня ее свадьба, и, конечно, она должна быть самой красивой. Медленно подняв ресницы, она, как подобает невесте, робко взглянула на стоявшего рядом жениха.

Гости, пришедшие на свадьбу, разумеется, явились лишь из уважения к Мужун Цзинхэ и, скорее всего, про себя посмеивались над новобрачными. Разумеется, Мэй Линь не придавала значения этим взглядам. Но с сегодняшнего дня они с Цин Янем одна семья – и теперь никому нельзя над ним смеяться.

Ее взгляд был таким искренним, что смутил не только присутствующих, которые недоумевали из-за смены жениха, но и самого Цин Яня. В свадебном наряде он выглядел красиво и изысканно, взгляд его был нежен. Он больше походил на юношу благородных кровей, нежели на простого слугу и придворного евнуха. Встретив взгляд Мэй Линь, он сперва растерялся, но затем тепло улыбнулся – с легкой печалью и сожалением.

Уголки губ Мэй Линь дрогнули, и ее лицо озарила трогательная улыбка. Затем, следуя указаниям распорядителя, они начали свадебный обряд.

Первый поклон – небу и земле. Мэй Линь скользнула взглядом по гостям: на их лицах не было ни тени доброжелательности. Второй поклон – отцу и матери. У обоих не было родителей, только господин. Они склонились перед Мужун Цзинхэ – на его лице застыла холодная натянутая гримаса. Довольная собой Муе Ломэй смотрела на них слегка презрительным взглядом, а Юэ Цинь, не веря всему происходящему, был просто ошеломлен.

Поклон жениха и невесты друг другу. Теперь перед глазами Мэй Линь оказался Цин Янь, все с той же теплой улыбкой, в которой таилась невысказанная грусть. Когда чья-то высокая фигура, украдкой наблюдавшая за церемонией из-за колонны, бросилась прочь, печаль в его глазах стала еще глубже.

Мэй Линь внезапно стало нехорошо. Когда она поднималась, у нее на мгновение потемнело в глазах. Еще чуть-чуть, и невеста опозорилась бы у всех на виду. Но в этот момент на ее талию легла теплая рука, удержав от падения, что вызвало хохот присутствующих.

Эта рука сжала ее ледяные пальцы и повела в брачные покои. Мэй Линь шла за Цин Янем, глядя на его худую прямую спину, и внезапно тревога рассеялась – ее дни сочтены, значит, она не будет для него обузой.

– Сестрица! – раздался запыхавшийся голос Юэ Циня. Очевидно, он не понимал всего происходящего и погнался за ними.

Мэй Линь обернулась и мило улыбнулась ему без тени печали и уныния. Ее ярко-алый свадебный наряд полыхал на белом снегу словно цветущая водяная лилия. Юэ Цинь смотрел на нее как завороженный, и только когда пара скрылась в толпе, он постепенно пришел в себя.

«Сестрица сделала свой выбор, она… обязательно должна быть счастлива».

Мальчик обернулся к человеку, который еще недавно был женихом, но неожиданно стал распорядителем свадьбы. Как раз в этот момент Мужун Цзинхэ сжал чашку так крепко, что она лопнула у него в руке. Чай вперемешку с кровью потек между пальцев, окрашивая алым роскошные рукава, но величественное лицо по-прежнему оставалось каменным, как будто принц не чувствовал ни малейшей боли.

Юэ Цинь в замешательстве почесал затылок.

К ночи шум постепенно утих.

Мужун Цзинхэ метался по комнате взад и вперед, как зверь в клетке. В голове его то и дело всплывал ослепительный свадебный образ Мэй Линь, и то, как она смотрела на Цин Яня, и какой сияющей улыбкой она одарила Юэ Циня. За всю церемонию она так и не удостоила Мужун Цзинхэ своим взором. И когда глаза их случайно встретились, в ее взгляде не было ни радости, ни упрека, словно она относилась к нему так, как к зевакам вокруг. Когда же она смотрела на Цин Яня, то в глазах читалась неприкрытая нежность.

Он никогда не подозревал, что ее равнодушие станет для него невыносимым. Ему было невдомек, что до сегодняшнего дня взгляд этой женщины всегда следовал за ним. Даже несмотря на то, что он посоветовал ей отвар, лишивший ее дара речи, даже когда он ударил ее на глазах у Муе Ломэй, она никогда не сводила с него глаз. Но только до сегодняшнего утра… Отныне они стали чужими.

Отныне мы чужие…

Необъяснимое бешенство вспыхнуло в нем от этих слов, сдавливая сердце болью. Согнувшись, Мужун Цзинхэ оперся одной рукой о стол у окна, другую прижал к груди.

Отныне мы чужие. Эти слова снова и снова звучали в его голове, а перед глазами возникал нежный и робкий взгляд Мэй Линь, которым она одарила Цин Яня. Мужун Цзинхэ показалось, что сердце сейчас разорвется на части. Он смахнул предметы, стоявшие на столе, и, подняв глаза, внезапно заметил пышно цветущую сливу. Яркие, как языки пламени, цветы эффектно контрастировали с ночным снегом – бесподобная красота. Его ярость вспыхнула с новой силой. Не в силах сдержаться, он ударил кулаком рядом с окном. Раздался треск, и прекрасные цветущие ветви посыпались в снег, перемешанный с грязью.

– Что, сожалеешь? – послышался голос Муе Ломэй. В его холоде угадывалась едва уловимая обида.

Мужун Цзинхэ застыл на месте, не глядя на нее, и не ответил.

– Цзинхэ, ты сожалеешь, так ведь?

Муе Ломэй все же потеряла самообладание. Она не верила, что его сердце могло измениться – по крайней мере, отказывалась верить в то, что он мог влюбиться в эту трусливую женщину. Он провел эти пять лет в окружении красавиц, среди которых были поистине ослепительные, но ни к одной не испытывал настоящих чувств. Он ведь все время ждал ее, Муе Ломэй… Как же его чувства могли перемениться всего за пару месяцев? Да еще из-за той, что когда-то шпионила за ним и чуть не погубила его?

Мужун Цзинхэ медленно перевел взгляд на женщину, за которой он так долго гнался, забыв о гордости. Он видел тень горечи на ее неизменно высокомерном лице и беспокойство в завораживающих глазах. Но теперь, когда он смотрел на нее, в его сердце царила странная тишина.

– Ван никогда не сожалеет о содеянном, – равнодушно ответил он. – Уже ночь, тебе пора отдыхать.

С этими словами он развернулся, схватил накидку и направился к выходу.

– Разыщи Цин Яня, мне нужно ехать, – бросил Мужун Цзинхэ, шагнув на свежевыпавший снег и полностью игнорируя Муе Ломэй, все еще стоявшую у окна. Приказ был обращен к бесшумно следовавшему за ним телохранителю. Тот изумленно замер, однако возражать не посмел и быстрым шагом направился во двор к новобрачным.

Цин Янь оказался самым несчастным женихом, которого когда-либо видели небеса. В свою первую брачную ночь он был вынужден сопровождать господина, таскаясь по улицам. Будь это действительно срочное дело – еще куда ни шло. Но нет! Принц решил проверить, все ли в порядке в Цзинбэе, а заодно где-нибудь позавтракать.

Когда они вернулись во дворец, было уже около шести утра, и во дворе кто-то занимался работой. Цин Янь хотел было вернуться к себе, чтобы умыться и переодеться, но Мужун Цзинхэ предложил сделать это у него. На самом деле для удобства у Цин Яня была комната и в среднем дворе, но после женитьбы ему полагалось отдельное жилье.

Цин Янь прекрасно понимал, что изводило его господина, но он и сам был недоволен. Впрочем, слуга сделал вид, что ничего не замечает, сохраняя обычное бесстрастное выражение лица.

– Если я сейчас не вернусь, А-Мэй начнет волноваться. Позвольте мне предупредить ее – и я буду в вашем полном распоряжении. – Он выделил голосом последние слова, а сам подумал: «Вы, безусловно, мой господин, но не следует отнимать у подчиненного свадебные дни».

А-Мэй… У Мужун Цзинхэ дернулась бровь, в сердце вспыхнуло недовольство, которое он не мог выплеснуть, и лицо его исказилось в страшной гримасе.

Цин Янь только опустил глаза.

Мужун Цзинхэ гневно уставился на него, но в конце концов сдался и махнул рукой. В свои покои он вернулся в одиночестве. Только когда служанка принесла ему горячей воды, чтобы умыться, он обнаружил, что в его ладонь все еще впиваются осколки. Не доверяя служанке, он сам вытащил каждый из них, несмотря на кровотечение. Вдруг перед ним снова возник образ Мэй Линь – в ярко-красном свадебном наряде, с пленительной улыбкой на губах. И боль от осколков стала совсем нестерпимой. Наскоро обмотав руку тканью, он вошел во внутренние покои, взял карту Даяня и сопредельных государств и, пытаясь отогнать тревожные мысли, принялся изучать ее.

До Нового года оставалось чуть больше месяца. Стояли лютые морозы, и в сердцах воинов росло желание вернуться домой. Если боевые действия затянутся, Даянь окажется в опасности.

Когда зашел переодевшийся Цин Янь, Мужун Цзинхэ уже принял решение.

– Сегодня отправляемся в столицу? Но когда же свадьба с генералом Муе? – удивился Цин Янь. Он был уверен, что все хитрости господина направлены лишь на то, чтобы заполучить в жены Ломэй. И вот, когда цель достигнута, принц вдруг собирается в столицу просить императора отправить его в наступление.

Слово «свадьба» неприятно кольнуло Мужун Цзинхэ. Он уставился на Цин Яня и недовольно ответил:

– Ее родные в столице – там и проведем церемонию.

Цин Янь, сохраняя невозмутимое выражение лица, все же не поверил словам господина.

– О-о, – только и произнес он, почтительно склонив голову, а затем удалился, чтобы подготовиться к отъезду.

Мужун Цзинхэ окликнул его, но на миг замешкался. Цин Янь уже начал терять терпение, и его брови непроизвольно поползли вверх.

– Ты только женился на… кхм… Слишком долгая разлука с ней нежелательна. Возьми ее с собой, – как ни в чем не бывало проговорил Мужун Цзинхэ, хотя слово «супруга» сказать не получилось.

Цин Янь изъявил согласие вежливым поклоном. Но когда он отвернулся, чтобы уйти, на лице его появилось растерянное выражение: «Господин, как же вы смеете так явно тосковать по жене вашего слуги?»

От новости о возвращении в столицу Мэй Линь стало немного не по себе. Она хотела увидеть Цзинбэй во втором месяце и боялась, что теперь упустит эту возможность. Но отныне она жена Цин Яня, и, хотя они не пили вино в знак преданности и не связывали волосы как символ единения[32], формально они – одна семья, и ей следует быть рядом с ним. В итоге она не стала возражать и без промедления начала готовиться к отъезду.

Собирать, впрочем, было особо нечего – всего несколько нарядов. Сжимая в руках узелок, она вместе с Цин Янем вышла из покоев, где они провели лишь один вечер. За дверью их ожидал рослый человек.

Ему было чуть больше тридцати. Лицо его казалось отталкивающим, однако ясные глаза излучали простодушие и надежность. Мэй Линь прищурилась и поймала его уклончивый взгляд. Ей почудилось, что она уже где-то его видела. Пока она размышляла об этом, мужчина церемонно поклонился.

– Госпожа, – произнес он.

В голове у нее мелькнула догадка, и глаза округлились от изумления.

Мертвяк? Мертвяк! Она схватила его за руку, но, поскольку не могла говорить, лишь широко улыбнулась, излучая радость. Она никак не ожидала, что встретит его здесь. Оказывается, он все это время жил неплохо – окреп, перестал горбиться и теперь выглядел гораздо моложе.

Мертвяк сначала испуганно съежился, но, увидев ее восторг, тоже рассмеялся, а затем украдкой взглянул на мрачного Цин Яня, стоявшего рядом.

– Ты зачем пришел? – обычно бесстрастный, Цин Янь почему-то хмурился.

Мэй Линь почувствовала между ними странное напряжение и, связав это со вчерашними событиями, призадумалась. Видя, как Мертвяк чешет голову, не зная, что ответить, она решила помочь ему, поэтому подтолкнула к Цин Яню и жестами попросила взять его с ними.

– Нельзя, господин не позволит, – сразу отказал Цин Янь, перекладывая ответственность на Мужун Цзинхэ.

Лицо Мертвяка омрачилось. Цин Янь холодно отвернулся, избегая его взгляда.

Мэй Линь не поверила ему. Она никогда не совала нос в чужие дела, но Цин Янь для нее теперь как родной. Если Мертвяк стал ему близким другом, почему они должны разлучаться?

Она взяла Цин Яня за руку, и, обернувшись, тот увидел, как на него умоляюще глядят две пары глаз. От такого у него даже голова заболела.

– Ладно, собирайся, да побыстрее. Если не успеешь, пеняй на себя, – раздраженно пробормотал он.

Радостный Мертвяк помчался собираться, а Цин Янь вздохнул:

– А-Мэй, ты…

Мэй Линь склонила голову и поглядела на него с невинной улыбкой, от которой его сердце дрогнуло. Наверное, и он сам, и его господин слишком усложняют жизнь себе и другим, причиняя страдания тем, кто ко всему относится проще.

Цин Янь всегда знал, что Мэй Линь очень умна: когда нужно, ведет себя скромно и тихо, но при этом всегда готова подольститься – впрочем, без заискиваний. Раньше ему казалось, будто она всегда просчитывает каждый шаг, как и они с господином. Но вчера во время церемонии, когда Мэй Линь посмотрела на него, он вдруг понял: на самом деле она проста. Она лишь яснее других знает, что ей по силам удержать, – и дорожит этим вдвойне.

– Пойдем, не заставляй господина ждать. – Цин Янь улыбнулся и, взяв ее за руку, повел за собой.

Отныне он будет делать все возможное, чтобы она больше не страдала.