Благородный гу содержал яд и был способен за короткое время увеличить внутреннюю энергию, причем безгранично. Тот, кто не знал боевых искусств, после заражения мог погрузиться в вечный сон – стать живым мертвецом. А тот, кто обладал определенными навыками, обычно чувствовал, что с телом что-то не так, и применял силу, пытаясь избавиться от яда, – но это запускало такой всплеск внутренней энергии, что меридианы разрывались, не выдерживая нагрузки, а тело превращалось в прах.

Поэтому Плешивый считал, что случай Мэй Линь – настоящее чудо. Когда он узнал, что ее боевые навыки до этого были уничтожены, то сказал: беда обернулась благом.

Когда девушка жила в стенах Аньчана, в ее организм часто вводили различные яды, отчего у нее выработалась устойчивость – она даже в течение некоторого времени могла сопротивляться сверхсильному яду анчара. Яд благородного гу действовал иначе: он не был смертельным и не представлял великой угрозы. Когда он попал в ее тело, у нее еще не было внутренней энергии, и это не дало силе гу разрастись. Таким образом, между ней и этим паразитом установилось хрупкое равновесие.

Впоследствии благородный гу вернул энергию в ее меридианы – это было несложно, учитывая, что еще недавно она обладала боевыми навыками. Теперь по ее каналам текла новая внутренняя сила, совершенно непохожая на прежнюю. Но лекарь считал, что, если эту силу не взять под контроль, она окажется угрозой для жизни. Потом он добавил, что контролировать такую энергию ему не по зубам, так что Мэй Линь придется надеяться только на себя. Возможно, процесс напитывания нефрита энергией ци поможет ей найти решение.

Жажда жизни у Мэй Линь была куда сильнее, чем у обычного человека, так что она накрепко запомнила слова лекаря.

В полдень они начали напитывать нефрит. Мэй Линь ждало кресло с откинутой спинкой, покрытое толстой мягкой тканью, специальная подушечка, о которую можно было опереть руку, а также бамбуковое блюдце с нефритом и деревянная чаша.

Мэй Линь расположилась в кресле, накинула на себя теплое одеяло и, опустив левую руку на на подушечку, накрыла нефрит ладонью. В бамбуковом блюдце была полость, которая соединялась с деревянной чашей.

Лекарь сделал надрез на ладони Мэй Линь и помазал его неизвестным снадобьем. У девушки ручьем хлынула кровь, причем не сворачиваясь. Теперь кровь постепенно напитывала нефрит. Следуя указаниям Плешивого, Мэй Линь принялась гнать по меридианам внутреннюю энергию, которая стала непрерывно проникать в прожилки нефрита.

Час спустя зеленый нефрит стал кристально прозрачным, но при этом приобрел темно-красный оттенок. Плешивый поместил его в бамбуковую шкатулку, остановил кровь Мэй Линь и напоил ее странным по вкусу отваром, после чего она крепко заснула.

В полночь они вернулись к делу.

Они напитывали нефрит два раза в сутки: в полдень и в полночь. Только в это время Мэй Линь находилась в сознании – а остальное пребывала в полузабытьи. Вместо еды девушку поили отваром – она не съела даже зернышка риса.

Так прошло семь дней. Мужун Цзинхэ пытался проведать Мэй Линь, но Плешивый не пускал его, разворачивая у дверей. А вот Цин Яню он позволял войти. Лекарь не объяснял, почему впускал одного, а другого прогонял, что сердило Мужун Цзинхэ – теперь он посматривал на Цин Яня с недовольством и даже несколько раз накричал на него. Цин Янь лишь разводил руками, но от визитов не отказался: ему нужно было следить за процессом, чтобы не допустить какой-либо неожиданности. После нескольких отказов Плешивого Мужун Цзинхэ решил больше к нему не ходить. Принцу обо всем докладывал Цин Янь, и, хотя тот всем видом показывал, будто ему нет до этих донесений никакого дела, в действительности Мужун Цзинхэ прислушивался к каждому слову слуги.

Как раз в это время лазутчики донесли, что армия на юго-западе находится в критическом положении. Благодаря необычной тактике Наньюэ Муе Ломэй понесла большие потери и после трех поражений подряд отступила к Цинчэну. Сановники при дворе императора были в смятении – некоторые даже подали прошение о мире и переносе столицы. В итоге император Янь послушал совета министра Ю и издал указ, в котором призывал Мужун Цзинхэ вернуться в столицу для обсуждения плана разгрома врага.

Мужун Цзинхэ ответил императору, что проходит важный этап лечения и отлучиться не может, также намекнув, что Муе Ломэй может заменить старый ветеран армии «Цан дао» Ян Цзэсин. А своим людям принц одновременно приказал усилить разведку на юго-западной границе: нужно было в кратчайшие сроки выяснить, какие у полководцев противника тактики, влияние в армии и черты характера, а также в подробностях узнать, почему Муе Ломэй потерпела поражение.

После того как Цанчжун-ван бесследно исчез, его воины рассредоточились по разным отрядам и встали под знамена других военачальников. Только одна ветвь, возглавляемая его потомками, затаилась в уединении в дикой местности. Позже этих людей рекрутировали, и они назвали себя не «Бин дао» – «Путь воина», как прежде, а «Цан дао» – «Путь скрытности». Солдаты «Цан дао» были искусны в военном деле – когда-то они совершили бесчисленное количество подвигов и стали мощной опорой империи. Однако они сохраняли свою независимость и недолюбливали чужаков. Императорский двор неоднократно пытался поставить над ними своих командиров, но сталкивался с таким сопротивлением и неподчинением, что в итоге оставил эти попытки.

С начала правления нынешней династии приграничных конфликтов стало на порядок меньше, а с появлением таких выдающихся полководцев, как Мужун Цзинхэ, в воинах «Цан дао» больше не было нужды. Им урезали жалованье и доставляли все меньше продовольствия, отчего ряды их совсем поредели. Однако в сердцах старых генералов Даяня армия «Цан дао» навсегда осталась символом мощи империи.

Только Ян Цзэсин был уже стар, к тому же его воины уже несколько десятилетий не оттачивали свои навыки на полях сражений. Не утратили ли они прежнюю боевую силу?

Любуясь красными цветами сливы за окном, Мужун Цзинхэ дрожащими пальцами зажал белый камень и, даже не переведя взгляда на доску, уверенно поставил его посреди черных камней. Свирепые черные противники должны были вот-вот победить, но тут белые, почти окруженные, в один ход захватили всю территорию в три чи.

Мужун Цзинхэ нахмурился и почувствовал, что терпение у него лопнуло. Он оттолкнул доску и оперся на оконную раму. Какая же неинтересная игра! И почему она целыми днями проводила за игральной доской? Лучше уж путешествовать. Когда он поправится, то обязательно возьмет ее в Наньюэ или в Сиянь.

Пока он предавался своим фантазиям, вошел Цин Янь, держа в руках бамбуковую шкатулку с черным камнем внутри. За Цин Янем следовал Плешивый.

Когда они подошли ближе, то стало понятно, что камень на самом деле красный – он казался черным лишь из-за насыщенности своего цвета. Внутри он был прозрачным, и в глубине виднелись более темные прожилки, по которым как будто что-то циркулировало.

Мужун Цзинхэ сразу догадался, что это тот самый меридиановый нефрит, но принц даже не шелохнулся. Он знал, почему они пришли, – наверное, поэтому сердце его не волновалось.

– Я наконец могу ее увидеть? – холодно спросил он.

Если бы не умения этого лекаря – принц давно выставил бы его вон.

Плешивый посмотрел на него, коснулся трубкой нефрита в руках Цин Яня и с усмешкой сказал:

– Что-то вы, важные люди, не так догадливы, как мы, бедняки. Господин, ведь ясно…

Мужун Цзинхэ слегка изменился в лице.

Цин Янь, почуяв неладное, тут же поспешил вмешаться:

– Господин, Мэй Линь только что выпила лекарство, сейчас она спит. Разве не лучше пока начать ваше лечение? А я тем временем распоряжусь, чтобы ее переместили сюда.

Слуга встал между ними и загородил собой друг от друга.

– Ну, если господину хочется забрать жизнь этой глупышки, то перемещайте, перемещайте! – Плешивый и бровью не повел, когда Цинь Янь его прервал, но, услышав эти слова, мигом пришел в ярость.

– Достопочтенный лекарь… – повернулся к нему Цин Янь, желая узнать, почему же Мэй Линь нельзя переместить.

Лекарь замахал руками и нетерпеливо сказал:

– Перемещайте, раз хотите. Пусть будет по-вашему… Так или иначе, я вижу, что чужие жизни для вас игрушки.

Цин Янь застыл в смущении.

– Пусть так, – решил Мужун Цзинхэ. Он немного помолчал и голосом, в котором не было и тени недовольства, произнес: – Когда ван сможет ходить – сам пойдет и проведает ее.

Цин Янь вздохнул с облегчением: не придется больше изворачиваться между ними.

Прошло два дня. После долгих снегопадов метель наконец утихла. Сквозь толстые облака пробивались солнечные лучи, освещая белоснежные крыши и стены. В золотистом сиянии красные цветы сливы во дворе выглядели особенно трогательными.

Отодвинув плотную дверную занавеску, Мужун Цзинхэ быстрым шагом вышел из покоев. Цин Янь поспешил за принцем, готовый набросить ему на плечи синюю накидку, отороченную беличьим мехом.

Мужун Цзинхэ от нетерпения хотел избавиться от нее, но Цин Янь взмолился:

– Солнце так ярко светит только в самые холодные зимние дни. Господин, вы только поправились, и вам следует быть очень осторожным. К тому же у Мэй Линь…

– Ладно, ладно.

Мужун Цзинхэ прервал его надоедливую болтовню, поправляя накидку на ходу. Цин Янь успокоился.

Дворец был невелик: идя быстрым шагом, они в мгновение ока очутились в боковом дворе.

Плешивый с трубкой в зубах сидел у огня. Одну ногу он закинул на другую и, казалось, дремал. Напротив сидела женщина средних лет с густо нанесенными румянами и, перебирая струны сяньцзы[25], напевала народную песню Цзинбэя.

От увиденной сцены лицо Мужун Цзинхэ помрачнело. Он скользнул по незнакомке холодным взглядом, но ничего не сказал.

– О-о! По бодрому виду принца могу предположить, что он полностью поправился. Радость-то какая! Поздравляю! – с улыбкой воскликнул Плешивый, увидев вошедших, однако не поднялся, а только махнул трубкой в знак приветствия.

Женщина, услышав слово «принц», тут же прекратила петь и рухнула на колени.

– Все благодаря вашему искусству, достопочтенный лекарь, – притворно улыбнулся Мужун Цзинхэ и, не удостоив женщину взглядом, прошел во внутренние покои.

Цин Янь задержался, чтобы обменяться с лекарем любезностями, затем разрешил женщине продолжить, а потом, проводив принца, остался ждать снаружи внутренних покоев.

Мужун Цзинхэ вскоре вышел оттуда, неся на руках тщательно укутанную в его накидку Мэй Линь.

– Я забираю Мэй Линь с собой. Целитель, вы можете оставаться здесь, сколько пожелаете. Если что-то понадобится, просто попросите об этом прислугу. – Стараясь не тревожить спящую Мэй Линь, принц говорил тише, а голос его звучал несравнимо мягче.

Плешивый не собирался ему препятствовать – только махнул рукой:

– Ясно. Забираете – и хорошо. А то я тут песенками не могу насладиться как следует.

Мужун Цзинхэ покосился на женщину, которая исполняла песни так громко, что ее было слышно за пределами двора. Он подумал, что в словах Плешивого есть скрытый смысл, но не придал этому значения, слегка кивнул и, прижимая к себе Мэй Линь, вышел.

Принц принес девушку в свой двор и уложил в личных покоях. Глядя на ее бледное безмятежное лицо, он почувствовал, как его беспокойное сердце понемногу замедляет свой бег.

Мэй Линь потеряла огромное количество крови, поэтому уже долго спала крепким сном, редко приходя в сознание. Оставалось только ждать – и думать, как восполнить кровопотерю.

В полдень – возможно, по привычке – она наконец открыла глаза и заметила, что обстановка вокруг другая. Когда она почувствовала неповторимый запах Мужун Цзинхэ, то вконец растерялась.

В это время принц стоял у стола и изучал карту Наньюэ, переданную его людьми. Услышав шорох, он обернулся и увидел рассеянно уставившуюся на него Мэй Линь. Не в силах сдержать радость, он бросился к кровати, подхватил девушку на руки и, убедившись, что ладони у нее теплые, наконец успокоился.

– Как же долго ты спишь! Еще немного – и пропустила бы обед, – с улыбкой сказал он и тут же распорядился принести еду.

Мэй Линь не могла поверить, что это уже не сон: она никогда не видела Мужун Цзинхэ таким одухотворенным – и таким прекрасным, что захватывало дух. Через мгновение он в некотором недоумении ущипнул ее за щеку, и та наконец пришла в себя. Девушка уже хотела сказать, что сперва ей нужно привести себя в порядок, но осознала, что все еще не может говорить. Она ощутила мимолетную грусть, но тут же отогнала ее и жестом показала, что хочет умыться и причесаться.

Взгляд Мужун Цзинхэ слегка потускнел, но потом принц улыбнулся:

– Давай я тебе помогу.

После этого он приказал слугам принести горячей воды. Он сам отжал платок и аккуратно протер ей лицо и руки, затем помог почистить зубы солью и прополоскать рот. Потом он перенес ее на кресло прямо напротив ростового зеркала и начал расчесывать волосы.

– Женского туалетного столика у меня нет – придется так, – пояснил принц.

Обычно он был резок и грубоват, но сейчас движения его оказались нежными – он старался расчесывать, не причиняя боли.

Мэй Линь посмотрела на них обоих в зеркале, затем перевела взгляд на его улыбающееся лицо и сама расплылась в улыбке. Если бы она могла говорить, то непременно сказала бы, что ей не нужен никакой туалетный столик – ведь так хорошо здесь, сейчас, перед этим зеркалом, в котором они отражаются вместе.

Девушка впервые увидела, как они вдвоем выглядят со стороны. Ее опечалило, какой худой и бледной она стала. Кажется, теперь она ужасно некрасива. Он же, напротив, сиял ослепительной красотой.

При этой мысли она слегка опустила веки, отвернула голову и уткнулась лицом ему в грудь. Лучше не смотреть на то, какая огромная между ними разница. Сердце ее сдавило невыносимой болью.

Мужун Цзинхэ на мгновение замер, перестав расчесывать волосы, а затем тесно прижал Мэй Линь к груди. Хотя она не могла говорить, он все равно ощутил ее печаль.

Мгновение спустя на лице Мэй Линь заиграла улыбка. Девушка снова выпрямилась и знаком попросила его продолжать.

Этот мужчина… он… Оказывается, он может быть таким чутким, если пожелает.

После того как Мэй Линь перебралась к нему, Мужун Цзинхэ никуда не выходил из покоев и все свое время проводил с ней. Он больше десятка дней никого не принимал, а еду им приносил лично Цин Янь.

Была вьюга, снег валил крупными хлопьями, а окна и двери были заперты наглухо. Но пол в комнате подогревался, поэтому здесь было тепло, как летом. Мэй Линь полулежала на кушетке и стежок за стежком вышивала мешочек для благовоний. Вдруг снаружи поднялся шум. Девушка замерла и прислушалась.

Через мгновение в дверь постучали – это был Цин Янь.

– Прибыла генерал Муе. Я задержу ее. Что бы ни случилось – не выходи.

Он не стал дожидаться ответа Мэй Линь и ушел, плотно закрыв за собой дверь.

– У принца сейчас полуденный сон, я не осмелюсь потревожить его, – послышался за окном спокойный, уверенный голос Цин Яня. – Генерал Муе, вы проделали долгий путь и наверняка устали. Может, отведаете горячего супа и отдохнете? Когда господин проснется, я сразу же вам доложу.

Мэй Линь поднялась на кушетке и выглянула в щель в окне, смутно различив несколько стройных силуэтов в темно-красных и белых одеждах. Она попыталась рассмотреть людей получше, но ничего не вышло. Сдавшись, девушка снова села на кушетку и вернулась к рукоделию, настороженно прислушиваясь к голосу, который так давно не слышала.

– Да сколько времени-то уже! – злилась Муе Ломэй. – До каких пор он собирается спать? Прочь с дороги, никчемный раб! Сама пойду и разбужу его – посмотрим, что он сможет мне сделать!

Сочтя ее поведение несколько забавным, Мэй Линь слегка улыбнулась. Она ощутила, как внутренняя энергия плавно и беспрепятственно проходит по меридианам, и совершенно успокоилась. Даже если ей действительно не повезет и придется столкнуться с генералом лицом к лицу, у нее будет возможность себя защитить.

– Здоровье господина едва восстановилось. Он все еще слаб, и лекарь строго наказал ему спать днем. Простите, мне очень неловко, но я не могу выполнить ваш приказ.

В голосе Цин Яня было заметно некоторое возмущение: он, безусловно, раб, но обращаться к нему подобным образом может только Мужун Цзинхэ. Муе Ломэй же не имела такой привилегии.

Лицо Муе Ломэй потемнело. Даже принц ей время от времени уступает – а тут ей чинит препятствия какой-то ничтожный слуга! Как она может проглотить такое унижение? Одним движением выхватив висевший на поясе меч, она направила его в сторону Цин Яня. Пусть Муе Ломэй стояла внизу лестницы, а Цин Янь наверху, ей ничто не мешало уверенно напирать на него.

– Если не пустишь – я окроплю землю твоей кровью, – ледяным тоном сказала она и тут же выкрикнула: – Мужун Цзинхэ, если ты немедленно не выйдешь, я лично убью твоего любимого раба!

Обычно невозмутимый Цин Янь слегка изменился в лице, и пальцы его руки, висящей у бедра, незаметно согнулись, образуя фигуру змеи.

Из покоев тут же раздался ленивый голос Мужун Цзинхэ:

– Цин Янь, почему ты не пропускаешь ко мне генерала Муе? – Принц громко зевнул и продолжал: – Раз генерал Муе не желает отдыхать – зачем ты ее принуждаешь? Очень невежливо с твоей стороны.

Напряжение Цин Яня вмиг спало. Он принял свойственный ему учтивый вид, отступил в сторону и слегка поклонился.

– Прошу, генерал, – бесстрастно сказал он, однако извинений за свое поведение не принес.

Муе Ломэй презрительно фыркнула, а затем приказала своим спутницам, облаченным в красную одежду и державшим оружие, ждать снаружи. Она взяла с собой только одну красивую девушку в белой накидке из песца и вместе с ней вошла внутрь. Красавица в белом держала в руках огненно-красного зверька. Конечно же, это была Ай Дай.

Цин Янь подозвал служанок, чтобы те приняли накидки у обеих женщин, стряхнули снег с волос и одежды, а затем подали горячий суп.

Мужун Цзинхэ, похоже, едва проснулся: он стоял у кровати в белой нательной одежде и непрестанно зевал, а Мэй Линь в этот момент надевала на него халат-чанпао. Вскоре он наконец вышел во внешние покои, шаркая домашними туфлями.

Даже заспанный и зевающий, выглядел он куда лучше, чем прежде, и у обеих женщин заблестели глаза. Мэй Линь выходить не стала – она вернулась к себе на кушетку и продолжила вышивать. Ей не хотелось лицом к лицу сталкиваться с Муе Ломэй – несложно догадаться, кто в таком случае больше пострадает.

– Садитесь! – улыбнулся Мужун Цзинхэ и указал на стулья с толстыми подушками, а потом и сам уселся.

Женщины продолжали стоять, но он, не придавая этому значения, спросил:

– Говорят, сейчас идут напряженные военные действия. Как же генерал Муе сумела найти время, чтобы посетить мой отдаленный и холодный Цзинбэй?

– Тебе еще хватает наглости так говорить? Если бы не ты, меня никогда не отозвали бы в столицу! Разве ты не знаешь, что менять генералов на передовой – это тактический промах? – с ненавистью в голосе ответила Муе Ломэй, очевидно крайне недовольная этим обстоятельством.

Выражение лица Мужун Цзинхэ оставалось безразличным. Когда Муе Ломэй это заметила, внутри у нее вспыхнул огонь, готовый вырваться наружу.

Она подтолкнула Ай Дай вперед.

– Его величество приказал мне привезти тебе твою любимую женщину.

Застигнутая врасплох Ай Дай тут же повалилась на Мужун Цзинхэ. Лицо девушки мигом залила краска, она прошептала: «Господин…» – затем постаралась встать, но из-за того, что в руках держала зверька, подняться не сумела даже после двух попыток.

Мужун Цзинхэ посмеялся и, воспользовавшись случаем, притянул ее к себе, но взгляд его был устремлен на Муе Ломэй.

– Зачем же утруждать себя ради такого пустяка, генерал Муе? Я и сам мог бы послать за ней.

Муе Ломэй пристально посмотрела на него, а затем ее взгляд скользнул в сторону внутренних покоев, где находилась Мэй Линь.

– Сам мог бы послать… – с насмешкой повторила она. – Я смотрю, ты тут предаешься удовольствиям – не вспоминаешь ни о своем долге перед империей, ни о когда-то близких людях.

Мужун Цзинхэ, перебирая в руках волосы Ай Дай, проследил за взглядом Муе Ломэй. Мэй Линь как раз опустила голову, будто полностью погрузилась в вышивание и совсем не интересовалась тем, что происходит снаружи. Принцу стало не по себе. Он позволил Ай Дай встать, а затем крикнул стоявшему снаружи Цин Яню:

– Проводи Ай Дай на задний двор, пусть отдохнет.

На лице девушки отразилось разочарование, но сказать она ничего не посмела – лишь почтительно поклонилась и последовала за Цин Янем.

В покоях остались трое. Муе Ломэй закрыла дверь, а потом, указывая на Мэй Линь во внутренней комнате, тихо спросила:

– Почему она еще жива?

Каждый при дворе знал, что Мэй Линь – шпионка, подосланная Мужун Сюаньле. Это из-за нее правитель Цзинбэя получил тяжелое ранение. Вот почему император велел разыскивать ее по всей стране.

Мужун Цзинхэ рассмеялся и холодно парировал:

– С чего бы ей не жить?

Муе Ломэй нахмурилась.

– Цзинхэ, не валяй дурака. Знаешь, что будет, если император узнает, как замечательно она устроилась у тебя в Цзинбэе?

Тон ее был строгим, но в голосе звучала искренняя забота, отчего выражение лица Мужун Цзинхэ несколько смягчилось.

– Мэй Линь, возвращайся к себе, – громко сказал он, не желая, чтобы та слышала дальнейший разговор.

Мэй Линь крепко сжала мешочек для благовоний, и игла случайно вонзилась в кожу, заставив ее содрогнуться от боли. Она подумала, что живет здесь уже давно и ее комната наверняка промерзла. Лучше сейчас пойти посидеть у Плешивого. С этими мыслями она вышла из внутренних покоев, почтительно поклонилась и направилась к выходу.

– Постой! – вдруг окликнула ее Муе Ломэй.

Женщина-генерал шагнула к Мэй Линь и выхватила у нее из рук незаконченное рукоделие – розовый мешочек для благовоний с вышитым иероглифом «Цзин». Не сдержав холодной усмешки, она швырнула его в Мужун Цзинхэ.

– Это она для тебя старается. Гляди, какая искусница.

Мужун Цзинхэ осмотрел мешочек и рассмеялся:

– Я бы сказал – какая безвкусица.

Принц кинул мешочек в стоящую рядом жаровню, и его в мгновение ока охватили языки пламени.

Мужун Цзинхэ взглянул на ошеломленную Мэй Линь, которая не сводила глаз с жаровни, и равнодушно сказал:

– Я бы с такой вещицей не смог появиться на людях. Не нужно их делать.

Полы в покоях подогревались, поэтому жаровня была не нужна, но Мэй Линь попросила Цин Яня специально принести ее сюда, чтобы иногда можно было запечь батат.

Когда мешочек полетел в огонь, Мэй Линь тут же подумала: зря она попросила поставить здесь жаровню. Затем ее мысли перенеслись к Муе Ломэй. Если бы та не выхватила мешочек, Мужун Цзинхэ не стал бы кидать его в огонь, даже если бы он ему не понравился. И Мэй Линь оставила бы его себе.

Девушка почувствовала, как внутри закипает гнев, еще когда Муе Ломэй только появилась на пороге. Сейчас от этих мыслей ярость становилась все сильнее, сердце болезненно сжалось, а в голове стало пусто. Хотелось выплеснуть чувства наружу.

Раздалось два шлепка. Очнулась Мэй Линь от острой боли – горели щеки и лоб. Она поняла, что упала на пол, а по лицу ее струится что-то холодное.

Непонятно, когда Мужун Цзинхэ успел встать со стула, но он стоял, заслонив собой Муе Ломэй. Его лицо пылало от злости, а взгляд был ледяным. Из-за плеча его выглядывала Муе Ломэй – левая щека покраснела, в глазах недоумение.

Наверное, Мэй Линь во время приступа гнева ударила Муе Ломэй, а за это Мужун Цзинхэ ударил ее саму. Пожалуй, так и было… Да, так и было.

– Вон! Не попадайся больше мне на глаза! – Мужун Цзинхэ указал на дверь, тут же повернулся к ней спиной и с жалостливыми глазами бросился к Муе Ломэй.

Мэй Линь не думала, что сможет улыбнуться в этой ситуации, но все-таки улыбнулась – так, что губам и лбу стало еще больнее. Когда она поднялась, у нее потемнело в глазах. Девушка ухватилась за какой-то предмет, чтобы не упасть, немного подождала и, придя в себя, медленно направилась к выходу. Позади звучали нежные слова утешения, адресованные другой женщине. И что удивительно, в сердце Мэй Линь не было печали. Казалось, все силы разом покинули ее тело. Ноги подкашивались.

– Цин Янь, живо к лекарю! – откуда-то издалека раздался голос Мужун Цзинхэ, полный боли и тревоги.

У Мэй Линь зазвенело в ушах, и, не заметив под ногами пустоты, она оступилась и полетела головой вниз.

В лицо девушке ударил холодный ветер со снегом, глаза застелило снежной пеленой, и она больше ничего не видела. Руки ее инстинктивно искали какую-то опору, но потом она протерла глаза – и не увидела вокруг ничего, кроме белой мглы. Видимо, пытаться бессмысленно. Она зажмурилась и провалилась во тьму.

Пульсирующая головная боль не давала покоя даже во сне. Сквозь закрытые веки пробивался тусклый мерцающий свет. Кто-то рядом говорил, но слов было не разобрать. Затем на лицо капнуло что-то холодное и потекло по вискам. Стало больно – она содрогнулась всем телом и резко открыла глаза.

Первое, что увидела Мэй Линь, это бесстрастное лицо Цин Яня. Тот, заметив, что она пришла в себя, растерялся, а затем несколько смущенно покосился на фарфоровый пузырек у себя в руке. Он случайно плеснул слишком много средства на лицо – знал, как сильно оно жжется.

Но его смущение длилось недолго, и вскоре он обрел свой обычный бесстрастный вид.

– Поживи у лекаря и лучше никуда не ходи, – тихо сказал он и вроде бы собирался уйти, но замешкался. – Рабам нужно просто терпеть. Ты сегодня поступила опрометчиво. Если бы господин не… – Но он не договорил, развернулся и вышел.

Мэй Линь проводила Цин Яня взглядом, а потом уставилась на старую поперечную балку с облупившейся краской. Наверное, Плешивый сейчас во внешних покоях – как обычно, греется у огня и посасывает трубку.

Подумав о словах Цин Яня, она невольно усмехнулась. Да, не зря он напомнил, что, как бы высоко ни ценил их Мужун Цзинхэ, они все-таки обыкновенные рабы. Нужно просто терпеть. А требовать ничего нельзя.

Мэй Линь понимала, что, если бы Мужун Цзинхэ не дал ей пощечину, Муе Ломэй выхватила бы меч. А может, ее постигло бы куда более суровое наказание.

Только холод в его глазах оказался страшнее любого меча. Сердце Мэй Линь покрылось льдом и, наверное, уже никогда не согреется.

Получается, он сердился на нее – ведь она подняла руку на дорогую ему женщину. Стоит ли сейчас благодарить его за то, что в порыве ярости он все же подумал о защите Мэй Линь?

Девушка прикрыла глаза ладонью, сделала два глубоких вдоха и одним движением поднялась с постели. Видимо, оттого что она встала слишком резко, а ци и кровь еще не восстановились, у нее потемнело в глазах, и она опять едва не упала.

Мэй Линь постаралась удержаться, вцепившись пальцами в одеяло, – а затем сбросила его с себя.

Она обмакнула палец в горячую воду и вывела на столе: «Уходим».

Плешивый замер с трубкой во рту, затем вытянул шею, чтобы проверить, закрыта ли дверь, и невнятно пробормотал:

– Тебя что, так избили, что ты умом тронулась?

Стояла жуткая стужа и к тому же глубокая ночь – конечно, он не понимал, с чего она вдруг решила покинуть дворец.

Мэй Линь покачала головой. В глазах ее читались ясность и твердость.

Если она не уйдет, Муе Ломэй воспользуется шансом и обязательно ей отомстит. А Мужун Цзинхэ… Когда у него были разорваны меридианы, Мэй Линь казалось, что она будет думать о нем всю жизнь. Но увидев, что он так легко швырнул в огонь мешочек для благовоний, в который она вложила столько души, она ясно осознала: нет, не будет. Да, она совсем не мастерица и раньше не делала таких мешочков – может, он и правда некрасивый. Но она ведь даже не собиралась дарить ему этот мешочек. Думала оставить себе.

«Я бы с таким не смог появиться на людях…»

Он ведь не только о мешочке говорил. Он имел в виду и Мэй Линь.

Она просто безымянная смертница из Аньчана, наложница во дворце принца, шпионка в розыске. Такая, как она, никогда не сможет быть рядом с ним. Мэй Линь и раньше понимала это, но все же любила его – что тут поделаешь? Теперь же, услышав от него эти слова, она не только испытала боль, но и осознала: где-то глубоко в душе у нее все это время жила пустая надежда.

Неужели она останется здесь, разрешая ему пользоваться собой, и будет и дальше наблюдать, как он нежничает с другими женщинами? Это под силу только святой.

Плешивый, видя ее решимость, снял меховую шапку и почесал голову.

– Ну, раз надо уйти – пусть. Только давай дождемся завтрашнего дня, а то мои старые кости не выдержат такого холода.

Да, наверное, он прав. Если выйдут в такой снегопад посреди ночи – обязательно навлекут на себя беду. Раз Муе Ломэй здесь, то Мужун Цзинхэ все время будет проводить с ней (тем более Мэй Линь он велел не попадаться на глаза), поэтому они с Плешивым в любой момент смогут незаметно уехать из Цзинбэя.

Мэй Линь хоть и была расстроена, но от этих мыслей все же несколько воспряла духом. Она кивнула в знак согласия и уже хотела пойти отдохнуть, как вдруг Плешивый ее окликнул:

– Каша еще горячая. Поешь немного перед сном. – Он постучал трубкой по стоящему рядом с жаровней коробу с едой, а потом добавил: – А ты вообще осилишь дорогу в метель?..

Мэй Линь увидела фарфоровый короб с двумя стенками, между которыми лежали раскаленные угли. Внутри короба было два отделения: одно – с кашей, другое – с небольшими закусками. Когда девушка подняла крышку, над едой все еще вился пар.

Узнав, что лекарь ужинать не будет, Мэй Линь не стала церемониться – сразу взяла палочки и приступила к трапезе. Каким бы ни было ее настроение, от еды она никогда не отказывалась. Этому она научилась ради выживания еще в Аньчане. В ту пору одна черствая лепешка могла спасти жизнь.

– Эх, а я думал задержаться здесь немного, пожить в свое удовольствие, – вздыхал Плешивый. – Все-таки живу у принца во дворце – деревенским такое и не снилось.

Он сидел, опершись на спинку стула, и покачивался в нем, посматривая на ярко-красные тлеющие угли. В его жалобном голосе звучала досада, что раздражало Мэй Линь.

Девушка покосилась на Плешивого, проглотила закуску, а затем обмакнула конец палочки в воду и вывела на столе: «Зато здесь на солнце не посидишь».

Плешивый ничего не ответил, но прищуренные глаза загорелись. Да, как ни крути, а дома лучше.